Системный Друид. Том 3

Глава 8 Послание

Марта лежала на спине, среди жухлой травы и рассыпанных осенних листьев. Из разбитой губы сочилась тёмная струйка, растекаясь по подбородку. Волосы спутались, тёмный веер на жёлтой траве, перемешанный с землёй и обрывками листьев.

Её глаза были открыты. Широко, лихорадочно, зрачки расширены до предела, радужка превратилась в тонкое кольцо вокруг чёрных провалов, и в этих провалах горел нездоровый, масляный блеск, который я узнал мгновенно, даже без подсказки Системы.

Я присел рядом на корточки, положив ладонь ей на лоб. Кожа обжигала, влажная, горячая настолько, что пальцы рефлекторно отдёрнулись. Пульс под челюстью бился часто и рвано, мелкими толчками, как у зайца, зажатого в силке.

Система мигнула панелью.

Обнаружен экзогенный токсин: афродизиак растительного происхождения («Луговая искра»).

Концентрация в крови: высокая.

Симптомы: вазодилатация, гипертермия, спутанность сознания, подавление волевого контроля.

Прогноз: самостоятельное выведение за 4–6 часов при отсутствии осложнений.

Я убрал панель и перевёл взгляд на лицо Марты. Она смотрела на меня, и в затуманенных глазах медленно проступало узнавание, как проступает рисунок на мокром стекле, когда протираешь его ладонью.

— Вик… — голос был сиплым, надломленным, со слезами и чем-то ещё, чем-то горячим и жадным, что лезло наружу помимо её воли. — Ты пришёл… я знала, что ты придёшь…

Её руки метнулись вверх, горячие пальцы вцепились мне в шею, стискивая с силой, которой в этом дрожащем теле быть не должно было. Марта потянула меня к себе, запрокидывая голову, открывая горло с бьющейся жилкой на шее, и её бёдра качнулись, нога закинулась мне на бедро, обхватывая, притягивая.

— Не уходи… — она шептала, и шёпот обжигал щёку горячим дыханием, от которого пахло травами и чем-то сладковатым, приторным. — Ты такой… я так хотела, чтобы ты… ты всегда… всегда был рядом…

Я перехватил её запястья и мягко отвёл от своей шеи. Пальцы Марты сопротивлялись, цепляясь за ворот моей куртки, за ремни, за всё, до чего дотягивались, но я удерживал их ровно, без рывка, без грубости, как удерживают раненого зверя, который бьётся от страха, принимая помощь за нападение.

— Марта, — сказал я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Ты отравлена. Зелье, которое тебе дали, оно искажает то, что ты чувствуешь. Это пройдёт, просто позволь тебе помочь.

Она замотала головой, тёмные пряди хлестнули по щекам, оставляя мокрые полосы.

— Нет, нет, ты не понимаешь… это я, это правда я… я давно хотела сказать… ты изменился, ты стал таким…

— Марта. Тихо. Послушай меня.

Она замолчала, и в наступившей тишине её дыхание казалось оглушительным, частое, рваное, перемежающееся мелкими всхлипами. Зрачки плавали, фокусируясь и расплываясь, и тело дрожало мелкой дрожью, от которой зубы непроизвольно постукивали.

Я отпустил её запястья и откинулся назад, садясь на пятки. Прикрыл глаза на секунду, перебирая варианты.

Дай-ка подумать…

В идеале нужен состав, который свяжет активные компоненты «Луговой искры» и выведет их через почки за пару часов. Пижма для связывания алкалоидов, имбирь как стимулятор метаболизма, листья бузины для детоксикации, вино как растворитель. Классическое противоядие из записей Сорта, рецепт номер девятнадцать, который я готовил дважды и оба раза на отлично.

Проблема в том, что пижмы у меня с собой нет. Как и имбиря. Как и вина. Рецепт был бесполезен без ключевых компонентов, а бежать за ними в деревню — означало оставить Марту здесь одну, в таком состоянии, рядом с двумя бессознательными авантюристами.

Другой вариант. Проще, грубее, но реалистичнее.

Усыпить. Мак, вороний глаз, чертополох. «Колыбельное зелье», шестой номер в моём списке, масляная основа. Мак я носил при себе всегда, три порции в пузырьке за пазухой, на случай, если придётся обездвижить раненого зверя или снять болевой шок. Чертополох сушёный, горсть в боковом кармане котомки, собранный на прошлой неделе. Вороний глаз, последняя щепотка в берестяной коробочке, которую я таскал «на всякий случай» с тех пор, как Торн показал мне подземную мастерскую.

Масла нет. Вода из фляги подойдёт для быстрого раствора, если растереть компоненты в пыль и дать настояться пять минут. Эффективность просядет процентов на двадцать по сравнению с масляной основой, но для девушки весом килограмм в пятьдесят, вряд ли больше, этого хватит.

Я вытащил из котомки ступку, фляжку и компоненты. Руки работали быстро, механически, пока голова считала пропорции. Три щепотки мака, растёртого в мельчайший порошок. Щепотка чертополоха, размолотого в пыль. Четверть щепотки вороньего глаза, самая малость, потому что в чистом виде он был ядовит, а доза для невысокой девушки должна быть крохотной.

Порошок ссыпал во флягу, взболтал, отсчитал про себя триста секунд — время, за которое активные вещества перейдут в воду.

Марта лежала рядом, уставившись на меня мутными глазами. Дрожь усилилась, кожа покрылась испариной, и жар, который я ощущал через ладонь, шёл волнами, нарастая и ослабевая, как прилив.

— Пей, — я приподнял ей голову, подсунув ладонь под затылок, и поднёс флягу к губам. — Маленькими глотками.

Она послушалась без сопротивления. Пила медленно, морщась от горького привкуса чертополоха, и каждый глоток давался с усилием, потому что горло перехватывало судорожными спазмами.

— Горько… — она закашлялась, капли раствора потекли по подбородку.

— Знаю, — мягко произнес я. — Допей.

Марта сделала ещё три глотка, потом отвернулась, зажмурившись. Я убрал флягу, уложил её голову обратно на траву и сел рядом, наблюдая.

Мак начал действовать через минуту. Дыхание Марты замедлилось, промежутки между вдохами растянулись, и дрожь в теле стала мягче, из судорожной превратившись в тёплое, вялое покачивание, какое бывает у человека, погружающегося в горячую ванну. Лихорадочный румянец побледнел, кожа утратила болезненный блеск, и напряжение в мышцах лица стало отпускать, разглаживая морщинки вокруг глаз и стиснутых губ.

— Вик… — голос тише, медленнее, слова наплывали друг на друга, как круги на воде. — Ты… хороший… я поняла… поняла только сейчас… Такой хороший… Я такая… дура…

Веки её опустились, поднялись, опустились снова. Зрачки сужались, мутный маслянистый блеск отступал, и сквозь него проступали обычные карие глаза Марты, усталые и растерянные.

— Ты… не такой, как они… ты настоящий… я… мне так жаль…

— Спи, — я проговорил, положив ладонь ей на лоб. Кожа под пальцами остывала.

— … полюбила… — прошелестели губы, и рот приоткрылся в полувыдохе, от которого фраза повисла в воздухе недосказанной.

Голова мягко качнулась набок, ресницы сомкнулись, и Марта замерла, погрузившись в сон, глубокий и ровный, как вода в лесном озере.

Я убрал руку с её лба и выдохнул.

Медленно, через стиснутые зубы, выпуская воздух из лёгких тонкой струйкой, пока давление в груди не ослабло. Пальцы мелко подрагивали, послебоевой тремор наконец добрался до рук. Я сжал кулаки, разжал, повторил трижды, загоняя дрожь обратно.

Ладно.

Я поднялся, стянул с себя плащ и укрыл Марту. Кабанья шкура была тяжёлой и тёплой, она укутала девушку от подбородка до щиколоток, и в сгущающихся сумерках Марта выглядела просто спящей, свернувшейся в бурый кокон посреди жухлой травы.

Потом наклонился, подхватил её под колени и лопатки и поднял. Тело Марты обмякло, голова запрокинулась, и тёмные волосы свесились к земле мокрой прядью. Она весила меньше, чем я ожидал, или тренировки последних месяцев наконец дали о себе знать, потому что нести её было вполне терпимо.

Я закинул Марту на плечо, перехватив поудобнее, и двинулся к деревне.

Какой бы змеей-интриганкой ни была эта девица, она точно не заслуживала того, что с ней пытался сделать Дейл.

Шёл я быстро, но осторожно, придерживая спящую на плече одной рукой и выбирая тропу по памяти, потому что сумерки уже загустели до состояния, когда корни и камни сливались с землёй.

Вересковая Падь встретила меня россыпью огней в окнах и запахом печного дыма. Я обошёл деревню по дуге, вдоль ограды, минуя освещённые участки и открытые дворы. Дом Марты стоял ближе к центру, двухэтажная бревенчатая изба с крыльцом, выходящим на улицу, и палисадником, огороженным низким забором из жердей.

Я подошёл со стороны огорода, перемахнул через забор, стараясь не задеть сухие стебли чеснока, торчавшие из грядки, и обогнул дом к крыльцу. Усадил Марту на верхнюю ступеньку, прислонив спиной к перилам. Голова её свесилась на грудь, волосы закрыли лицо тёмной завесой.

Стукнул в дверь один раз. Коротко, сухо, костяшками пальцев по дубовой доске.

Потом отступил за угол дома и присел за поленницей, сложенной у стены, где тень от навеса ложилась густой полосой.

Внутри загремели шаги. Тяжёлые, шаркающие, с характерным скрипом половиц, который выдавал грузного мужчину в домашних башмаках. Засов лязгнул, дверь открылась, и на крыльцо упал прямоугольник жёлтого света.

Мельник, отец Марты, стоял в дверном проёме, грузный, широкоплечий, в расстёгнутой рубахе, из-под которой виднелась загорелая шея с набрякшими венами. Его заспанное лицо перекосилось, когда он увидел фигуру на крыльце.

— Марта? Ты чего тут? Уснула, что ли?

Он нагнулся, подхватил дочь под мышки и приподнял. Голова Марты качнулась, губы разомкнулись, выпустив тихий, невнятный звук, и мельник втянул носом воздух, принюхиваясь. По тому, как дрогнули его скулы и побелели ноздри, я понял: он не учуял спиртного. Девчонка пахла травяным настоем, а её сон был слишком глубоким и ровным для обычного обморока.

Мельник подхватил дочь на руки, легко, как соломенный сноп, и развернулся к двери. Мгновение помедлил на пороге, обводя взглядом двор, палисадник, тёмную улицу за забором. Его маленькие глаза с подозрительностью шарили по теням.

Покров Сумерек работал как нужно. Моя фигура за поленницей оставалась пятном в темноте, неотличимым от стены и тени от навеса. Да и свой плащ я забрал, так что никаких следов не оставалось.

Мельник шагнул внутрь и закрыл дверь. Засов лязгнул.

Я выждал ещё минуту, прислушиваясь. За стеной загудели приглушённые голоса, мужской бас и женский, встревоженный. Потом скрип лестницы, хлопнула дверь на втором этаже, и дом погрузился в тишину.

Марта дома. В безопасности.

Я выпрямился и зашагал обратно, к ложбине.

Дейл и Коул все еще были без сознания. Дейл на спине, руки раскинуты, челюсть набухла багровым пятном от каменного кулака. Коул свернулся на боку, колени подтянуты к животу, лицо серо-зелёное. Оба дышали, ровно и глубоко, погруженные в бессознательность, из которой выплывут через несколько часов с головной болью и синяками по всему телу.

Я постоял над ними, оценивая вес. Дейл был тяжелее, мускулистый, жилистый, с плотной массой, которую дают годы тренировок с оружием. Коул легче, но длиннее, и его конечности болтались при каждом рывке, превращая транспортировку в борьбу с тряпичной куклой ростом с меня.

Я перехватил Дейла за ворот куртки, протащил его по траве к тропе, потом вернулся за Коулом. Оба оставляли на жухлой траве тёмные борозды от каблуков, и к тому моменту, когда я вытащил обоих на утоптанную дорожку, ведущую к деревне, руки горели от нагрузки, а рёбра ныли с удвоенной силой.

Вдоль тропы, в полусотне шагов от первых домов, стоял указательный столб. Бревно в полтора обхвата, вкопанное на развилке, с грубо вырезанными стрелками, указывающими направления: «Верескова Падь» налево, «Тракт» направо, «Мельница» прямо. Столб был старым, потемневшим от дождей и солнца, с глубокими трещинами в древесине, заполненными мхом. Каждый, кто входил в деревню или выходил из неё, проходил мимо.

Я привалил Дейла к столбу, усадив спиной к бревну. Голова парня свесилась на грудь, руки безвольно упали вдоль тела. Коула посадил рядом, плечом к плечу, привязав обоих верёвкой за запястья к железной скобе, вбитой в столб для крепления фонаря. Скоба была ржавой, но крепкой, и верёвка легла на неё ровными витками, привычным движением.

Два тела у столба, привязанные, бессознательные, с разбитыми лицами и порванной одеждой. Сами по себе, зрелище, которое заставит любого прохожего остановиться. Но этого мало.

Я достал нож.

Клинок блеснул в лунном свете, и остриё коснулось… дерева над головой Дейла. Кора поддалась легко, нож вошёл в древесину на глубину ногтя, и я провёл им горизонтальную линию, сантиметров пятнадцать, ровную и чёткую. А потом вторую. Две насечки, простые и внятные, прямо над макушкой авантюриста. Человек, умеющий читать лесные знаки, поймёт: здесь прошло лезвие, и прошло оно намеренно, оставив метку вместо того, чтобы оставить рану.

Над головой Коула я повторил то же самое. Две параллельные борозды в коре, аккуратные и ровные, на расстоянии ладони от макушки.

Отступил на три шага и оглядел результат.

Двое связанных парней, приваленных к столбу на развилке у входа в деревню. Над каждым, насечки от ножа. Послание для тех, кто умеет видеть, и намёк для тех, кто предпочитает понимать. Мог убить, выбрал оставить. Мог закончить, решил предупредить.

Я убрал нож, закинул плащ на плечи и ушёл.

Марта проснулась от солнечного луча, упавшего на лицо сквозь щель в ставнях.

Мать сидела рядом на кровати, прижимая к её лбу мокрую тряпицу. Запах ромашки и мяты висел в комнате, густой и привычный, запах лекарства, которым мать лечила её в детстве от простуд и горячек. Простыня была влажной от пота, ночная рубашка прилипла к телу, и каждое движение давалось тяжело, словно кости налились свинцом.

Память возвращалась рваными кусками, как осколки разбитого зеркала, каждый отражал свой фрагмент вечера, и ни один не складывался в цельную картину без боли.

Жар. Сладковатый порошок на языке, горький и вязкий, от которого горло сжалось в спазме. Пальцы Дейла на подбородке, крепкие, безразличные, как тиски. Мир, поплывший перед глазами, размазавшийся в горячее месиво из пятен и звуков. Холодная и мокрая трава под спиной. Рывок ткани. Боль в лице, от которой хрустнуло в скуле, и солёный привкус крови на губах.

Потом, другой голос. Ровный, спокойный, прорезавший жар и хаос с чёткостью ножа, вскрывающего нарыв.

«Марта. Ты отравлена».

Его лицо, склонённое над ней, тёмные волосы, упавшие на лоб, царапины на скулах от шиповника и каменной крошки. Руки, убравшие её пальцы от своей шеи мягко, без грубости, без отвращения. Запах трав, земли и кожаного плаща. Горечь зелья, которое он влил ей в рот, приподняв голову с такой осторожностью, с какой берут в ладони птенца, выпавшего из гнезда.

Он пришёл. Откуда-то из леса, из темноты, из своей непонятной жизни среди деревьев и зверей, появился в ложбине именно тогда, когда Дейл рвал на ней платье, и без колебаний сделал бы то, что хотел.

Она помнила свои слова. Помнила всё, что шептала, цепляясь за его шею, пока зелье жгло вены и срывало тормоза. Обрывки фраз, от которых кровь бросалась в лицо. Слова, которые она произнесла под действием дряни, скормленной Дейлом, и которые Вик выслушал спокойно, без насмешки и без того мужского блеска в глазах, который она привыкла видеть у каждого парня, оказавшегося рядом с пьяной красоткой.

Он просто сказал: «Ты отравлена. Это пройдёт».

Марта перевернулась на бок, зарывшись лицом в подушку, и слёзы пошли сами, пропитывая ткань.

Месяцы игр, улыбок и расчётов, месяцы, в течение которых она крутила парнями, как ключами на связке, подбирая нужный к нужному замку. Гарет таскался за ней, готовый бить любого, кто смотрел в её сторону. Прежний Вик ходил тенью, принося цветы и мелкие подарки. Олаф, Патрик, случайные ухажёры на ярмарках — все они были фигурами на доске, которую она расставляла и переставляла с ловкостью, казавшейся ей мастерством.

А потом Гарет сбежал, прежний Вик исчез, и на его месте появился человек, которого она не узнавала и не могла ухватить привычными крючками. Он смотрел сквозь неё. Сквозь красоту, сквозь уловки, сквозь всё оружие, которое она оттачивала с тринадцати лет. Смотрел и видел пустоту, которую она сама старательно не замечала.

Унижение. Отказы. Обида, которая превращалась в злость, злость, которая толкнула к Дейлу и Коулу, к заезжим молодцам с серебром в карманах и наглыми улыбками. Она искала подтверждения собственной ценности и нашла его в самом неожиданном месте: на мокрой траве ложбины, с разорванным платьем и чужим порошком в крови.

А Вик пришёл. Из леса, молча, без объяснений и обещаний. Сделал то, что должен был сделать, и ушёл, не потребовав ничего взамен. Даже не остался, чтобы дождаться благодарности.

Марта сжала подушку обеими руками, утыкаясь в неё мокрым лицом, и ощутила, как что-то внутри переворачивается, тяжело и окончательно, с тем хрустом, с каким замёрзшая река ломает лёд по весне. Холодная, привычная конструкция из расчётов и манипуляций дала трещину, и сквозь неё проступало чувство, незнакомое и пугающее. Она не знала, что с ним делать, как подойти к человеку, которым играла, как извиниться за сплетни и слухи, как доказать, что больше не играет.

Она не знала ничего, кроме одного: то, что горело в груди при мысли о нём, было настоящим.

Маркус стоял перед привязанными к столбу учениками, заложив руки за спину, и его серые глаза медленно переходили с одного лица на другое.

Рассвет окрасил небо над Вересковой Падью в бледно-розовый цвет, и первые петухи уже перекликались за заборами. Воздух был прохладным, росистым, с лёгким запахом дыма из ближайшей трубы. Столб на развилке стоял мокрый от утренней влаги, и верёвка, привязывавшая запястья обоих парней к скобе, набухла, стянувшись ещё туже.

Коул очнулся первым, от пинка сапогом по голени. Его глаза распахнулись, мутные и ошалелые, зрачки заметались по сторонам, пытаясь собрать осколки реальности в цельную картину. Рядом захрипел Дейл, которого привёл в чувство второй, менее деликатный пинок.

Маркус ждал, пока оба проморгаются. Его лицо сохраняло то же спокойное выражение, с которым он извинялся за инцидент в таверне, но глаза были другими. С тем безразличным прищуром, который Стен однажды назвал «предупреждением перед убийством».

— Ну что, герои, — голос Маркуса прозвучал с мягкой, почти ласковой издёвкой. — Расскажете, как парень из деревни во второй раз использовал вас вместо половой тряпки?

Дейл дёрнулся, верёвка впилась в запястья, и он зашипел от боли в скуле, которая распухла за ночь до размеров небольшого яблока.

— Он напал сзади, пока мы…

— Заткнись и лучше не позорься своими нелепыми оправданиями.

Слова упали тихо и плоско, как камень в колодец. Дейл захлопнул рот.

Маркус присел перед ними на корточки, опустившись до уровня их глаз. Руки лежали на коленях, пальцы переплетены, поза расслабленная и при этом излучающая угрозу, от которой Коул вжался спиной в столб.

— Давайте я вам кое-что объясню, раз сами до сих пор не сообразили, — Маркус повернул голову, указав подбородком на насечки в дереве над макушкой Дейла. — Видишь эти борозды? Это его нож. Прямо над твоей пустой башкой, в паре сантиметров от темечка. Знаешь, что это значит?

Дейл поднял взгляд вверх, и багровое лицо побледнело, когда он увидел ровные, параллельные линии в древесине, оставленные клинком с хирургической точностью.

— Это значит, — продолжил Маркус, поворачиваясь к Коулу и указывая на такие же метки над его головой, — что парень стоял над вами с ножом, пока вы лежали мордой в грязи. Мог полоснуть по горлу, и был бы в своём праве. Вместо этого он оставил насечку. Смекаешь, к чему веду?

Маркус постучал двумя пальцами по голове Дейла, отчего тот запыхтел.

— Я разговаривал с ним, когда вы развлекались по тавернам. Присмотрелся, понаблюдал. Парень движется так, как не двигаются шестнадцатилетние сельские травники. Он снял Коулу барьер быстрее, чем тот успел моргнуть. Вырубил тебя, Дейл, одним ударом, причём каменным кулаком, от которого ты две минуты воздух глотал. У него магия, которой нет в гильдейских учебниках, лоза из ладони, электрические разряды, мгновенное перемещение. И знаете, что я ещё понял?

Он наклонился ближе, и его голос стал тише, доверительнее, как у наставника, объясняющего простую истину тупому ученику.

— Он уже убивал. Видно по тому, как стоит, как держит нож, как дышит после боя. Ровно, спокойно, без дрожи в руках, без расширенных зрачков. Так дышат люди, для которых чужая смерть больше не событие, а рабочий момент. Пацан мог убить вас обоих, но решил этого не делать, и оставил вас тут с метками ножа, чтобы вы запомнили.

Маркус выпрямился.

Дейл открыл рот.

— Мы бы справились, если бы…

— Оправдания для слабаков, — Маркус оборвал его, и голос потерял мягкость, став сухим и жёстким. — Мужчина проиграл, значит, принимает поражение. Разбирает ошибки, делает выводы, становится сильнее. Не скулит про «если бы» и «он первый начал». Трудности закаляют, если из них извлекать уроки, а не отговорки.

Мужчина шагнул назад, оглядывая обоих с головы до ног, как оглядывают снаряжение перед выходом, проверяя каждый узел и ремень.

— С сегодняшнего дня два правила. Первое: вы не приближаетесь к Вику. Вообще, ни на какое расстояние. Увижу, что кто-то из вас косится в его сторону с мыслью о реванше — сломаю руки. Обоим. Да еще так, что потом ложку в руках держать не сможете, не то что меч.

Коул побледнел ещё сильнее, его веснушки проступили тёмными пятнами на восковой коже.

— Второе: вы забываете о девчонке. Никаких встреч, никаких подарков, никаких прогулок за околицу. Если узнаю, что кто-то из вас хотя бы посмотрел на неё, отрежу то, чем вы думали вместо головы.

Повисла тишина. Утренний воздух стоял неподвижно, и где-то за крайними домами заскрипел колодезный ворот.

Маркус полез в карман и достал маленький глиняный горшочек, запечатанный красным воском. Покрутил его в пальцах, рассматривая печать на крышке, потом поднёс к лицу Дейла.

— Узнаёшь?

Дейл вздрогнул, глаза его расширились.

— «Луговая искра», — Маркус произнёс название негромко, будничным тоном, каким зачитывают строку из накладной. — Сорт, конечно, клялся, что «ничего не продавал и разговора не было», но горшочек из его партии, воск его. Я достаточно повидал, чтобы отличать подобное.

Он спрятал горшочек обратно в карман.

— Использовать афродизиак… неужели я настолько плохо вас воспитал? — Маркус качнул головой, и в его голосе появилось что-то, похожее на брезгливость, которую он обычно не выказывал. — Я сегодня добрый, Дейл, и дам тебе шанс, потому что мне нужны люди для работы, а не для кормления тюремных крыс. Про горшочек я забуду.

Он сделал паузу. Его правая рука скользнула к поясу, пальцы обхватили рукоять метательного кинжала, и движение было таким привычным, что Дейл заметил его только в самом конце, когда лезвие уже покинуло руку.

Кинжал вонзился в столб над головой Дейла с коротким, глухим стуком, войдя в древесину ровно по центру насечки, которую оставил Вик. Рукоять дрожала в сантиметре от макушки, тонкая полоска стали, которая могла убить.

Дейл перестал дышать.

— Видят боги, — Маркус проговорил тихо, почти шёпотом, глядя Дейлу в глаза с расстояния вытянутой руки, — если такое повторится, следующий клинок войдёт не в дерево.

Тишина стояла долго. Пять ударов сердца, десять. Потом Маркус выпрямился, одёрнул куртку, повернулся к ученикам спиной и зашагал по тропе к деревне. У поворота остановился, не оборачиваясь.

— Развязывайтесь сами. И начните, наконец, думать головой. Хватит позорить меня.

Его фигура мелькнула за крайним домом и пропала. Утренний свет заливал развилку ровным, холодным золотом. Кинжал торчал в столбе, его тень лежала на лице Дейла ровной чёрной полосой, рассекая набухшую скулу надвое.

Коул сидел, прижавшись плечом к напарнику, и молчал. Его обожжённые пальцы мелко подрагивали, выбирая узел на верёвке, и каждое движение давалось с мучительной осторожностью, потому что кожа на костяшках вздулась пузырями от обратного выброса маны и саднила при малейшем прикосновении.

Дейл смотрел на кинжал над своей головой и тоже молчал. Лицо его было серым, челюсть раздулась, в глазах стоял пустой блеск, какой бывает у людей, впервые осознавших, что стоят по колено в болоте, и каждый следующий шаг утягивает глубже.