Системный Друид. Том 3

Глава 14 Ночной урожай

Раскрытая котомка лежала на столе, и я укладывал в неё содержимое, которое могло мне понадобиться в дальнейшем.

Нож с клыковой рукоятью на пояс, лук Борга за спину, колчан с пятнадцатью стрелами. Верёвка, моток в двадцать метров, смотанный тугой восьмёркой. Три склянки Сорта для сбора образцов, каждая обработана изнутри консервирующим составом. Водонепроницаемый плащ из кабаньей шкуры поверх куртки, капюшон откинут на спину. Сухой паёк: полоски вяленого мяса, горсть орехов, вымоченных до мягкости, два сухаря из ржаной муки.

Зелья заняли отдельный карман. Мазь заживления из каменного бархата, два пузырька. Универсальное противоядие на основе пижмы и имбиря, один пузырёк. «Ночная прогулка» для обострения ночного зрения, две порции в берестяных склянках, запечатанных воском. Укрепляющий отвар во фляге, разбавленный водой из ручья у хижины.

Торн появился на пороге, когда я затягивал последний ремень на котомке. Старик стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и наблюдал за сборами с выражением, которое я научился читать за эти месяцы: молчаливая оценка без ворчания, а значит, одобрительная.

— Куда собрался?

— За редкими растениями. Сорт рассказал про так называемое окно природы, сочетание луны и дождей, при котором цветут те, кого обычно не дождёшься годами. Водный Лотос на озере Тихих Вод и Ночная Лилия в дубовой роще на севере.

Торн хмыкнул, и его кустистые брови чуть сдвинулись. Он оторвался от косяка, прошёл к столу, потрогал пальцем склянки, проверяя пробки.

— Знаю я про это окно. Последний раз такое было шесть лет назад, я тогда сам ходил за лотосом, — он потёр подбородок, и жёсткая борода зашуршала под ладонью. — Только учти, в такую погоду лес опаснее обычного. Звери мигрируют, это ты и без меня заметил. Но дело в другом. Земля сама делается ненадёжной. Овраги заполняются водой за часы, тропы размываются там, где вчера ещё можно было пройти посуху. Корни разбухают от влаги и выскальзывают из-под ног. Два раза я видел, как целые пласты склона съезжали вниз после затяжного дождя, вместе с деревьями и всем, что на них росло.

Я кивнул, затягивая ремень котомки.

— Буду осторожен.

Торн посмотрел на меня из-под бровей тяжёлым пристальным взглядом, который появлялся у него в моменты, когда слова «буду осторожен» звучали слишком привычно и потому вызывали сомнения. Потом качнул головой, принимая мой ответ таким, каким он был, и отступил от двери.

— Лотос собирай ночью, когда луна выглянет. Днём бутоны закрыты, толку от них нет. А лилию, ту ищи под старыми дубами, где полог самый плотный. Она любит, чтобы лунный луч пробивался через листву и падал на мокрую землю. Без дождя и луны одновременно бутон останется закрытым.

Это я уже знал от Сорта, но промолчал. Торн повторял по привычке, и в этих повторах прятал заботу, которую иначе выразить не умел. Поэтому лучше ничего не говорить, а то еще получу нагоняй от него.

Я закинул котомку на плечи, проверил нож на поясе и лук за спиной.

— Вернусь к утру.

Торн кивнул и отступил от двери, больше ничего не сказав.

Воздух снаружи лёг на лицо влажной прохладной ладонью. Морось висела мельчайшей взвесью, оседая на ресницах и волосах серебристой пылью. Я натянул капюшон, поправил лямки котомки и зашагал по тропе, ведущей на юго-восток, к Озеру Тихих Вод.

Первый час пути прошёл привычной тропой через ельник за хижиной. Деревья стояли плотно, кроны смыкались над головой пологом, сквозь который дождь почти не пробивался, стекая по хвое и ветвям тонкими ручейками, собиравшимися в лужицы у подножий стволов. Напитанный влагой мох под ногами пружинил, и каждый шаг оставлял отпечаток, который тут же заполнялся мутной водой.

Земля здесь, действительно, раскисла основательно. На пологих участках тропа превратилась в полосу грязной каши, где сапоги вязли по щиколотку, а на спусках приходилось хвататься за стволы и корни, потому что ноги ехали по глине. Торн был прав, корни деревьев, обычно надёжные, набухли от воды и покрылись скользкой плёнкой, на которой подошвы не держались.

Дождь то усиливался, хлеща по капюшону тяжёлыми каплями, от которых плащ из кабаньей шкуры темнел и тяжелел, то стихал до мороси, сквозь которую лес проступал размытыми серо-зелёными контурами. В промежутках между порывами я слышал лес, глухое бормотание ручьёв, переполнившихся дождевой водой, скрип стволов, раскачиваемых порывистым ветром в верхних ярусах крон. Мелкая живность ушла в укрытия, забившись в норы и дупла, и подлесок стоял пустой.

Усиленные Чувства работали на полную мощность, фильтруя фоновый шум дождя и выделяя звуки, требующие внимания и предупреждающие об опасности. Дважды я слышал движение в кустах справа от тропы, тяжёлый шорох крупного тела, продирающегося через подлесок. Оба раза зверь проходил стороной, в двадцати-тридцати шагах, не приближаясь. Я ловил обрывки мускусного запаха мокрой шерсти, но определить по нему вид зверя не мог — слишком далеко, слишком размыто дождём.

Следы миграции попадались чаще, чем я ожидал. Сломанные ветки на высоте пояса, где крупный зверь продирался через заросли, не разбирая дороги. Глубокие вмятины в грязи, оставленные копытами, каждая заполнена водой, края оплыли. Свежие борозды от когтей на коре деревьев, с выступающими каплями смолы. Звери снялись с мест и двигались, но направления их перемещений были хаотичными, ломаными. Одни следы уходили на юг, другие на восток, третьи петляли кругами.

Звери уходили от чего-то, а куда бежать, определить, похоже, не могли. Мысль зацепилась за это наблюдение и не отпускала. Что встревожило лес до такой степени? Маркус говорил о волках, бросивших территорию, о медведице, поднявшейся вверх по хребту вместо того, чтобы залечь в берлогу. Сорт объяснял всё «окном природы» и сдвигом маны в отдельно взятой локации. Торн упоминал замедление Лей-линий. Ни одно из объяснений не закрывало вопроса целиком.

Сейчас задача другая, разберусь позже.

Озеро показалось среди деревьев ближе к полудню, хотя в пасмурном свете дня точное время определить было трудно. Солнце пряталось за сплошной серой пеленой, лишь изредка выглядывая бледным пятном, которое тут же затягивало новым слоем облаков.

Я вышел на каменистый гребень, откуда открывался вид вниз, на ложбину между двумя покатыми холмами, заросшими ольхой и старым ивняком. Ивы склонялись к воде длинными ветвями, касаясь поверхности кончиками листьев, и дождевые капли стекали по ним цепочками, срываясь в озеро мелкими всплесками. Бурый жёсткий камыш теснился вдоль берега густой стеной, его тяжёлые початки поникли от влаги.

Озеро было небольшим, шагов семьдесят в поперечнике, почти правильной округлой формы. Поверхность воды рябила от дождя мелкой сеткой кругов, которые пересекались и накладывались друг на друга, создавая подвижный серебристый узор. Тёмная вода отливала болотной зеленью, характерной для стоячих водоёмов с илистым дном.

В центре, за полосой камышей, виднелись широкие плоские листья, лежавшие на воде тёмно-зелёными блюдцами, каждое размером с две раскрытые ладони. Между листьями поднимались плотные закрытые бутоны с восковой поверхностью, по которой скатывались дождевые капли.

Водный Лотос, именно так его описывал Сорт.

Я спустился с гребня, осторожно цепляясь за мокрые корни ольхи, и устроился под раскидистой ивой у самого берега. Её ветви свисали до земли, образуя подобие шатра, сквозь который дождь проникал скупо, отдельными каплями, находившими щели между листьями. Здесь было относительно сухо, мох под ногами лишь чуть влажнел, и я расстелил на нём запасную тряпку из котомки, усевшись на неё и привалившись спиной к стволу.

Бутоны оставались закрытыми, и пасмурный день для сбора не годился, лотос раскроется ночью, когда луна выглянет из-за облаков. Придётся немного подождать.

Я достал из котомки сухой паёк. Полоску жёсткого солоноватого мяса, сухарь, горсть орехов. Ел медленно, наблюдая за озером через завесу ивовых ветвей. Дождь шуршал ровно, монотонно, и лес вокруг жил своей осторожной жизнью, притихшей и настороженной.

Маленькая зелёная лягушка выбралась из камышей и уселась на мокром камне у кромки воды, раздувая горловой мешок. Паук плёл паутину между двумя ивовыми ветвями, и капли дождя, оседавшие на нитях, превращали её в ожерелье из крохотных прозрачных бусин. Где-то далеко, за восточным холмом, глухо и хрипло каркнула ворона.

Движение я заметил краем глаза. Над водой, среди закрытых бутонов лотоса, мелькнула крошечная стремительная фигурка, похожая одновременно на колибри и на ласточку, но явно не принадлежащая ни к тем, ни к другим. Она пронеслась над самой поверхностью, задевая кончиками крыльев водяную рябь, и за ней по озеру протянулась тонкая серебристая полоса, державшаяся секунду-другую, прежде чем рассеяться.

Стриж Первых Капель описал полный круг над бутонами, ныряя к каждому, склоняя маленькую голову и касаясь клювом восковой поверхности. Оперение переливалось оттенками синего и серебристого, менявшимися при каждом повороте корпуса, от глубокого сапфирового на спинке до светлого, почти белого на брюшке. Крылья двигались так быстро, что сливались в полупрозрачные размытые дуги, и каждый взмах оставлял в воздухе мельчайшие капельки, которые не падали, а зависали, выстраиваясь в спиральные узоры вокруг летящего тельца.

Вода подчинялась этой небольшой птичке. Я видел это отчётливо: тонкие струйки поднимались с поверхности озера, когда стриж пролетал над ними, закручивались вслед за птицей спиральными лентами, играли в воздухе мгновение и падали обратно, рассыпаясь каплями. Управление выглядело лёгким, естественным, вода словно была продолжением крыльев.

Система промолчала. Птичка была мана-зверем первого ранга, а может, и ниже, слишком мелкая и специфичная, чтобы вызвать, видимо, интерес у интерфейса. Впрочем, отсутствие системного уведомления еще ничего не говорило о ценности. Полагаться надо в первую очередь на собственные знания и понимание мира.

Я наблюдал, запоминая каждое движение, каждый изгиб водных потоков, послушных крошечному телу. Управление стихией воды на микроуровне, без грубой силы, только точность и согласованность, где каждый шаг определялся врождённым пониманием среды, в которой существо обитало.

Это было удивительно и, следя за этим мана-зверем, я невольно и сам погружался в подобие транса.

К птичке в какой-то момент присоединилась вторая, чуть мельче, с оперением, отливающим бирюзой вместо сапфира. Она вынырнула из камышей у дальнего берега и влилась в полёт первой с такой плавностью, что казалось, они репетировали это тысячи раз. Два стрижа закружились над озером вместе, зеркально повторяя траектории друг друга, и послушные обоим водяные струйки переплетались в воздухе, сливались и расходились, рисуя узоры, которые я мог описать только как каллиграфию на незнакомом языке.

Да, казалось, что эти птицы общались друг с другом, окружением и миром. Что-то глубоко в сознании находило отклик в их действиях, но разум не мог в полной мере осознать происходящее.

Через несколько минут оба стрижа синхронно взмыли вверх, описав последний круг над бутонами, и затерялись среди крон деревьев. Серебристые полосы на воде растаяли, озеро вернулось к привычной ряби, и лишь мокрые спирали на камышовых стеблях, куда оседали капли водяных узоров, напоминали о том, что здесь только что происходило.

Этот мир не переставал меня удивлять своими особенностями. Поэтому его так было интересно изучать.

Темнело медленно. Серый и мутный осенний день угасал лениво, без резкого перехода. Дождь ослабел к вечеру, перейдя из ровного потока в редкую морось, которая висела в воздухе туманной взвесью, оседая на плаще и капюшоне мельчайшей росой.

Облака начали расходиться после заката. Сначала робко, тонкими прорехами, сквозь которые проглядывало тёмно-синее небо с первыми тусклыми звёздами. Потом смелее, целыми полосами, и в одну из таких полос выглянула луна, круглая, почти полная, с чуть усечённым левым краем. Приглушённого мягкого света, процеженного через остатки облаков, хватило, чтобы озеро ожило.

Бутоны зашевелились, и я подался вперёд, упираясь ладонями в колени. Лепестки начинали раскрываться медленно, с неторопливостью существ, отмеряющих время столетиями. Восковая поверхность бутона дрогнула, наружный лепесток отогнулся, обнажая следующий, светлее предыдущего, и следующий за ним, ещё светлее. Каждый слой раскрывался с влажным, еле слышным шорохом.

Сердцевина открылась последней, и от неё потянулось ровное голубоватое свечение. Капли дождя, падавшие на раскрытые лепестки, скатывались к центру по изогнутым желобкам, собирались там маленькой линзой влаги, и через эту линзу свечение усиливалось, пульсируя в такт ритму, который я ощущал, скорее, кожей, чем слухом.

Один за другим бутоны раскрывались по всему озеру. Пять, семь, одиннадцать, я считал, пока мог, потом сбился. Каждый лотос светился как-то по-своему, чуть ярче или тусклее соседнего, и вместе они превращали поверхность тёмного озера в россыпь голубоватых огней, от которых вода обретала опалесцирующий блеск.

И уже одно это зрелище стоило того, что я добрался сюда и ждал подходящего момента.

Запах пришёл следом: тонкий, сладковатый, с оттенком свежести. Он стелился над водой невидимым облаком, заполняя ложбину от берега до берега, и каждый вдох оставлял на языке привкус, от которого хотелось закрыть глаза и просто дышать.

Я поднялся, стряхивая с плаща влагу, и шагнул к кромке воды. Сапоги вошли в озеро с мягким чавканьем, илистое вязкое дно засасывало ноги, и каждый шаг требовал усилия, чтобы вытянуть ступню из грязи. Вода поднялась до колен, холодная, пронизывающая сквозь ткань штанов, и я стиснул зубы, заставляя тело двигаться дальше.

Ближайший лотос покачивался на расстоянии вытянутой руки. Я достал нож с клыковой рукоятью и аккуратно подвёл лезвие под основание стебля, туда, где зеленоватый ствол уходил в воду. Срезал одним плавным движением, стараясь не задеть лепестки, и перехватил цветок левой рукой, удерживая на весу. Стебель выпустил густую молочно-белую каплю сока, которая повисла на срезе и скатилась в воду, оставив на поверхности переливчатое пятно.

Голубоватое свечение не угасло. Цветок продолжал светиться на моей ладони, прохладные упругие лепестки с бархатистой текстурой цеплялись за кожу. Я аккуратно уложил его в первую склянку, заполненную консервирующим раствором, и закрыл пробку. Сквозь тёмное стекло сияние пробивалось приглушённо, но различимо.

Второй лотос рос в трёх шагах правее. Я пробрался к нему, поскальзываясь на илистом дне, и срезал так же аккуратно, подставив ладонь под бутон, чтобы ни один лепесток не коснулся воды на срезе. Капля сока скатилась по пальцам, оставив лёгкое покалывание на коже, но больше никаких неприятных ощущений не было.

Третий цветок оказался крупнее первых двух, с сильнее загнутыми лепестками и чаще пульсирующим свечением. Срезая его, я почувствовал, как семечко подаренное вязом в ладони откликнулось мягким теплом, серебристые прожилки под кожей вспыхнули на мгновение, резонируя с маной лотоса. Реакция стоила того, чтобы запомнить и обдумать позже.

Один цветок для Сорта, два — для собственных экспериментов, больше брать я не стал. На озере оставалось достаточно раскрытых бутонов, чтобы растения дали семена и продолжили род. Привычка — бери столько, сколько лес может отдать без ущерба.

Да и всегда можно потом вернуться к этому месту, а не вырезать все под корень в погоне за выгодой, как порой это делают недобросовестные травники. Увы, но люди есть люди, и если они видят что-то стоящее денег, то соберут все, лишь бы это не досталось другим. Правда, долго ли будет работать их стратегия при таком подходе? Слишком много я видел примеров, к чему приводит человеческая жадность.

Я выбрался на берег, стряхивая ил с сапог, и проверил склянки, приподняв каждую к лунному свету. Три голубоватых огонька мерцали за тёмным стеклом. Все целы, все светятся.

Усиленные Чувства работали на полную, отслеживая каждый шорох вокруг озера. Ночной лес звучал иначе, чем дневной, звуки стали отчётливее, резче, и каждый из них нёс больше информации, потому что тишина между ними была глубже. Лягушки урчали в камышах приглушённым хором. Где-то за восточным холмом коротко ухнула сова, обозначая свою территорию, а мышь прошуршала в палой листве у корней ивы.

Ничего опасного. Крупные мигрирующие звери, о которых предупреждал Торн, держались в стороне от озера, ниже по склону, где тропы были шире и уклон положе. Здесь, в ложбине между холмами, ночь принадлежала мелочи, лягушкам и мышам, совам и мне.

Тропа на север вела через густой лиственный лес, который здесь уступал место старым высоченным дубам с толстенными стволами в четыре-пять обхватов и раскидистыми кронами, смыкавшимися далеко над головой сплошным пологом. Под ними стоял плотный влажный полумрак, куда дневной свет проникал лишь редкими пятнами.

Я двигался осторожно, проверяя каждый шаг. Рыхлая земля под дубами была усеяна жёлудями и палыми листьями, из-под которых торчали толстые, скользкие от дождя корни. Плащ цеплялся за низко висящие ветви, и я откидывал их рукой, придерживая, чтобы не хлестнули по лицу.

Усиленные Чувства предупредили об опасности за двадцать шагов до встречи. Слабая ритмичная вибрация земли под ногами, каждый толчок чуть сильнее предыдущего. Что-то массивное двигалось навстречу из-под земли, выталкивая грунт и корни перед собой.

Я остановился, присев за валуном. Земля впереди вздулась бугром сантиметров в двадцать, по краям посыпались мелкие камешки, и бурый ком дёрна сдвинулся в сторону, обнажив тёмную сырую нору.

Из норы выбралось существо, по очертаниям напоминавшее крота: приземистое тело, покрытое бархатистой тёмной шерстью, широкие передние лапы с массивными когтями. Только размером тварь была с крупную овчарку. Когти покрывали серые угловатые каменные наросты, и каждый палец заканчивался лезвием, способным вспороть глинистую почву. Слепая морда без глаз, с коротким рылом, ворочалась из стороны в сторону, втягивая воздух шумными рывками.

Зверь фыркнул, обдав ближайший куст комьями грязи, и зарычал утробно, отчего мелкие камешки вокруг норы подпрыгнули. Шерсть стояла дыбом, мышцы под ней перекатывались буграми, и весь его облик кричал о раздражении существа, привыкшего к тишине подземных ходов, а оказавшегося снаружи, где мокро и всё чужое.

Дождь затопил его нору, как и предупреждал Сорт: подземные звери выползают на поверхность, когда ливни заливают туннели, выползают злыми и дезориентированными. Ну а кому бы еще понравилось, если бы его уютный и теплый дом затопили?

Я замер за валуном, контролируя дыхание. Слепой зверь ориентировался по вибрациям почвы и звуку. Каждый мой шаг по мокрой земле отзывался для него грохотом, каждый вдох — шелестом на расстоянии вытянутой лапы.

Я отступил медленно, перенося вес с пятки на носок, выбирая участки, где мох лежал толще и гасил звук шагов.

Полшага, пауза. Полшага, пауза.

Крот ворочал рылом, нюхал воздух, скрёб когтями землю, и его тело подёргивалось мелкими рывками.

Через минуту я отошёл на десяток шагов, и зверь перестал реагировать на моё присутствие. Фыркнул ещё раз, с ожесточением вспорол когтями полосу дёрна рядом с норой и полез обратно под землю, ввинчиваясь в рыхлую почву с такой скоростью, что комья грязи полетели веером. Через полминуты от него осталась только разворошённая нора и мокрый запах прогретой глубинной земли.

Я выдохнул сквозь зубы. Бой с подземным зверем посреди ночного леса, по раскисшей грязи, без видимости — это точно из тех встреч, которые лучше избежать. Сорт оказался прав: в такую погоду лес преподносил сюрпризы.

Дальше я шёл ещё осторожнее, сверяясь с Усиленными Чувствами каждые несколько шагов, прощупывая землю впереди себя на предмет вибраций и подземных движений.

Дубовая роща открылась через час пути. Деревья здесь стояли так плотно, что их кроны сплетались в сплошной потолок, через который лунный свет едва сочился отдельными тонкими лучами, упиравшимися в мокрую землю бледными пятнами. Днём тут было бы темно, а ночью кромешная мгла заполняла пространство между стволами, и лишь «Ночная прогулка» позволяла различать контуры деревьев и камней на расстоянии десяти-пятнадцати шагов.

Зелье обострило ночное зрение за пару минут. Мир не посветлел, но обрёл глубину: оттенки серого разделились на десятки полутонов, чёрные провалы между стволами наполнились объёмом, и я различал рельеф коры, завитки мха, капли на листьях с такой детализацией, какую не давал обычный глаз даже при полном дневном освещении.

В этой проявленной тьме проступили точки холодного света у подножий самых старых дубов, там, где мох переходил в папоротник, а корни ныряли обратно в землю, образуя замысловатые арки. Каждая точка размером с монету мерцала ровным, мертвенно-серебристым сиянием, лунная дорожка на воде, сжатая до размеров пуговицы.

Я подошёл к ближайшей Ночной Лилии и присел на корточки. Цветки выглядели странно и красиво одновременно. Три лепестка, каждый длиной с мою ладонь, чёрные и матовые, с той особой бархатистостью, которая поглощала отражения и казалась глубже самой темноты вокруг. По каждому лепестку тянулись тонкие серебристые прожилки, точные, как чертёж. Именно они светились, излучая холодный свет, который делал цветок похожим на осколок ночного неба, упавший в лесную подстилку.

Я поймал себя на том, что несколько секунд просто смотрел, забыв про склянки и про дождь, который снова начал усиливаться, барабаня по капюшону плаща. Подобным можно любоваться очень долго, но, увы, я здесь для того, чтобы собрать это растение.

Я достал нож и аккуратно срезал первый цветок у основания стебля. Прохладные лепестки на ощупь были гладкими и шелковистыми, с микроскопическими бороздками вдоль серебристых прожилок. Уложил цветок в склянку с консервирующим раствором. Свечение чуть притухло за стеклом, но не погасло.

Второй и третий цветки нашлись рядом, в полутора шагах друг от друга, у корней одного и того же дуба. Я срезал их с той же аккуратностью и уложил в отдельные склянки. Работал быстро, концентрируясь на движениях рук, потому что фоновая тревога, висевшая с момента входа в рощу, никуда не делась, а лишь усилилась среди чёрных стволов и серебристых огней.

Закончив, я выпрямился и огляделся. Три склянки с Ночной Лилией легли в котомку рядом с тремя склянками Водного Лотоса, разделённые слоем мха, и я зашагал обратно.

Обратный путь прошёл без происшествий, если не считать пары моментов, когда Усиленные Чувства вспыхивали предупреждением, заставляя обходить подозрительные участки, которые на первый взгляд не были какими-то такими уж странными, но лучше было просто заложить крюк, чем проверять, смогу ли я выбраться из этой природной ловушки. Один раз я и вовсе учуял тяжёлый мускусный запах крупного хищника, настолько близкий, что волоски на загривке встали дыбом, но зверь, кем бы он ни был, прошёл стороной, не проявив интереса.

Небо на востоке начало бледнеть, когда я вышел на знакомую тропу, ведущую к хижине. Дождь прекратился за час до рассвета, и лес стоял умытый, свежий, с капельками влаги на каждой хвоинке и каждом листе, поблёскивающими в первых лучах, пробивающихся сквозь облака.

Торн ждал на крыльце, сидел на ступеньке, завернувшись в свою шкуру с серебристым отливом, и грел ладони о кружку с отваром, от которой поднимался пар. Когда я показался из-за поворота тропы, он поднял голову, окинул меня быстрым оценивающим взглядом с ног до головы и вернулся к кружке.

— Цел?

— Цел.

Он кивнул скупо и весомо, подвинувшись на ступеньке, освобождая место. Я сел рядом, скинув котомку с плеч, и вытянул ноги. Мышцы гудели приятной усталостью, сапоги промокли насквозь, и от плаща пахло мокрой кожей и хвоей.

— Лотос и лилия, — я кивнул на котомку. — По три штуки. Стрижей тоже видел, двух, над лотосами.

Торн приподнял бровь.

— Стрижи Первых Капель?

— Они. Парой летали, воду гоняли над бутонами. Это было… красиво.

— Редкость, — старик отхлебнул из кружки. — Я их видел один раз, лет двадцать назад, и то одного. Парой они появляются, когда «окно» особенно сильное или когда уже нашли пару. Тебе очень повезло, внук. О подобном мало кто может рассказать и еще меньше могут понять…

Он помолчал, глядя поверх моей головы, туда, где кроны деревьев начинали ловить первые солнечные лучи.

— Отдыхай. Завтра отнесёшь часть Сорту, а остальное оставь себе, пригодится. Тут ты поступил мудро, внук.

Я кивнул, подхватил котомку и шагнул через порог. Внутри хижины было тепло и сухо, свежая крыша держала ровно, ни одной капли за ночь. Я скинул мокрый плащ, стянул сапоги, переоделся в сухое и рухнул на лежанку. Тело приняло мягкость постели с благодарностью, каждая мышца расслабилась разом.

Шесть склянок с растениями стояли на столе ровным рядом, три с голубоватым свечением лотоса и три с серебристым мерцанием лилии. Даже через тёмное стекло и днём они продолжали светиться, слабо, едва различимо, но упорно.

Глаза закрылись сами, и последнее, что я ощутил перед провалом в сон, было тепло от семечка неизвестного растения в ладони, откликнувшегося на близость лунной маны в склянках мягкой пульсацией.