Системный Друид. Том 3

Глава 2 Дела графские

Граф сидел в кресле с высокой спинкой, массируя переносицу большим и указательным пальцами. Перед ним лежал развёрнутый отчёт о последнем квартале работы нового карьера, и цифры в колонках выглядели обнадёживающе.

Добыча руды выросла на восемнадцать процентов по сравнению с предыдущим месяцем. Качество образцов оставалось стабильно высоким, лучшие партии по-прежнему тянули на уровень Кренорских копей. Три каравана ушли к столице без задержек, ещё один формировался на складах южного тракта.

Цифры неплохие. Даже хорошие, если смотреть в отрыве от контекста.

Эдмон отложил отчёт и откинулся в кресле, сцепив пальцы под подбородком. Контекст портил картину, как плесень портила выдержанный сыр: незаметно поначалу, но неуклонно.

Затраты на охрану карьера съедали треть прибыли. Три десятка наёмников на постоянном жалованье, четверо из них с рунными артефактами защитного типа, арендованными у гильдии за немалые деньги. Кормёжка, снаряжение, ротация. Целитель на полную ставку, потому что мана-звери, обитавшие в окрестностях месторождения, нападали на рабочих с регулярностью, которую Эдмон давно перестал считать случайной. Дважды за последний месяц волки второго ранга выходили к периметру среди белого дня, чего раньше за ними замечено не было. Один рабочий погиб, двое получили ранения, от которых оправлялись до сих пор.

Волки раньше избегали людей. Держались в глубине леса, на своих территориях, появлялись вблизи жилья только в самые лютые зимы, когда добыча становилась слишком скудной. Сейчас стоял разгар осени, дичи в лесу хватало, и волки, выходящие к карьеру средь бела дня, свидетельствовали о чём-то, что Эдмон понимал, но предпочитал формулировать осторожно даже в собственных мыслях.

Лес сопротивлялся.

Граф потянулся к кубку с вином, сделал глоток, покатал жидкость на языке, вернул кубок на стол. За окном кабинета сгущались сумерки, каменный двор замка затихал, караульные менялись у ворот.

Торн. Хранитель Предела. Имя, которое преследовало планы дома де Валлуа, как проклятие, вшитое в ткань земли, которой они владели. Эдмон откинул голову на спинку кресла и позволил себе минуту размышлений, незамутнённых цифрами и отчётами.

Старик жил в лесу так давно, что само его существование превратилось в элемент ландшафта. Крестьяне из окрестных деревень упоминали его с той смесью почтения и суеверного страха, которую обычно приберегают для стихийных бедствий или священных реликвий. Торн лечил их скотину, подсказывал, когда сеять, когда убирать, когда рубить лес, а когда оставить деревья в покое. Взамен не требовал ничего, кроме одного: чтобы Предел оставался нетронутым.

Королевский указ трёхсотлетней давности наделял Хранителя правами, которые формально были равны правам самого графа в пределах лесной территории. На практике указ представлял собой ржавый замок на двери, за которой лежали несметные богатства: мана-звери для разведения и арен, редчайшие растения для алхимиков и целителей, кристаллы маны, рунная руда, древесина исключительного качества. Всё это можно было брать, если действовать аккуратно, малыми партиями, через лицензированных охотников и сборщиков. Сотни мелких ручейков, которые сливались в приемлемый поток дохода.

Но Эдмон видел дальше. Он видел реку.

Крупномасштабная эксплуатация Предела могла увеличить доходы графства в разы, может, в четыре-пять, если верить расчётам казначея, которые тот составлял по ночам, запершись в кабинете и обложившись картами месторождений. Караваны с рудой, идущие один за другим. Питомники мана-зверей, поставляющие молодняк аристократам по всему королевству. Алхимические мастерские, работающие на ингредиентах, которые сейчас доставались единичным собирателям и перекупщикам. Всё это было возможно. Технически, финансово, логистически.

Оставалась одна проблема. Человеческая.

Эдмон отлично помнил каждую попытку решить её. Он перебирал их в памяти, как бусины чёток, с прагматичностью, которая давно вытеснила досаду.

Трижды за последние восемь лет он отправлял в Предел группы вооружённых людей с конкретным заданием: устранить Торна. Первая группа — пятеро опытных следопытов, просто исчезла. Ни тел, ни следов, ни обломков снаряжения. Вторая, семеро, включая мага-ученика, продержалась чуть дольше: вернулся один, с потерянным рассудком и глазами, в которых навсегда поселился лесной сумрак. Он умер через неделю, так и не произнеся ни единого связного слова. Третья группа состояла из десяти человек, среди которых были два профессиональных охотника на мана-зверей и артефактор из южной гильдии. Их нашли через месяц, вернее нашли их вещи, разбросанные вдоль звериной тропы, ведущей вглубь чащи. Тела обнаружены не были.

Торн обладал резистентностью к ядам, характерной для людей, десятилетиями работающих с алхимическими составами. Обычные токсины его организм обезвреживал, судя по всему, рефлекторно.

Специализированные яды, заказанные у лучших алхимиков королевства, требовали доставки, а доставка означала проникновение в хижину или контакт с пищей старика, что в условиях Предела было равносильно самоубийству. Единственная успешная попытка, «Чёрная Колыбель», организованная Райаном через внука Торна, поначалу выглядела триумфом. Яд попал в цель. Старик должен был умереть в течение месяца. Он даже пропал на некоторое время и граф смог провернуть пару своих дел. И что же?

Торн выжил.

Эдмон пробовал и подкуп местных жителей, через посредников, предлагая деревенским старостам и охотникам увеличенные доли от добычи в обмен на информацию о перемещениях Торна и слабых местах в обороне Предела. Результат оказался предсказуемым: деревенские молчали, как камни. Они боялись Торна. Или, что точнее, они уважали его так глубоко, что страх перед графской властью отступал на второй план.

Эдмон не злился. Злость была непродуктивной эмоцией, которую он выжег из себя к тридцати годам, когда принял графство от отца и обнаружил, что каждый золотой в казне обременён тремя обязательствами. Он анализировал. Взвешивал. Откладывал то, что не мог решить сейчас, и возвращался к нерешённому, когда обстоятельства менялись.

Обстоятельства менялись. Медленно, со скрипом, но менялись.

Год назад Райан пришёл к нему с предложением, изложенным коротко и по-деловому. Сын просил передать ему полномочия по решению «проблемы Предела», с доступом к ресурсам дома и свободой в выборе методов. Эдмон выслушал, задал три вопроса, получил три ответа и дал согласие.

Решение далось легче, чем должно было. Отчасти потому, что Райан, действительно, был способным, изобретательным и достаточно безжалостным для подобной задачи. Отчасти потому, что Эдмон устал от собственных неудач и хотел посмотреть, справится ли молодая кровь там, где опыт спасовал и он, возможно, из-за него же и не видел других решений. Отчасти потому, что передача задачи наследнику создавала удобную дистанцию: если что-то пойдёт не так, ответственность ляжет на чрезмерную самостоятельность молодого аристократа, а граф сохранит репутацию.

Эдмон ценил прагматизм выше любой добродетели.

Он знал, что Райан уже организовал две экспедиции в Предел, обе провалившиеся. Знал в общих чертах, без подробностей, которые сын выдавал дозированно, обёрнутыми в формулировки вроде «непредвиденные осложнения» и «корректировка подхода». Эдмон принимал эти формулировки без вопросов, понимая, что за ними скрываются потерянные люди, потраченные деньги и уязвлённое самолюбие наследника.

Неудачи были частью обучения и, разумеется, роста. Граф повторял это себе при каждом новом отчёте, и каждый раз фраза звучала чуть менее убедительно, как монета, теряющая блеск от слишком частого обращения.

Он поднялся из кресла, разминая затёкшую поясницу, и подошёл к окну. Каменный подоконник холодил ладони. Внизу, во дворе, караульные проверяли запоры на воротах, фонари на стенах разгорались мягким рунным светом, один за другим, обводя периметр замка ровной цепочкой огней. За стенами, на востоке, где небо ещё хранило остатки закатной меди, темнел лес. Огромный, тёмный и равнодушный к людским амбициям.

Граф смотрел на стену деревьев, и в его голове, привычной к колонкам цифр и политическим расчётам, шла работа иного рода.

Карьер приносил доход, но доход, обгрызенный затратами на безопасность. Мана-звери атаковали чаще, рабочие нервничали, текучка росла. Лес отвечал на вторжение так, как отвечал всегда: на языке клыков и когтей, на языке троп, которые вдруг заводили в болото, на языке деревьев, падающих поперёк дорог после тихой безветренной ночи.

Пока старик контролировал Предел, лес оставался единым организмом, способным координировать ответ на любую угрозу. Мана-звери нападали согласованно, словно получая приказы. Тропы менялись, перекрываясь упавшими деревьями и размытыми бродами. Ловушки, поставленные охотниками, оказывались разряженными к утру, хотя ни один зверь к ним не приближался. Источники маны, питавшие карьер, пульсировали неровно, будто кто-то регулировал подачу, как крестьянин регулирует поток воды в канаве, открывая и закрывая заслонку.

Уберите Торна, и организм потеряет координатора. Мана-звери станут одиночками, каждый за себя, предсказуемыми и управляемыми. Тропы перестанут менять конфигурацию, источники маны стабилизируются, карьер заработает на полную мощность. А потом можно будет расширяться, вглубь Предела, к залежам, которые геомант лишь обозначил на карте пунктиром и вопросительными знаками, потому что добраться до них пока мешал всё тот же зелёный барьер.

Граф потёр переносицу ещё раз, медленнее, чувствуя, как тупая головная боль отступает от висков. Усталость последних месяцев копилась по капле: напряжение на границах, где соседние графства проявляли всё больший интерес к его территориям, слухи о богатых залежах, распространившиеся быстрее, чем он рассчитывал, необходимость укреплять позиции, заключать временные союзы, лавировать между амбициями соседей и требованиями короны.

Западная граница требовала пристального внимания.

Граф Ольденбрук, старый лис с южного побережья, начал стягивать отряды к перевалам под предлогом «охоты на контрабандистов». Контрабандистов на тех перевалах не видели лет двадцать, зато рудные караваны де Валлуа проходили через них регулярно. Совпадение, которое пахло слишком дурно.

На севере барон Крег, мелкий вассал, державший три деревни и полуразрушенный замок, вдруг начал ремонтировать стены и нанимать людей. Деньги у него появились откуда-то, и Эдмон подозревал, что «откуда-то» имело конкретное имя и герб, вопрос был только в том, чей именно.

Всё это требовало ресурсов. Золота, людей, артефактов, внимания. Ресурсов, которые уходили на поддержание статуса и безопасности, вместо того чтобы работать на расширение.

И Предел, с его неисчерпаемыми богатствами, стоял за спиной, закрытый одним упрямым стариком.

И это еще одна причина, почему Эдмон принял решение передать задачу Райану. У него самого попросту отсутствовала возможность заниматься этим лично. Слишком много фронтов, слишком мало часов в сутках.

Райан молод, энергичен, располагает своими людьми и собственными идеями. Отцовское золото покроет расходы, артефакты из семейного хранилища усилят любую операцию. Наёмники, маги, информаторы — всё это доступно тому, кто готов платить, а Эдмон готов был платить практически любую цену, если результатом станет открытый, неохраняемый Предел. Потому что все это покроет все расходы и откроет новую главу в истории их дома.

Граф вернулся к столу, сел, подтянул к себе чистый лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу. Писал он привычными формулировками, сухими и точными. Письмо казначею: выделить дополнительные средства на «специальные операции наследника», сумма оставлена на усмотрение Райана, с единственным условием — ежеквартальный отчёт о расходах. Никаких вопросов о целях. Никаких ограничений по методам.

Перо скрипело по бумаге, оставляя ровные строчки, и каждая буква ложилась с той аккуратностью, которую Эдмон оттачивал с детства. Он поставил подпись, запечатал сургучом и отложил конверт на край стола, где утром его заберёт посыльный.

Граф поднялся. Обвёл кабинет взглядом: стол с документами, карта Предела на стене, канделябры с ровным светом,. Привычный порядок, из которого он выстраивал свою власть день за днём, год за годом. Порядок, основанный на расчёте, терпении и готовности делегировать то, что не мог сделать сам.

Если Райан справится, дом де Валлуа поднимется на уровень, недосягаемый для любого графства в регионе. Если провалится, что ж, провалы тоже учат. А Предел всё равно никуда не денется. Лес терпелив, но и Эдмон де Валлуа привык ждать.

Он загасил свечу, оставив кабинет в полумраке рунного света, и вышел, закрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

Райан стоял у подоконника, вцепившись в каменный край пальцами, побелевшими от напряжения. Его лицо оставалось спокойным, холодным, с тем выражением отстранённого превосходства, которое он носил перед слугами, солдатами и любым, кто стоял ниже его по положению. Идеально выстроенная маска, отшлифованная годами придворного воспитания до зеркального блеска.

Пальцы рассказывали другую историю. Побелевшие костяшки, вжавшиеся в камень подоконника с силой, от которой суставы начинали ныть. Напряжение, которое он прятал от мира с тем же упорством, с каким прятал всё, что считал слабостью.

Его мать, женщина утончённая и хрупкая, с нервным характером и склонностью к драматизации, умерла, когда Райану было двенадцать. До этого она успела заложить в сознание сына фундамент, на котором выросло нечто, чему взрослый, закалённый аристократ предпочитал бы не давать имени.

Она рассказывала о Хранителе леса. Каждый вечер, укладывая мальчика спать, она сидела на краю кровати в его детской, перебирала складки ночной рубашки длинными бледными пальцами и говорила о старике, живущем в чаще. Голос её становился тише с каждым словом, глаза расширялись, и тени от свечи на стене превращались в корявые ветви, тянущиеся к окну детской.

Торн забирает детей. Тех, кто непослушен, кто шумит после захода солнца, кто бегает за оградой парка, где начинаются деревья. Он приходит из леса бесшумно, потому что его ноги давно стали корнями, а руки ветвями, и он движется так, как движутся деревья на ветру, медленно и неотвратимо. Дети, которых он забирает, становятся частью леса. Их голоса слышны в шуме листвы, если прислушаться. Их лица проступают в коре, если присмотреться.

Сказки. Глупые, преувеличенные истории, какими впечатлительная мать пугала ребёнка, чтобы тот сидел тихо и не мешал ей справляться с мигренями и приступами меланхолии, которые преследовали её до самой смерти.

Райан знал это. Знал рационально, интеллектом, который учителя оценивали как «исключительный» и который позволил ему овладеть магией воздуха до ранга Адепта к девятнадцати годам. Он прочёл достаточно трактатов о Хранителях леса, чтобы понимать: это были люди, одарённые связью с природой, способные общаться с мана-зверями и поддерживать экологический баланс. Да, с необычными способностями, но ограниченными, измеримыми и конечными. Торн был стар и должен был быть слаб, особенно после отравления «Чёрной Колыбелью», которое должно было если не убить, то точно надломить его.

Рациональный ум понимал всё это.

Тело возражало.

Каждый раз, когда Райан проезжал верхом мимо границы Предела, каждый раз, когда его взгляд падал на тёмную стену деревьев, начинающуюся за вырубкой, кожа на загривке стягивалась мурашками, и где-то в основании черепа, в том древнем, животном отделе мозга, который не подчинялся ни логике, ни воле, пробуждалось чувство, для которого у взрослого, образованного аристократа не должно было быть названия.

Страх.

Густой, иррациональный, впитанный с материнским молоком и закреплённый тысячами вечеров, когда тени на стене детской складывались в корявые ветви, а голос матери шептал о старике из чащи, который забирает непослушных детей.

Страх, мутировавший в ненависть. Ненависть, окрепшую за годы унижений и неудач. Ненависть, которая питала каждую его мысль о Торне, о Пределе, обо всём, что было связано с лесом.

Райан ненавидел Предел. Физически, всем нутром, каждой клеткой тела. Густой воздух чащи вызывал у него тошноту, запах хвои и прелой листвы раздражал обоняние, звуки леса, шорох, треск, шелест, отзывались в нервах пронзительным скрежетом, от которого хотелось зажать уши и бежать. Он никогда не признавался в этом вслух. Даже Дарену, который знал о нём больше, чем кто-либо живущий, он не открывал эту часть себя.

Ненависть к Торну кристаллизовалась в одну мысль, простую и абсолютную, как аксиома. Старик должен умереть. Его смерть освободит лес, откроет доступ к ресурсам, позволит Райану доказать отцу свою состоятельность и, главное, заглушит тот шёпот на границе сознания, который звучал голосом мёртвой матери и рассказывал о корнях, превращающихся в руки.

Ради этой цели Райан был готов на любые методы. Яды, наёмники, манипуляции, шантаж, артефакты, магия крови, если потребуется. Он не брезговал средствами и не считал жертв.

Деревенский мальчишка, которого он использовал как проводника и отравил вместе с дедом, был для него расходным материалом, фигуркой на доске, которую должны были убрать по завершении хода. Да и тот выжил…

Когда Райан впервые услышал от Кейна о «лешем», который вмешался в охоту на тигра, разрушил руническую сеть и обратил звероловов в бегство, его первой реакцией была злость. Потом пришёл холодный анализ, привычный как дыхание.

Кто-то в Пределе обладал силой и готовностью её применять. Кто-то, помимо Торна. Лесной дух, призрак, друид, человек, зверь — что бы это ни было, оно встало на пути его операции и уничтожило её.

Расследование дало немного. Кейн, единственный выживший из командного состава, описал нападавшего размыто: фигура в кожаной одежде, быстрая, с каменными кулаками и склянками зелий. Обрушила руническую сеть одним ударом, усыпила мага, исчезла в каньоне. Описание могло подойти десяткам людей — от бродячего мага до тренированного авантюриста.

Гарет, которого Райан приютил и накачивал экспериментальным стимулятором, рассказывал о Вике, внуке Торна, который за последние месяцы кардинально изменился. Был тряпкой, стал кем-то иным. Но Райан слушал эти рассказы вполуха, потому что мальчишки из деревень менялись постоянно: росли, мужали, набирались храбрости, влюблялись, обижались, совершали глупости. Да и парень явно был обижен на своего знакомого, а значит, мог преувеличивать его возможности, чтобы не казаться таким жалким каким он был. Ничего, заслуживающего внимания аристократа, в этом не было.

Впрочем, детали зацепились в памяти, как заусенец на шёлке. Внук Хранителя, который вдруг начал разбираться в травах лучше алхимика. Который ходит в глубину Предела один и возвращается невредимым. Помог отбить территорию у Теневых Пантер, если верить пьяным россказням деревенских.

Совпадения? Или закономерность?

Райан отпустил подоконник и сел за стол, где лежали карты, списки и стопка бумаг с планами, каждый из которых был проработан до мельчайших деталей. Он провёл пальцем по карте Предела, от южной границы до северной, от Вересковой Пади до Каменных Шпилей. Зелёное пятно леса занимало добрую треть его будущих владений, непокорная территория, полная богатств и защищённая стариком, которого не могли убить ни яды, ни клинки, ни двенадцать вооружённых профессионалов.

Гарет пока не готов. Стимулятор «Корень силы» делал своё дело, мальчишка набрал массу и скорость, Горан докладывал о прогрессе ежедневно. Но до боеспособности оставались недели тренировок, и торопить процесс — означало рисковать потерять подопытного, в которого уже вложены деньги и время. Да и так он служил прекрасным тестом этого стимулятора, и на основе того, что с ним происходит, состав, как ему говорили, можно значительно улучшить.

Были и другие нити, которые Райан тянул одновременно. Информаторы в деревнях, через которых он пытался собрать точные данные о передвижениях Торна. Алхимик из столицы, разрабатывающий новый яд, специально рассчитанный на физиологию Хранителя. Артефактор из Железного Ключа, которому заказали рунную ловушку подавления, способную нейтрализовать магию друида в замкнутом пространстве.

Каждая нить требовала времени и денег, и каждая могла оборваться в любой момент, оставив Райана с очередным провалом и оскоплённой гордостью.

Но он продолжал. Потому что альтернативы не существовало.

Жить с этим страхом, с этим шёпотом на границе сознания, с мурашками на загривке при виде тёмной стены деревьев, Райан попросту не мог. Торн воплощал собой всё, чего он боялся с детства. Каждый день, пока старик дышал и ходил по своему проклятому лесу, был для Райана днём поражения, днём, когда страх, живущий внутри, оставался непобеждённым.

Он задвинул бумаги в ящик стола, щёлкнул замком и поднялся.

Торн должен умереть. И лес должен пасть.

Райан задёрнул тяжёлую штору, отсекая вид на восток, и кабинет погрузился в ровный рунный свет, безопасный, контролируемый и лишённый теней страшного леса.

Утро выдалось ветреным и прохладным, по-настоящему осеннее утро, когда изо рта вырывался пар, а пальцы деревенели без перчаток в первые же минуты на открытом воздухе. Я вышел к Чёрному вязу привычным маршрутом, переступая через корни, которые за эти месяцы стали для меня такими же знакомыми, как ступени крыльца хижины.

Лощина, где три ручья сходились у основания древнего ствола, встретила меня густым медовым ароматом, который за последние недели стал ещё насыщеннее, плотнее, с лёгкой цветочной нотой, похожей на запах свежесрезанных лилий. Как ни крути, а напитка маной приносила свои результаты.

Кора вяза поблёскивала в утреннем свете, тёмная, гладкая, почти лакированная в тех местах, куда я втирал насыщенную глину. Листва с фиолетовой каймой шелестела высоко надо мной, хотя ветер внизу, у корней, стоял неподвижно.

Я сел на привычное место, привалившись спиной к стволу. Кора была тёплой, и тепло это проникало через куртку и рубаху, оседая между лопатками мягким, успокаивающим касанием. Закрыл глаза, выровнял дыхание.

Медитация началась мгновенно, без обычного перехода, без нескольких минут настройки и расфокусировки, которые раньше требовались, чтобы «провалиться» в поток. Сознание скользнуло вниз, к корневой сети, по которой текла мана трёх ручьёв, и вяз принял меня с той готовностью, которая за последние недели перестала удивлять, но каждый раз согревала.

Поток маны был ровным, глубоким и привычным. Я ощущал дерево изнутри. Сок, поднимающийся по стволу, корни, ощупывающие почву, листья, поворачивающиеся к последним тёплым лучам осеннего солнца.

Связь, которую мы выстраивали неделями, за визитами, за подкормками, за медитациями и защитой от роя, окрепла до состояния, когда граница между мной и деревом истончилась почти до прозрачности.

Минуты складывались в часы. Система беззвучно отсчитывала прогресс медитации, и цифра приближалась к отметке, за которой начиналось то, что древо хотело дать.

Именно тогда что-то коснулось моей раскрытой ладони.

Ощущение было физическим, и отдалось по всему телу: лёгкое давление, словно кто-то положил на нее крошечный камешек. Я открыл глаза, возвращаясь в реальность

На моей левой руке, развёрнутой ладонью вверх, лежало семечко.

Небольшое, почти чёрное, с тонкими серебристыми прожилками, расходившимися от центра к краям замысловатым узором, похожим на капиллярную сеть. Форма была вытянутой, овальной, размером чуть больше виноградной косточки. Поверхность матовая, гладкая, с лёгким маслянистым блеском, и при повороте к свету серебристые жилки вспыхивали короткими искрами, будто внутри семечка пульсировал собственный, крошечный источник маны.

Оно упало сверху. С ветки, нависающей над моей головой, с той самой ветви, которая была ближе всего к стволу и несла на себе самые старые, и самые тёмные листья.

Вяз дал мне семя.

Я посмотрел вверх, на ствол, на крону и чёрную кору с изумрудным мхом в трещинах. Дерево стояло как стояло, молча и терпеливо. Ветер шевельнул листву, и медовый аромат усилился, обволакивая лощину сладковатым облаком.

Одно из условий квеста на «Произрастание». Вырастить то, на что укажет Вяз. Семечко было ответом на вопрос «что именно», и оставалось узнать, как это сделать.

Я уже прикидывал состав почвы. Насыщенная глина в основе, добавить перегной из лощины, может, воду из слияния трёх ручьёв, и поддерживать температуру и влажность, создав тепличные условия в одном из горшков, которые стояли в мастерской Торна. Каменный бархат для удержания влаги, вытяжка из серебрянки для стимуляции корневой системы, и ежедневная подпитка маной через медитацию.

Система отозвалась, словно желая меня разочаровать в моих предварительных планах.

Панель возникла перед глазами, с мягким свечением, цвет меня насторожил. Такого я еще не видел. Плотный, оранжевый, почти кирпичный.

Объект: Семя Чёрного Вяза (единичное).

Качество: Исключительное.

Тип: Магическое растение, симбиотическое.

Описание: Плод Чёрного Вяза, стоящего на пересечении Лей-линий. Содержит концентрированную ману древа, накопленную за столетия. Способно произрасти в полноценный саженец при соблюдении специфических условий.

Условия прорастания:

Среда: Живая плоть с активными каналами маны.

Питание: Кровь носителя, обогащённая маной (минимум ранг Ученик).

Срок первичной инкубации: 14–21 день при стабильном питании.

Результат: Симбиотический побег, укоренённый в тканях носителя, формирующий связь между ним и материнским древом.

ВНИМАНИЕ: Процесс необратим после фазы укоренения. Семя потребляет ресурсы организма-носителя. Отторжение на поздних стадиях приводит к повреждению каналов маны.

Я перечитал текст.

Перечитал ещё раз.

Левый глаз дёрнулся.

Маленькое, блестящее, совершенно безобидное на вид семечко лежало на ладони, а серебристые прожилки мерцали в утреннем свете, как капиллярные сети на листе анатомического атласа.

«Среда: Живая плоть».

«Питание: Кровь носителя».

Это семечко прорастает в человеческом теле. Пускает корни в живую плоть, питается кровью, врастает в каналы маны и формирует связь с деревом, которому восемьсот лет.

Я посмотрел на вяз.

Древнее дерево, с которым я провёл десятки часов в медитации, которое я кормил и защищал, которому доверял и которое, как я думал, доверяло мне, только что предложило посадить своё семя в моё собственное тело.

Левый глаз дёрнулся ещё раз.