Сердце Зверя

Глава 6

Каким-то чудом удалось высвободить руку. В следующий миг ткнула двумя пальцами в глаз одного из насильников, второго удалось укусить за руку. Я лягалась, дралась, била головой, руками, ногами. Только бросившись на меня втроем, смогли одолеть и растянуть на земле.

Несколько затрещин оглушили. Должно быть, ненадолго. На несколько мгновений.

Потому что пришла в себя оттого, что мне задрали платье.

— Ух! — восхитился один и блудливо огладил мое бедро. — Гладенькая, свеженькая, видать, берег ее Зверь.

Пальцы скользнули в самое сокровенное. Я закричала, дергаясь и мотая головой. Чья-то ладонь легла на рот, вдавливая затылок в землю.

Платье задрали под самое горло. Сразу несколько рук принялись трогать, щипать с такой силой, что мычала не только от ужаса, но и от боли.

Когда ноги развели пошире, сверху взгромоздился тот самый аббат, кого увидела первым.

Что-то твердое уперлось… в то место, что осталось беззащитным. Аббат принялся двигаться, помогая себе пальцами, но проникнуть внутрь не успел. Какая-то сила оттянула его назад и опрокинула на землю.

Самый юный из них, совсем мальчишка, гневно завис над ним. Отчаянный, растрепанный.

— Нет! — сказал он. — Насиловать женщин — скотство. На такое способны только звери. Не мы. Я не позволю!

Аббат приподнялся и улыбнулся разбитыми губами.

— Держите эту шлюху, парни. Сейчас я кое-кого уработаю и вернусь. Похоже, ментальная чистка светит не только уважаемой герцогине. Не скучай, дорогуша, я скоро, — отвесил он мне шутовской поклон и в следующую секунду упал от удара в челюсть.

— Ах ты щенок…

Завязалась драка.

Я замерла, наблюдая, как аббаты в фиолетовых сутанах катают друг друга по земле. Даже обмякла, изображая обморок. Я надеялась, что эти двое захотят помочь первому, а я… а мне удастся ускользнуть из шатра. Не вышло.

Аббат разделался с мальчишкой быстро. И очень жестоко.

Только что он говорил, дрался… и вот замер в углу, неловко вывернув ногу.

— Скучала, милочка? — спросил первый аббат, возвращаясь ко мне, а я, пользуясь тем, что один из тех, кто держал, убрал ладонь с моего рта, заорала, срывая голос.

Над шатром снова загромыхало.

А потом мой крик потонул в реве.

Вспышка молнии осветила гигантский силуэт по ту сторону шатра. Мощный удар когтистой лапы распорол ткань, и обрывки затрепетали на ветру.

Одним прыжком Зверь оказался внутри. Увидев меня, распластанную на земле, Зверь заревел снова, так, что на этот раз оглушил.

А я смотрела на него, глотая слезы, и думала, что нет ничего прекраснее и совершеннее, чем звериная полуформа.

А потом началась бойня.

Потому что иначе то, что разъяренный Зверь делал с аббатами, не назвать.

Пользуясь тем, что меня отпустили, я отползла в дальний угол, поправляя порванное платье.

Церковники бились силой и магией. Зверь бился только силой, но и ее хватало за глаза. С того самого момента, как молния высветила его силуэт за шатром, мое сердце покинул страх и более не возвращался. Не вернулся и когда в лицо хлестнула чья-то кровь.

— Не смотри, — прорычал Зверь, буквально разрывая несостоявшегося насильника на части.

Но я отчего-то не могла оторвать взгляда, словно впала в странное оцепенение. Лишь когда Зверь склонился над бездыханным телом юнца, так отчаянно пытавшегося меня защитить, ступор исчез.

— Нет! — прокричала я, бросаясь к Зверю.

Споткнувшись об одно из тел, упала, но тут же приподнялась, вцепившись пальцами в густую шерсть.

— Нет! — повторила я. — Не убивай его!!!

Должно быть, крик вышел громким, потому что веки юноши, который до этого был без сознания и не пришел в себя, даже когда Зверь убивал остальных, дрогнули.

Одного лишь взгляда на разъяренного Зверя в полуформе, на растрепанную, стоящую рядом на коленях меня, юному аббату хватило. Сглотнув, он начертал в воздухе знамение Богини и замер. В совсем юных, мальчишеских глазах отразилось полное согласие со своей судьбой.

Медленно, как в кошмарном сне, Зверь повернулся ко мне.

Лицо, которое в обычной жизни было чуть сплющено с боков и вытянуто вперед, сейчас было самой настоящей звериной пастью. Полыхающие оранжевым огнем глаза, казалось, могут прожечь дыру взглядом. Огромное мускулистое тело, стоящее на мускулистых вытянутых лапах, покрывает густая черная шерсть.

И вместе с тем у меня не было ни малейшего сомнения, что Зверь слушает меня, понимает. Что готов услышать.

Я сбивчиво заговорила:

— Пожалуйста, не трогай его. Он не заслужил. Ты помнишь, он был без сознания, когда ты пришел. Это потому, что он вступился за меня. Если бы не он… к тому моменту, как ты успел, случилось бы непоправимое.

— Они, — хрипло прорычал Зверь, указывая на тела.

Я покачала головой и вытерла слезы.

— Они не успели.

На миг пламя в глазах Зверя погасло, прозвучал едва различимый выдох облегчения. Но когда он повернул голову к молодому аббату, пламя в глазах снова горело.

— Он дрался за меня, — тихо сказала я и, протянув руку, погладила черную шерсть. — Он не такой, как они.

О том, что юный аббат все же знал, что мне предстоит, я умолчала. Но я была благодарна ему уже за то, что не испугался пойти против своих, самому рискнуть здравым умом и твердой памятью, лишь бы защитить невиновную. Одного этого хватило, чтобы я подумала, что для него не все потеряно. Далеко не все. Но сказать Зверю, что парнишка знал, что мне предстоит пройти в землях людей (Проклятых землях!), значило бы подписать ему смертный приговор.

По хищно сощуренным глазам Зверя я поняла, что он и так знает. И неважно, сказала я об этом вслух или нет.

Наконец Зверь принял решение.

Приподняв парнишку за грудки, он приблизил оскаленную морду к его лицу.

— Иди, — прорычал он. — Иди и расскажи всем, что Зверь жив. Что он придет за ними. За всеми.

Сглотнув, аббат кивнул.

А затем бросил взгляд на меня. Губы его дрогнули, и я прочитала по ним: «Спасибо».

Прихрамывая и подволакивая ногу, аббат покинул шатер.

Зверь снова обернулся ко мне, и только сейчас я заметила, как он изможден. Кожа чуть не прилипла к костям, тело в ранах, в кровоподтеках. И пусть большая часть крови на нем — кровь насильников, настоящих оборотней, а не тех, кого таковыми считала… Но его кровь тоже была там, я знала, я чувствовала это, и эта догадка оказалась такой болезненной…

А риолин на груди снова нагрелся, и от этого показалось, что закаменевшее сердце оттаивает.

Я протянула руку, чтобы дотронуться до Зверя, но в последний момент отдернула пальцы. Подняла взгляд и тут же опустила, потупившись.

До меня с запозданием стало доходить, что я наделала.

Да, я не обещала быть паинькой и ждать, пока он придет и возьмет меня, но все же… Я убежала, обманув тех, кому он доверял. Обманув его самого. Из-за меня убито три человека. Они были подонками, мерзавцами, насильниками. И в то же время они были людьми. И приняли мучительную смерть по моей вине.

Закусив губу, я ждала, что Зверь зарычит на меня, даже оскорбит, унизит, может, даже ударит… Почему-то побывав в руках мерзавцев, которые запросто били и оскорбляли женщину, подумалось вдруг, что так, должно быть, ведут себя все мужчины.

Поэтому, когда на макушку легла ладонь, я вздрогнула, как от удара.

Зверь вздохнул, но не отвел руку.

Погладил по голове, как маленькую, осторожно, касаясь кончиками пальцев, провел по щеке.

— Эя, — хрипло сказал он.

Я на миг вскинула взгляд и поначалу даже не поняла, что случилось. Что-то изменилось точно, но что именно? А потом с запозданием поняла, что Зверь больше не в полуформе. Надо мной склонилось человеческое лицо. С пристальным и очень уставшим взглядом.

В следующий миг я оказалась на ногах, прижатой к его груди.

И он был в крови… и голый, а я в разорванном чуть не до горловины платье. Оба перемазаны в земле и крови, но он обнимает меня, прижимает к себе так бережно, как будто держит самую большую и самую хрупкую драгоценность в мире.

А я уткнулась носом в его грудь, вдыхала уже знакомый запах и чувствовала, как слабеют ноги, а горло сдавливает от слез.

Он гладил меня по голове, плечам, шептал, что чуть с ума не сошел, когда, вернувшись, не обнаружил в замке. Как бежал по следу, как путался, потому что не чуял моего запаха, как проклинал себя за то, что оставил одну так надолго, и как боялся, что не успеет…

— Боялся? — шмыгнула я носом.

Зверь аккуратно отстранил меня и заглянул в глаза. Я поспешно опустила взгляд.

Мое лицо взяли за подбородок и подняли вверх.

— Почему тебя это удивило? — спросил он.

По-прежнему избегая смотреть на него, я прошептала:

— Я не думала, что есть что-то, чего ты боишься.

А меня снова резко прижали к себе.

— Как тебя зовут? — прошептала я.

— Что? — он удивился.

— Ну, у тебя же есть имя? Было? — допытывалась я. — Ведь наверняка тебя звали иначе, только потом стали звать Зверем.

— Фиар, — рыкнул он.

— Фиар, — задумчиво повторила я, словно пробовала это имя на вкус.

— Пойдем домой, Эя, — сказал Фиар, и я кивнула.

Я больше не была уверена в том, где мой дом. Но хотя бы знала, что в замке оборотня мне ничего не грозит. Кроме того, кто только что спас мою честь и жизнь.

На негнущихся ногах я пошла к выходу из шатра. Хоть снаружи бушевала гроза, все же там казалось безопаснее, чем в этом месте, где за короткий промежуток времени случилось столько страшного.

За спиной тихо рыкнули, а затем земля ушла из-под ног.

Прикрыв мне голову шалью, Зверь прижал меня к груди и понесся сквозь лесную чащу.

После ночи, проведенной под дождем, я заболела. В замке не было лекаря: волкам он просто не был нужен, и Адела лечила меня травами. Волчица смотрела без неприязни, больше виновато, чем осуждающе. Должно быть, потому что я слишком плохо выглядела. Я была так слаба, что Джейси и Эльзе приходилось помогать мне добраться до омывальной.

Большую часть времени я спала, причем очень тревожно. Неглубокий сон не приносил облегчения и почти не лечил. Я металась по подушкам, а волчицы по очереди дежурили у постели, промокали запекшиеся губы тряпицей, смоченной в воде, поили густым ароматным отваром, заставляли жевать какие-то листья и молодые побеги.

Кажется, несколько раз, просыпаясь, я видела у постели Фиара. Зверь сидел в одной и той же позе, с одним и тем же сосредоточенным выражением лица. Вроде бы он менял компрессы у меня на лбу. А я вырывалась, плакала, звала маму и Андре.

Через несколько дней лихорадка стала спадать. Вместо нее пришла слабость.

Я по-прежнему проводила в постели дни, только перестала спать круглосуточно. Джейси с Эльзой развлекали меня разговорами, из которых я узнала, что, когда с вожаком черной стаи случилась беда (на вопрос, какая именно, они отмалчивались), самые преданные из черных последовали за ним. Обе девушки, будучи щенками, росли в лесу (как и остальные волчата) и пришли в замок сравнительно недавно, не успев привыкнуть к многому. Но они с удовольствием валялись со мной на кровати, рисовали и учились читать.

Фиар приволок целую стопку книг. От истории Смутного времени до морских приключений, описания флоры и фауны Океании и путешествий к Радужному архипелагу.

Мы по очереди читали вслух о коралловых рифах, священной птице Рух, которая запросто поднимет теленка, стреляющих огнем медузах и смертоносных жуках-плавунцах. Книги рассказывали, что где-то там, за морями и океанами, живут самые настоящие драконы, но мы не верили. Правда, очень хотелось верить, и я решила, что буду верить, несмотря ни на что. И в сказочных драконов, чьи крылья заслоняют небо и солнце, и в то, что когда-нибудь обязательно их увижу. Об этом думать мне нравилось. И вообще, болезнь протекала хоть и мучительно, но как-то спокойно. Можно было сказать, что я с детства так душевно не болела.

Измученная длительной лихорадкой, я старалась не думать о мамином письме, как и обо всем, что случилось после его прочтения. Получалось плохо.

Поразмыслив о случившемся, я надеялась и уговаривала себя, что вполне возможно, это письмо, которое завело меня в ловушку, писала вовсе не мама… Хотя я чувствовала, знала, что это была именно она. И это было самым ужасным. Потому что такое мамочка могла писать только под принуждением… И познав на себе методы церковников, от одной мысли об это я холодела. Как и о том, что это письмо мама могла написать перед смертью. Возможно, она нужна была только затем, чтобы заманить меня в ловушку, а когда стала не нужна… Об этом я старалась не думать.

— Какая ты глупая, Лирей, — говорила я себе, когда никто не слышал. — Не такая ты важная птица…

И вместе с тем все случившееся со мной за последнее время говорило: именно такая. Я была нужна Церкви, я была нужна свободному народу, я была нужна… Зверю? Или не нужна.

Когда я пошла на поправку, Фиар стал бывать у моей постели реже.

Чаще справлялся о моем самочувствии через Аделу.

От Джейси я узнала, что Адела — молочная мать Зверя, что она нянчила его еще щенком и заменила родную мать, которую убили люди.

Я была безмерно благодарна Фиару за то, что защитил, что не дал случиться непоправимому… И еще больше за то, что не воспользовался моей слабостью, а дал мне время прийти в себя.

С замиранием сердца я ждала, когда Зверь заговорит о слове отца, о том, что я обещана ему, но он молчал. И пока я не стала выходить из комнаты, мы не виделись.

Когда я стала вставать, Адела настояла, чтобы я выходила на воздух.

В сопровождении Джейси и Эльзы, которые не отходили от меня ни на шаг (и не потому, что не доверяли, просто я была еще слишком слаба), я выходила в сад. И первое место, куда попросила меня сопроводить, были те самые клумбы, над которыми трудился (что характерно, безуспешно) старый садовник.

Объяснив волку, в чем его ошибки, мы взялись за дело вместе с девушками и в скором времени смогли любоваться результатом своих трудов.

Я пила укрепляющий отвар в беседке, когда из замка вышел Фиар и замер, обводя взглядом несколько ступенчатых клумб с флоксами. Мы замучились, сортируя растения по цветам, но теперь с гордостью любовались творением своих рук, глядя на две пышные цветущие радуги по сторонам от ворот замка.

Какое-то время Зверь просто смотрел на сотворенное нами чудо, затем, найдя меня глазами, приблизился к беседке. Девушек как ветром сдуло. Если бы не недоеденный рогалик Эльзы и не наполовину опустевшая чашка Джейси, я бы сама усомнилась: а были ли здесь волчицы, или мне привиделось… Настолько быстро они убежали.

Не успела я проводить новых подруг взглядом, как на пороге беседки возник хозяин замка.

— Я рад, что тебе лучше, Эя, — низким голосом проговорил Фиар, заходя внутрь.

Такой огромный, он словно занял беседку целиком, а мне почему-то неожиданно стало не хватать воздуха.

— Сп-пасибо, Фиар, — пискнула я и добавила: — За все.

— Защищать свое — долг волка, — ответили мне. Властно. Громко. Почти жестко. Или… это мне так показалось?

Волк присел рядом, и меня обдало волной жара от его тела.

— Я… я была не права, — тихо сказала я, пытаясь совладать с дыханием. — Мне не стоило доверять…

И я замолчала. Признаться, что меня выманили из замка маминым письмом, было выше моих сил. Просто потому, что это было больно.

— Ты не оставишь попытки сбежать, правда, Эя? — низким голосом, с хорошо уловимыми нотками рычания, спросил Зверь.

Я опустила голову.

Сказать правду? И значит, не просто оскорбить его, но и признаться в собственной безголовости и глупости, в том, что меня ничто не учит. И все же я была против, когда решали за меня. Тем более в мамином письме говорилось, что отца заставили…

Солгать? И оскорбить еще больше. Ложью. Того, кто одержал в битве за меня победу и до сих пор не воспользовался этим правом. Кто был терпелив, заботлив, кто рисковал за меня жизнью и убивал… И после ни разу не попрекнул.

— Что же ты молчишь, Эя? — рыкнул Зверь.

— Что ты хочешь услышать, Фиар? — ответила я вопросом на вопрос.

— Я не хочу, чтобы ты отвечала только потому, что я хочу это услышать, — сказал Фиар.

— Тогда мне лучше промолчать, — тихо проговорила я.

— Я пришел не за тем, чтобы мучить тебя вопросами, на которые ты не можешь дать ответа. Не за тем, чтобы посмотреть, — как ты мучаешься, — сказал Фиар и добавил после паузы: — Я здесь, чтобы пригласить тебя на ужин.

— На ужин? — забывшись, я вскинула голову и посмотрела в желтые глаза Зверя, которые тут же зажглись огнями, несмотря на дневной свет. Я поспешно опустила взгляд.

— На ужин, Эя, — ответили мне. — Чему ты удивляешься? Мне показалось, ты достаточно окрепла.

— Я с удовольствием принимаю приглашение, — выдохнула я, прежде чем успела сама испугаться собственной смелости.

— Тогда в восемь, — сказал Зверь, поднимаясь и опять занимая всю беседку.

— В восемь, — эхом ответила я и вложила пальчики в ладонь Зверя.

Когда тот склонился к моей руке, думала, зажмурюсь, но почему-то не смогла оторвать взгляда от иссиня-черной шевелюры волка, которая на миг закрыла его лицо.

К самым кончикам пальцев прикоснулись губами… нежно, легко, быстро, как крылья бабочки, но отчего-то от этого прикосновения бросило в дрожь.

Он ушел так же бесшумно, как появился. А я осталась. Рассеянно отправила в рот надкусанный Эльзой рогалик.

— Что со мной? — проговорила я вслух. — Мне показалось, или… Или я больше не боюсь его?

Сказала это и улыбнулась. Раньше я просто не знала, чего стоит бояться.

Джейси и Эльза помогали одеваться с утроенным усердием. То есть больше мешали и отвлекали. Адела фыркала на них, но беззлобно. Вообще я уже привыкла к тому, что Адела больше рычит, чем щелкает зубами, как говорится в свободном народе.

— Это? Или это? — спрашивала она, а я вертела головой, переводя взгляд с одного наряда на другой.

— Это больше подходит к волосам! — проголосовала Джейси в пользу нежно-карминового платья с золотой отделкой.

— А это — к глазам! — не сдавалась Эльза, настаивая, чтобы я надела зеленое.

А мне внезапно так захотелось стать незаметной, не привлекающей внимания. И одновременно очень хотелось, чтобы меня увидели… увидели, какая я. Не внешне, а по-настоящему.

Закусив губу, я выудила из общего вороха платье редкого цвета. Про такой говорят — цвет морской волны. Глубокий вырез сердечком, длинные рукава, расклешенные от локтя и отделанные черным кружевом. Им же отделан подол нижней юбки. На верхней четыре разреза и ткань присборена.

— То, что нужно, — сухо кивнула Адела, но по огонькам, что зажглись в ее глазах и в глазах кузин-волчиц, я поняла: действительно то, что нужно.

Волосы я разделила на прямой пробор.

Пару локонов оставила у лица, остальные убрала в низкий пучок и скрепила шпильками.

— Настоящая леди, — проговорила Эльза и прыснула.

— Она и есть леди, — напомнила Джейси и обе волчицы захихикали.

Их почему-то очень развлекало все человеческое: привычки, одежда, жилье. И хоть сами жили в замке уже какое-то время, до сих пор не могли привыкнуть.

Я бросила взгляд в зеркало. Сначала искоса, осторожно, потом, не в силах оторваться, повернулась.

Надо сказать, ни одно платье не шло мне так, как это. Цвет морской волны, пожалуй, даже морской глубины, свежий и глубокий одновременно, заставил глаза сиять изумрудами, а волосы полыхать огненными сполохами. Постельный режим явно пошел на пользу: исчезла болезненная худоба, к щекам вернулся румянец. Кожа цвета густых сливок казалась гладкой и нежной, как у младенца.

— Кажется, я готова, — пробормотала я, оборачиваясь к волчицам.

— Как же я за тебя рада! — не выдержала Эльза и порывисто обняла меня.

Не успела я удивиться, нас сгребла в охапку Джейси со словами:

— За вас обоих!

Я ощутила себя в главной роли какой-то абсурдной пьесы. На выручку мне пришла Адела.

— Вы ей все платье помнете! — проворчала она, отгоняя от меня кузин.

Фиар ждал за столом, когда я появилась.

Стоило мне войти, он встал. А я как стояла, так и замерла на пороге как вкопанная.

Затем, отругав себя за нерасторопность, неспешно приблизилась к столу.

Зверь не сводил с меня взгляда. Его обычно отстраненное лицо выглядело сейчас донельзя живым: глаза блестели, ноздри расширились, губы были плотно сжаты, словно Фиар изо всех сил сдерживал себя, чтобы не сказать то, о чем потом пожалеет.

Поприветствовав меня хриплым голосом, он отодвинул мне стул. Я, кивнув, села.

Едва ощутимым прикосновением Зверь убрал золотистый локон с моего плеча, обнажая шею. Я замерла. Фиар отчего-то вздохнул и вернулся на свое место.

Нам по-прежнему никто не прислуживал. Видимо, в этом замке такое было не принято. Надо сказать, если бы не вынужденное уединение со Зверем, такие правила мне бы понравились. Живо представилась Виталина, которая требовала от слуг не только смены блюд и наполнения тарелок, но и белоснежных перчаток, а также того, чтобы сами они сменяли один другого в каком-то немыслимом, одной Виталине известном порядке.

— Ты ничего не ешь, Эя, — сказал Фиар, возвращая меня к реальности. — О чем ты думаешь?

— О сестре, — вырвалось у меня.

Зверь выглядел удивленным.

— О сестре? — с недоумением переспросил он.

— О том, что многое бы отдала, чтобы увидеть ее лицо в подобной… обстановке.

— У тебя две старших сестры, — проявил осведомленность Фиар.

— Виталина и Микаэла, — кивнула я. — Виталина самая старшая из нас. Сейчас она герцогиня Эберлей. А Микаэла… Очень надеюсь, что она ответила Оуэну Рьвьеру, племяннику герцога Эберлея, отказом.

— Ты скучаешь, по ним? — серьезно спросил Зверь. — Вы были близки?

Я неопределенно пожала плечами.

— Скучаю? Пожалуй, все же да. Но близки мы никогда не были. Сестры обожали отца и не могли простить мне, что я родная дочь и наследница, в то время как они — падчерицы. И…

Я замерла, понимая, что говорить об Андре будет лишним. Да и я не смогу. Больно.

Зверь продолжал выжидательно смотреть. Я потупилась под его взглядом, закусила губу. Еще недавно я бы сказала, что мне очень не хватает мамы, что она исчезла и я очень-очень скучаю. Но после того самого письма я не знала, что думать, не то что что-то сказать.

Пауза затянулась. Я сделала вид, что всецело поглощена нарезкой мяса, и в это время двери в обеденный зал распахнулись, и на пороге возник волк. Тот самый, кто пытался (очень пытался) исполнять обязанности садовника и с первых минут знакомства очаровал открытой улыбкой и добрым нравом. И конечно, искренней заботой о растениях (в конце концов, он же не виноват, что у него поначалу ничего не выходило. Он старался — это главное).

Увидев выражение лица всегда приветливого садовника, я с трудом удержалась от возгласа. Просто смотрела на него, часто моргая. А посмотреть было на что.

Верхняя губа приподнята, обнажает клыки. Кожа… на глазах то темнеет, то светлеет, словно волк изо всех сил сдерживает себя, чтобы не принять полуформу. Нос сморщен и мало напоминает человеческий. Но самое главное — глаза. Красные. Налитые кровавой яростью.

В несколько прыжков волк преодолел расстояние от входа до хозяина замка. Ничуть не смущаясь, наклонился к Фиару и что-то коротко проговорил.

Я невольно услышала только одно слово. Точнее, имя.

— Альбина.

Имя показалось знакомым.

Закусив губу, я задумалась, а потом… Вспомнила! Кажется, именно это имя я слышала в том самом шатре церковников… Или кем они были…

Фиар, в отличие от меня, услышал то, что сказал садовник. Судя по глухому рычанию и обнажившимся клыкам, новости были не слишком хорошие.

Рывком он поднялся из-за стола и, даже не взглянув на меня, покинул обеденный зал.

— Господин занят, — догадался сообщить мне садовник, прежде чем отправиться за вожаком.

Но я уже и сама как-то поняла, что занят. Тем не менее не позволю какой-то Альбине помешать нашему ужину. И разрушить тот хрупкий мир, что воцарился между мной и Фиаром.

Распахивая двери, я поняла, что подрастеряла первоначальный пыл, но все же была полна готовности узнать, кто оказался способен довести садовника до белого каления, а Фиара так быстро забыть обо мне.

Я чувствовала, куда идти, по нагреванию риолина на груди, который, как я уже поняла, нагревается почему-то в присутствии Зверя, а охлаждается, когда мне грозит опасность. Таким образом я проследовала по коридору, прошла через анфиладу комнат и остановилась перед запертой дверью, из-за которой раздавались голоса. Один из них, несомненно, принадлежит Фиару, второй… женский…

Осторожно, одним касанием пальцев, приоткрыла дверь. Ничего не изменилось. Только сдавленные рыдания стали еще слышней.

— Прости меня, прости, прости, прости, — рыдала женщина. — Меня заставили. О, если бы ты знал, что они делали со мной… Но я сбежала… Ради тебя я сбежала… Любимый! Сможешь ли ты простить меня?

Я приоткрыла дверь чуть больше. Теперь кабинет (а судя по обилию книг, письменному столу со стопкой бумаги и перьями, это был именно кабинет) обозревался наполовину. Но мне хватило и этого.

Меня не заметили, так как Фиар стоял к дверям спиной, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. А его посетительнице было вовсе не до того, чтобы следить за скрипом двери. Хотя бы потому, что она стояла на коленях перед Зверем и, вцепившись обеими руками в полу удлиненного камзола, слезно молила о чем-то.

Я затаила дыхание.

То, что подслушивать — дурной тон, меня мало волновало в этот момент.

Потому что я узнала голос незнакомки.

Именно его я слышала за живой изгородью в саду.

Именно она передала мне письмо от мамы.

Которое заманило меня в ловушку.