Счастливчик. Черный четверг

Интермеццо 5

Манхэттен, офис Лански. Около десяти вечера.

Мейер Лански сидел за своим столом в небольшом офисе на Делэнси-стрит и изучал цифры. Перед ним лежали стопки бумаг — отчеты, счета, записи… Для обычного человека это все было жуткой заумью, у какого-нибудь работяги от этого шарики за ролики закатились бы. Но он любил цифры, будто подтверждая стереотип о евреях. Просто они, в отличие от людей, не имели привычки врать.

На отдельном столе стоял включенный радиоприемник — большой ящик из темного дерева с круглой решеткой динамика. Мейер всегда слушал новости, читал газеты. Именно поэтому он поставил в свою машину радио. Информация — это деньги. Кто знает первым, тот выигрывает.

За окном был темный октябрьский вечер, почти ночь, нижний Ист-Сайд уже успокоился. Люди разошлись спать. Официального комендантского часа не было, но негласный действовал, и встретить на улице человека можно было редко. Да и о его мотивах шататься ночью нужно было задуматься.

Надо было ехать домой и ложиться спать. Да, спать и видеть сны, в которых, похоже, тоже будут цифры.

Он отложил карандаш, потер переносицу под очками. Устал. Целый день разбирался с делами — поставки виски, выплаты полиции, новые точки в Бруклине. Деньги шли рекой.

Но не только это, еще и поручение Чарли. Снять деньги с банковских счетов — над этим уже работали. Все деньги, которые были оформлены на разных людей, и приносили небольшой, четыре процента годовых, но все-таки доход. Но умножь эти четыре процента на два миллиона долларов, и тогда…

Короткие позиции на бирже тоже уже были открыты. Он занял акции у брокеров в большом количестве, под обеспечение почти на пятьсот тысяч долларов. Ему никогда не пришло бы такое в голову, но Чарли был убедителен.

А по городу уже который день бродили его люди и брали кредиты под все легальные активы. И Лански до сих пор сомневался, он был осторожен.

Это же чистое безумие. Если Чарли ошибается — они потеряют все. Годы работы, миллионы долларов.

Музыка оборвалась. И заговорил диктор:

— Добрый вечер, дамы и господа. Это вечерняя программа новостей от станции WJZ. Из студии на Манхэттене вещает Милтон Кросс.

Молодой совсем диктор, но Багси был с ним уже знаком, и говорил, что он далеко пойдет. Мейер поднялся, подошел к столику и покрутил ручку, прибавляя громкость.

— Сегодня, двадцать второго октября, тысяча девятьсот двадцать девятого года, в Нью-Йорке ясная погода. Температура — около пятидесяти трех градусов по Фаренгейту. Завтра ожидается похолодание. А теперь — главные новости дня.

Погода. Лански было плевать на погоду, тем более что здесь относительно тепло. Он провел детство в далекой холодной России, и иногда даже ностальгировал по настоящей зиме со снегом. Когда они строили снежные крепости и кидались друг в друга комками.

— Президент Герберт Гувер сегодня встретился с лидерами Конгресса для обсуждения экономической ситуации. Гувер заверил, что американская экономика находится на прочном фундаменте…

Ага, вот и первый знак. Когда по радио начинают убеждать, что все хорошо — это первый знак того, что на самом деле это не так.

— В Чикаго продолжается борьба с незаконной торговлей алкоголем. Агенты Бюро по борьбе с алкоголем провели очередную серию рейдов, изъяв несколько тысяч галлонов виски…

Так, это дела не касается. В Чикаго парни в целом наглые, еще и палить любят почем зря. Соответственно, они же чаще попадаются. Схемы в Нью-Йорке гораздо более скрытные, опасаться пока что нечего.

— На Уолл-стрит сегодня торги прошли относительно спокойно. Индекс Доу-Джонса закрылся на отметке триста двадцать шесть пунктов, практически без изменений. Однако некоторые аналитики отмечают нервозность инвесторов…

Мейер замер.

Триста двадцать шесть с половиной.

Он посмотрел на свои записи. Вчера было триста двадцать четыре. Позавчера — триста тридцать. Рост сегодня. Но после вчерашнего падения на шесть пунктов. Технический отскок.

Мейер знал, что это значит. Когда кошка падает с большой высоты, она приземляется на лапы и подпрыгивает, чтобы потом упасть и сдохнуть.

Диктор продолжал:

— Объем торгов составил чуть более четырех миллионов акций, что является нормальным показателем. Однако вчера, в понедельник, было продано более шести миллионов акций, что вызвало беспокойство среди некоторых наблюдателей…

Шесть миллионов вчера. Четыре миллиона сегодня. Обычно торгуют три-четыре миллиона, а шесть — это много. Слишком много.

А это значит, что люди продают. Вчера активно, сегодня меньше, но они все равно нервничают.

— Представители крупнейших банков продолжают заверять общественность в стабильности финансовой системы. Чарльз Митчелл, президент National City Bank, заявил вчера, что не видит причин для беспокойства. Я цитирую: «Я не вижу ничего принципиально неправильного ни в фондовом рынке, ни в базовой бизнес-структуре и кредитной системе.» Конец цитаты.

Мейер усмехнулся. Митчелл. Этот оптимист всегда так говорил. Но когда банкиры начинают успокаивать публику — значит, есть чего бояться. Они в действительности боятся, что люди начнут снимать деньги со счетов. А ведь это то — чем они оперируют. Выдают эти же деньги кредитами, покупают на них акции. Даже банки сейчас покупают акции.

Мейер вернулся к столу, открыл папку с отчетами. Его человек на бирже прислал сводку за неделю — с пятнадцатого по двадцать второе октября. Он читал медленно, вдумчиво:

General Electric: $403 → $396 (-1.7%)

US Steel: $262 → $256 (-2.3%)

AT T: $304 → $300 (-1.3%)

RCA: $505 → $487 (-3.6%)

General Motors: $73 → $71 (-2.7%)

Падало все, не очень сильно, но стабильно. Радио заговорило снова:

— В спортивных новостях: Янки из Нью-Йорка завершили сезон бейсбола. Команда обсуждает планы на следующий год…

Мейер вернулся и выключил звук, продолжая думать. И думал он о Чарли.

Знаки сошлись. Практически все указывает на скорый крах системы. И этот счастливчик как-то об этом узнал. Но как? Он даже конкретный день назвал. Двадцать четвертое октября. Это уже послезавтра.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Мейер.

Дверь открылась. Вошел молодой парень — Аби, один из его людей. На самом деле его звали Авраам, но он он решил американизировать свое имя именно так. А не Абрахам, как это делали все. Худой, нервный, в мятом костюме.

— Мистер Лански, — сказал он. — Извините, что поздно. Но вы просили доложить о том, что происходит на бирже.

— Говори, — Мейер сел за стол, сложил перед собой руки.

— Я был там весь день, — Аби достал блокнот. — Смотрел, кто что делает. И знаете что, мистер Лански? Странно там. Люди нервничают. Трейдеры шепчутся. Крупные игроки выходят из позиций.

Мейер наклонился вперед:

— Кто именно?

Вот он — момент.

— Кеннеди, — ответил Аби. — Джозеф Кеннеди. Он недавно открыл короткие позиции, тихо, через разных посредников. А еще он продает. Все, что есть, большими пакетами.

Кеннеди.

Мейер знал его. Умный ирландец, жесткий делец, спекулянт. Он делает огромные деньги на сухом законе и вкладывает их в акции. Если уж он начал продавать…

Но что-то подсказывало Лански, что это не все.

— Еще кто? — спросил Мейер.

— Барух, — продолжил Аби. — Бернард Барух. Он уже вышел, еще две недели назад. Говорят, он сказал своим друзьям: «Когда таксисты дают советы про акции — пора уходить.»

Барух. Легенда Уолл-стрит. Советник президентов.

— И еще один, — Аби перелистнул блокнот. — Ливермор. Джесси Ливермор. Он не просто продает. Он тоже открывает короткие позиции. Большие. Ставит на падение.

Мейер замер.

Ливермор. «Великий медведь Уолл-стрит.» Тот, кто заработал миллионы на панике девятьсот седьмого года, ставя против рынка. И уж если он открывал шорты — значит, ждал краха.

Как и Чарли.

— Спасибо, Аби, — сказал Мейер. — Хорошая работа. Завтра снова иди туда. Смотри, что делают крупные игроки. Особенно следи за Ливермором. Вечером сразу ко мне — доложишь.

— Да, мистер Лански, — Аби кивнул и вышел.

Мейер остался один. Он открыл сейф, достал бумаги и принялся считать. Тут были перечислены деньги, которые еще неделю назад лежали у них на счетах. Сейчас большая часть была переведена в наличку и попрятана по разным местам. Но не все.

National City Bank: $800,000

Chase National Bank: $700,000

Guaranty Trust: $500,000

Итого — два миллиона долларов. Чарли хотел снять все, а значит надо ускоряться.

В субботу Лански не поверил ему толком. Потом послушался, положившись на чутье. А теперь увидел то же самое. И крупные игроки делали то же самое.

Теперь шорты. Уже открытые:

General Electric — $250,000

US Steel — $250,000

RCA — $250,000

General Motors — $250,000

AT T — $250,000

Итого: пятьсот тысяч долларов под плечо один к четырем. Если рынок упадет на тридцать процентов за неделю, то прибыль составит те же самые пятьсот тысяч. А если на пятьдесят…

Этого мало. Теперь он тоже готов играть ва-банк. Завтра же откроют новые шорты, надо будет вложить часть наличных, которые уже вытащили из банков, часть кредитных денег. И тогда можно будет заработать на крахе… Миллион? Два? Нет, это, пожалуй, нереально.

Дальше он считать уже не стал, посмотрел на календарь, который скоро можно будет перевернуть. Вторник — двадцать второе октября. Не выдержал, встал, дошел до полки, взял бутылку канадского двадцатилетнего виски — элитный, мафия оставляет его себе, он почти не идет в баре. Налил буквально на палец, сделал маленький глоток.

Знаки. Знаки везде. Как он их проглядел, а Чарли увидел? Не ясно, он же не пророк.

Но факты. Кеннеди продает, Барух ушел, Ливермор открывает шорты. Индекс падает, объемы растут, а банки и министры призывают сохранять спокойствие. Это классика перед крахом.

Такое бывает, он уже видел, но в мелких масштабах — игорные дома, схемы Понци и прочее. Если все идет слишком хорошо, значит скоро будет плохо.

А последние десять лет все было слишком хорошо. Люди покупали акции на последние деньги, закладывали дома, верили, что рост вечен. Но ничто не вечно под Луной.

Он почти все сделал, оставалось увеличить масштабы. Если Чарли прав — они станут королями этого города.

А если нет…

Мейер усмехнулся. Нет, Чарли не ошибается, слишком много знаков, и слишком многие видят то же, что и он. Да и сам Лански это видел, и может быть даже сыграл бы на этом. Но сейчас уже слишком поздно, а так они начали вовремя.

Крах близко.

Мейер выключил свет, вышел из офиса, запер за собой дверь и спустился наружу. Поднял воротник пальто и пошел к своей машине, которую Винни уже вернул. Сел за руль, завел двигатель и поехал по пустым улицам Манхэттена.

Не выдержал, включил радио. Играла трансляция из Клуба Коттон. Музыка. Да.

Сейчас сотни тысяч семей из тех, кто может позволить себе радио, сидят и слушают эту музыку. И даже не предполагают, что их спокойная жизнь закончится буквально через два дня.