Рождественский Грифон

Глава 18. Хардвик

Дельфина застыла в его объятиях.

— Тебе холодно? — спросил он, с неохотой выскользнув из нее. Она повернулась к нему наполовину, одной рукой все еще сжимая его руку, а другую положив ему на грудь. — Мы можем перебраться на кровать, если хочешь.

— Дело не в этом. Я… — Она взглянула на него, лицо ее было напряженным. — Что теперь будет?

Он потянулся к связи пары. Его родители говорили ему как-то, что могут использовать ее для общения еще теснее, чем телепатией. Телепатия передает слова, а двое связанных оборотней могут передавать эмоции по этой связи.

Но у него, видимо, не получалось. Когда он пытался ухватиться за связь, она выскальзывала из его психической хватки, неосязаемая, как туман.

Было ли это потому, что Дельфина не была оборотнем?

Его челюсть сжалась. Слава богу, она не могла чувствовать его эмоции, потому что эта случайная мысль могла бы просто разбить ее.

— Теперь? — сказал он вслух, пытаясь отогнать нарастающее внутри чувство вины и беспокойства. — Скоро же Рождество…

Ему не потребовалась связь пары, чтобы увидеть внезапную панику в ее глазах. Слава всем звездам, что она наконец-то честна с ним и не прячет свои истинные реакции за маской лжи.

— Ты не хочешь возвращаться к своей семье на Рождество, да?

Дельфина открыла рот. Снова закрыла. Бросила на него взгляд, который говорил, что этот разговор, вероятно, не стоит вести в голом объятии.

Он притянул ее к себе и поцеловал в лоб.

— Знаешь что. Давай приведем себя в порядок. Я приготовлю что-нибудь поесть. Ты сможешь рассказать мне позже…

Ее плечи напряглись.

— …если захочешь.

Он позволил ей первой воспользоваться ванной и достал две замороженные лазаньи. Одну вегетарианскую, одну классическую. Это же сбалансированный ужин, верно, если разделить их пополам?

Услышав, как зашумел душ, он вздохнул. Его плечи поникли.

Неужели все это было ужасной ошибкой?

Держаться от нее в стороне было мукой. Но быть с ней тоже станет мукой. Теперь она знала, что ее ложь причиняет ему реальную, физическую боль, и, кажется, сожалела об этом, — но теперь, когда сияние их первой близости угасало, головная боль возвращалась. Тупая, постоянная боль, которую он привык ассоциировать с самой Дельфиной.

Возможно, она хочет измениться. Он готов был в это поверить. Поверить в само желание, во всяком случае. Он слишком долго служил в полиции, чтобы обманывать себя, будто желание может долго продержаться против других давлений в жизни любого человека. Какие бы давления ни заставляли ее быть такой, какая она есть, быть с ним вряд ли устранит их.

Она останется собой. И он будет продолжать страдать — или же ему придется заставлять себя держаться от нее в стороне, что будет другой болью, но ничуть не меньше.

Настроение сгущалось, пока Дельфина занимала его одежду, чтобы переодеться, а он занимал ее место в ванной. В предыдущие дни напряжение в воздухе можно было резать ножом. То напряжение было полно возможностей. Теперь же нож застрял бы в воздухе, запутавшись в густом клубке невысказанных слов, и их тяжестью была угроза разрушения всего.

— Я не хочу возвращаться, — сказала Дельфина, когда они оба были чисты, одеты и отягощены молчанием. Она быстро взглянула на Хардвика, выискивая на его лице признаки боли, и добавила: — Я знаю, это звучит ужасно…

— Многие люди предпочитают не проводить Рождество с семьей.

— Как ты? — Ее губы изогнулись в улыбку, которая была бледной тенью той, что она дарила ему ранее. — Я так и не услышала твое оправдание.

Хардвик пожал плечами.

— Если бы мои родители были еще живы, я бы провел праздник с ними.

— Мне жаль. — Дельфина прикрыла глаза. — Я даже не подумала…

— Ничего страшного. Я не в упрек сказал. Просто… — Он снова пожал плечами. — Было легче, когда вокруг были другие люди с той же проблемой, что и у меня. Чувствовать ложь не причиняло им такой боли, как мне, но все равно вызывало странное ощущение. Говорить правду было для нас естественно.

Дельфина опустила руки. Ее взгляд был отрешенным.

— Полагаю, так было бы легче, — сказала она, и нотка тоски в ее голосе заставила его сердце сжаться. — Мой отец умер, когда мне было десять. Возможно, если бы он… но это не важно. Теперь остались только моя мать и два младших брата. И остальные родственники.

— Джексон говорил, что семья оборотней забронировала половину городка.

— Всего половину? — Дельфина потянулась за своим бокалом. — В прошлом году было нормально. Я была здесь по работе, а мама с братьями приехали, чтобы сделать мне сюрприз. Занятий для них было достаточно, так что я могла оставаться в тени, но когда все здесь… — Ее пальцы нервно бегали по стеклу. — Можно подумать, в толпе легче затеряться. Но моя семья так увлечена… семейными делами.

— Например, тем, что все — оборотни.

Она кивнула и наконец подняла бокал.

— Например, тем, что все — оборотни, — повторила она и сделала глоток.

— Как тебе удавалось так долго скрывать правду?

Она встретилась с ним глазами и постучала пальцем по виску, приподняв бровь.

— С помощью лжи. Верно. Я хочу знать подробности.

Дельфина глубоко выдохнула.

— Подробности… ладно.

В ее голосе слышалось облегчение. Хардвик понимал почему. Это был не тот вопрос, которого она боялась. Не тот, ответ на который хранила так глубоко внутри, что находиться рядом было все равно что сидеть на стройплощадке.

— Как узнать, что кто-то оборотень? Первое: они превращаются у тебя на глазах. Это довольно явная улика. Но не единственная. Второе: если они оборотень и ты тоже, вы можете общаться телепатически. В большой компании это легко пережить — все могут говорить одновременно, а даже если и нет, всегда можно сделать вид, что ты так сосредоточен на том, что делаешь, или на другом разговоре, или на одном из детей, пытающихся влезть в камин к Санте, что у тебя есть оправдание, почему ты не вникаешь. И… — Она скривилась. — Помогает, когда знаешь, что они все равно будут говорить лишь об определенных вещах. Темы для разговоров на наших семейных сборищах обычно не блещут разнообразием.

— Ты просто притворяешься. И как долго?

— Три года. Если глубоко заглянуть оборотню в глаза, иногда можно увидеть отблеск его внутреннего зверя. Особенно если этот внутренний зверь сильно чем-то взволнован — например, только что достали жаркое из духовки, или кто-то опозорил семью, отказавшись лечь и позволить бабушке использовать себя как мостик через грязную лужу… или еще какое-нибудь ужасное оскорбление, которое она придумает. Решение: не смотреть им в глаза. Это просто.

— Дельфина, это ужасно.

— Что касается твоего вопроса… — Она, казалось, боролась с ним. — Пятнадцать лет?

У Хардвика ушло земля из-под ног. Неудивительно, что одно лишь ее присутствие вызывало у него головную боль.

— Почему?

— В этом и вопрос, не так ли.

Она зачерпнула вилкой порцию лазаньи, избегая его взгляда.

— Я не могу, — наконец сказала она. — Я не могу тебе рассказать.

— Ты можешь рассказать мне что угодно.

— Дело не только во мне. Есть еще кто-то, кто… — Она твердо покачала головой. — Мне нужно, чтобы это продолжало работать. Это… важно. Это, может быть, и ужасно, и тяжело, но это работает.

К его ужасу, голова оставалась ясной. Она говорила правду, чего бы она ни пыталась достичь, ложь всей ее семье позволяла ей это делать.

— Это работает, — тихо повторила она, — И это… это неважно, в любом случае, потому что ты с ними не встретишься.

— О чем ты?

Тогда она посмотрела на него, ее выражение было решительным.

— Ты не встретишься с моей семьей.

— Но я твоя пара.

Слова показались ему неловкими на языке. И, глядя, как лицо Дельфины замыкается, он понял, что это первый раз, когда кто-то из них произнес это вслух.

Он только что вслух заявил на нее права как на свою пару, в той же фразе, в которой говорил ей, что делать.

— А ты оборотень-грифон, который чувствует ложь так, будто тебя избивают. — Ее губа дернулась. — Если я рядом с семьей… если мы будем вместе, когда я с ними… я не хочу причинять тебе боль.

— Ты могла бы сказать им правду.

Она уставилась.

— Это не вариант.

— Почему нет?

— Это допрос?

Сидя там по другую сторону стола, она никогда не казалась более далекой. Это было хуже, чем до того, как они прикоснулись друг к другу. До того, как она содрогалась под ним, нежная и хрупкая на фоне его грубоватой натуры, но полная такого желания, будто не замечала своей уязвимости. Как она рвалась к нему, жаждала больше его — его прикосновений, его силы, — и пробуждала в нем ту грубую страсть, о которой он сам не подозревал.

Она сделала себя уязвимой для него. Приняла то открытое сердце, которое он предложил ей, и открыла свое в ответ. И они снова оказались там, где начали.

Только хуже, потому что теперь он вел себя так, будто этот момент уязвимости давал ему право указывать ей, что делать.

— Дельфина, я…

— Я сказала, что не хочу причинять тебе боль. — Она ткнула вилкой в кусочек лазаньи, затем отложила ее. Встала, ее глаза пылали, устремленные на него. — Не отвечай мне болью.

Она схватила свою тарелку и, ссутулившись, зашла в спальню.

Хардвик простонал.

Могло бы пройти и получше, подумал он.

Его грифон в его сознании пожал крыльями. Хардвик вздохнул, подперев голову рукой.

Он был прав.

Могло пройти получше? Серьезно? Для любого из них, учитывая, кто они есть?

Позже той же ночью он постучал в дверь спальни.

— Дельфина?

Она не спала. Когда он открыл дверь, она села, прислонившись к изголовью кровати, и откинула голову назад. Ее медовые глаза блестели в свете, падавшем из-за его спины.

— Мне не следовало всего этого говорить, — сказал он. — Я обещал себе, что оставлю тебя в покое. Еще до того, как сказал тебе, что я твоя пара. Быть твоей парой не дает мне права указывать тебе, что делать.

— И не дает мне права не быть осужденной тобой за это. — Она слабо улыбнулась.

— Я не могу судить тебя. Я не знаю, через что тебе пришлось пройти.

— И я не расскажу тебе. — Ее улыбка превратилась в гримасу. — Полагаю, мы в тупике. И это неважно, в любом случае, да? Если мы застряли здесь?

Он смотрел на нее. На надежду в ее глазах.

— Нет, — сказал он. — Не имеет, раз мы застряли.

— Останешься со мной на ночь?

Он лег рядом с ней на кровать, крепко обняв и благодаря звезды за то, что она не чувствует смятения в его сердце.

Завтра Сочельник. Метель не подавала признаков, что скоро утихнет. Следующие несколько дней будут принадлежать только им двоим.

Может быть, этого времени хватит, чтобы один из них отступил.

Его грифон потряс крыльями, и он вздохнул.

Ты прав, сказал он ему. Может быть, этого времени хватит, чтобы отступил я.

Он не солгал ей. Он не станет указывать ей или заставлять познакомить его с семьей, если она того не захочет.

Но она все еще несчастна. И все его естество жаждало избавить ее от этого.