Попаданка в академию темных

Глава 49 Наследник

Руфус

Мы проводили матушку Аэлиты к лекарям, потом в мир людей. Аэлите нельзя было перемещаться порталами из-за беременности, и она осталась пока дома.

Я не стал занимать комнату Повелителя. Она была слишком огромной для меня и напоминала о тех мерзостях, какие там совершались. Мы обосновались в моей. Но распорядитель настаивал, что нам нужна большая, с будущей детской для малыша. Так что для нас ее вот-вот должны были отделать.

Я связался с Пресветлой и попросил о встрече. Я должен был попробовать оправдать Лурисэля и договориться о мире. Пока наши Царства находились в состоянии холодного перемирия. И любая искра могла дать пожар.

Ответа не было долго, но в итоге она соизволила, одна с одним условием — встреча пройдет на ее территории. Конечно, существовал риск, но мой призывной дракон вытащит меня из любой передряги, так что я не слишком волновался.

Зато не находил себе места, когда начались роды у Аэлиты. Ее матушка должна была прийти помочь, но схватки начались раньше аж на три недели. Я вбежал в комнату, когда моя Аэлита ходила кругами по комнате в одной сорочке и постанывала, держась за живот.

Меня выгнали. И впустили только через восемь часов томительного тревожного ожидания под дверью. Мимо меня бегали лекарши то с тазиками, то с простынями, я то и дело слышал стоны моей дорогой и руки тряслись от страха за нее.

А потом раздался писк младенца. Уже звонкий, сильный. И в этот миг я ощутил, как всколыхнулся воздух. Ребенок из пророчества, избранный с уникальным темным даром. Теперь я поверил в это и сам.

Потом меня наконец пустили.

Я сидел у постели Аэлиты и не мог отвести взгляда.

Она лежала на подушках — бледная, взмокшая, с темными кругами под глазами. Ее грудь тяжело вздымалась, дыхание все еще было неровным. Но она улыбалась. Измученно, но до того радостно, что у меня самого сердце разрывалось на части.

— Ты как? — прошептал я, осторожно касаясь ее щеки.

— Жива, — выдохнула она. — Кажется.

Я усмехнулся, поднес ее руку к губам, поцеловал каждый палец.

— Ты невероятная.

— Это я уже слышала.

Она повернула голову к колыбели, стоящей рядом с кроватью, и ее лицо осветилось такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

Я проследил за ее взглядом. Он лежал там, завернутый в темное одеяльце, — крошечный, сморщенный, с кулачками, сжатыми так, будто он уже готов сражаться с миром. Наш сын.

Я подошел к колыбели, наклонился, вглядываясь в это маленькое личико. И почувствовал силу.

Она исходила от него, как тепло от пламени. Едва уловимая, но уже ощутимая — древняя, глубокая, пульсирующая в такт его крошечному сердцу. Тьма клубилась вокруг него, защищая, обволакивая, признавая своего.

Я замер, не веря.

— Руфус? — тихо позвала Аэлита. — Что-то не так?

— Все так, — ответил я, и голос мой дрогнул. — Все более чем так. Аэлита… он действительно избранный. В нем столько силы, сколько я не видел даже у величайших магов.

Она приподнялась на локтях, встревоженно глядя на меня.

— Это опасно?

Я опустился на край постели, взял ее за руку.

— Не знаю. Думаю, если мы воспитаем в нем хорошего человека, то не опасно.

Аэлита перевела взгляд на колыбель, и в ее глазах блеснули слезы.

— Наш мальчик, — прошептала она. — Наследник двух миров.

— И нашей любви, — поправил я. Наклонился и поцеловал ее. Медленно, бережно, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами.

— Отдыхай, — шепнул я, отстраняясь. — Я рядом.

Аэлита кивнула, прикрывая глаза, и почти мгновенно провалилась в сон. Измученная, но здоровая и счастливая.

Я еще долго сидел у ее постели, глядя то на нее, то на колыбель. Сын тихо посапывал во сне, и тьма вокруг него пульсировала в такт дыханию.

— Наследник, — подумал я. — Наша новая жизнь.

И впервые за долгие годы я позволил себе поверить, что все действительно будет хорошо.

Я стоял на краю утеса и смотрел в небо. Нейтральная территория — ни Тьма, ни Свет не смели называть эти земли своими. Только море внизу, только ветер вокруг и только ожидание в груди. Все-таки Пресветлая согласилась встретиться тут, а не в своих владениях.

Она появилась из облаков. Ее сопровождал отряд светлых воинов.

Крылья — огромные, белые, почти ослепительные в лучах заходящего солнца — разрезали небо, и через мгновение Пресветлая опустилась на скалу в нескольких шагах от меня.

Крылья сложились за спиной, исчезая, будто их и не было. Она поправила одежды и посмотрела на меня.

Уставшая. Под глазами тени, в уголках губ — складки. Но в глазах — странное спокойствие. И округлившийся живот, который она не пыталась скрыть. Я не знал, как она выглядит, поэтому с любопытством осматривал ее. Если наш Повелитель запустил себя, то эта была величайшей красавицей. Немолодой на вид, но такой утонченной и элегантной, что я плохо представлял, как она может издеваться над юными пленниками.

— Я пришла не воевать, — сказала она первой. Голос звучал ровно, без вызова.

— Я тоже, — ответил я.

Мы смотрели друг на друга. Враги. Противники. Два полюса одного мира, которые столько лет пытались уничтожить друг друга. А теперь стояли на одной скале.

— Лурисэль, — начал я. — Вы обвинили его в предательстве, но…

— Он в безопасности. — Она перебила меня, но в ее голосе не было враждебности. — Он в безопасности, потому что я так решила.

Я замер. Смотрел на нее, пытаясь понять.

— Почему?

Она молчала долго. Так долго, что я успел услышать, как чайки кричат где-то далеко в море, как волны бьются о скалы, как мое собственное сердце отсчитывает удары.

Потом она положила руку на живот.

— Потому что он — отец моего ребенка. — Ее голос дрогнул, но она продолжила: — Моей наследницы. Девочки, которую я вынашиваю.

Я смотрел на нее, на ее живот, снова на нее — и не верил.

— Лурисэль… и ты…

— Он умеет раскаиваться, — усмехнулась она, и в этой усмешке я узнал усмешку Повелителя — надменная, холодная. Она была такой же как он, пусть и в оболочке красавицы. Она принуждала Лурисэля, того, кто любил другую, спать с ней.

Но я не знал, как повлиять на нее.

— Я предлагаю мир, — сказал я. — Война бессмысленна. Мы можем торговать и обмениваться знаниями куда эффективнее.

Пресветлая смотрела на меня долго. Изучающе. Так, будто видела впервые.

— Твоя жена убила собственного деда, — произнесла она наконец. — Ты уничтожил артефакты власти. Странная парочка.

Она криво улыбнулась.

— Какие уж есть, — ответил я спокойно, а сам следил за ней.

Пресветлая протянула руку.

— Хорошо. Мир. Пока наши дети не решат иначе.

Я пожал ее руку. Ладонь у нее была теплой, живой — как у обычной женщины, а не правительницы Светлого царства.

— Когда родится твоя дочь, мы пришлем подарок.

— Я тоже пришлю подарок твоему.

Мы разошлись. Она шагнула к краю скалы, расправила крылья и взмыла в небо, растворившись в облаках.

Я вернулся под вечер.

В покоях горел камин — мягкий, теплый свет, от которого хотелось закрыть глаза и никуда больше не уходить. Аэлита сидела в кресле у огня, кормя сына. Ее голова была склонена, волосы рассыпались по плечам, и вся она казалась такой умиротворенной, что у меня перехватило дыхание.

Я замер на пороге, боясь спугнуть этот момент.

— Получилось? — спросила она, не поднимая головы.

Я улыбнулся. Она всегда чувствовала мое присутствие.

— Да. Мир заключен. По крайней мере пока это выглядело именно так.

Я подошел, опустился на пол рядом с ее креслом и положил голову ей на колени. Ее пальцы легли на мои волосы. Невесомо, ласково, перебирая пряди.

— Отдыхай, — прошептала она. — Ты заслужил.

Я закрыл глаза. Слушал, как тихо посасывает грудь сын, как ровно бьется сердце Аэлиты.

Рай. Настоящий рай.

Сын засопел, отпуская грудь. Аэлита осторожно поднялась, укутала его в одеяльце и положила в колыбель. Вернулась ко мне, села рядом на пол, прижалась к плечу.

Я обнял ее, притягивая ближе, и поцеловал.

Медленно. Нежно. С чувством полного, абсолютного покоя, которого не испытывал никогда в жизни.

Мы были дома.

Подземелье спало.

Где-то глубоко под руинами старого храма, куда не добирался свет даже в самые яркие дни, царила абсолютная, первозданная тьма. Воздух здесь стоял неподвижно, веками не знавший ветра. Тишина давила на уши, и только редкие капли воды отсчитывали время, которого для этого места не существовало.

Старик поменял очередной потухший факел и воткнул его в щель между камнями кладки. Сам он сидел на каменном полу, скрестив ноги.

Маг и служитель Оракула, кто казалось совсем недавно принес Повелителю благую весть о избранном и чьи руки ложились на животы наложниц. Теперь эти руки, иссохшие, в старческих пятнах, сжимали темный шар величиной с человеческую голову.

Шар был абсолютно черным — чернее тьмы вокруг. Он не отражал свет, не впитывал его. И казалось, что внутри этой черноты кто-то дышит.

Старик смотрел в него уже час. Может, день. Может, вечность. Время здесь текло иначе.

— Ты слышишь меня? — шептал он хрипло и едва слышно. — Ты там? Ты… есть?

Ничего. Чернота оставалась чернотой. Мертвой, пустой и равнодушной. Старик не отводил взгляда. Его губы шевелились, повторяя древние слова.

— Я служил тебе. Я верил. Я ждал. Услышь меня.

Кап, кап, кап — вторила вода, отмеряя время для старика и отнимая у него жизненные силы.

Старик чувствовал, что ему осталось недолго. Скоро он тоже станет частью этой тьмы.

— Значит, не суждено, — прошептал он, и в голосе его впервые зазвучала усталость. — Значит, конец.

Он уже хотел положить шар на пол и лечь рядом с ним, признать поражение…

Но вдруг замер. В самой глубине черноты что-то дрогнуло. Едва заметно. Почти неуловимо. Тень тени.

Старик впился взглядом в шар, боясь дышать, моргнуть или поверить. Чернота внутри… оживала.

Она не светилась, не меняла цвет, не рождала образов. Но она двигалась. Медленно, лениво, будто просыпаясь после долгого, очень долгого сна. Где-то там, на самом дне, зарождалось что-то, чему не было имени.

Старик не заметил, как по щеке потекла слеза.

— Ты здесь… — выдохнул он. — Ты отозвался…

Шар откликнулся слабой, едва уловимой пульсацией. Теплой дымкой, которая вдруг поднялась из глубины и обволокла лицо старика, руки, его иссохшее тело. Дымка пахла пеплом и почему-то — морем.

А потом исчезла. Шар снова стал просто черным шаром. Мертвым. Пустым.

Но старик теперь улыбался так, как улыбаются только безумцы или пророки. А его спина уже не была согнута, пальцы не дрожали.