Попаданка в академию темных

Глава 41 Правнучка

Аэлита

Я едва дождалась полуночи. Обычно в этот час Тень Повелителя освобождалась от обязанностей и превращалась и становился просто Руфусом — моим Руфусом. Но на этот раз я ждала не только его. Я ждала вестей, без конца уговаривая себя: «Этого не может быть. Просто не может». И когда он наконец появился в центре моей комнаты, от волнения у меня перехватило дыхание.

Я не смогла вымолвить ни слова. Просто бросилась к нему и впечаталась лбом в его грудь, обхватив так крепко, будто он был якорем в бушующем море. Все мое тело мелко дрожало. Я отчаянно хотела и в то же время смертельно боялась услышать то, что он скажет о маме.

— Аэлита, милая, — прошептал Руфус, и его ладонь легла на мою голову, гладя волосы успокаивающим, размеренным движением. — Я знаю, как тебе тяжело. Мы можем не идти, если ты не готова…

— Не идти куда? — Я отпрянула, чтобы видеть его лицо. — Руфус, скажи прямо! Она… мама мертва?

— Нет. — Он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень сомнения. — Но я совсем не уверен, что это она. Прошу, успокойся сначала.

Я выдохнула. Сердце все так же бешено колотилось под ребрами, но леденящая боль в груди отступила, уступая место робкой надежде.

— Говори быстрее! — потребовала я, хватая его за рукав.

Уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.

— Идем, — просто сказал он и провел рукой по воздуху.

Портал разверзся, ведя в непроглядную тьму. Мы шагнули внутрь и оказались в узком каменном ходе. Стены, холодные и скользкие от испарины, местами покрывала пульсирующая в свете магического огонька плесень. Потолки нависали так низко, что Руфусу временами приходилось пригибаться. Впереди, послушный его воле, плыл маленький шар света, и это был единственный источник света в этой тьме.

— Где мы? — робко спросила я, не представляя, как в таком месте может существовать что-то живое. Разве что мы идем куда-то тайным ходом. — Это что, туннель?

— Главная темница Царства Теней, — глухо ответил Руфус. — Я нашел лишь одно упоминание о побеге в мир людей. Без имени и причины. Но лично я помню один инцидент, который подходит по времени, если сопоставить события.

— О, нет… — Я сжала кулаки. — Она… она точно жива?

— Да, — его ответ прозвучал твердо. — Ее запечатали в кристалл. В нем жизнь замирает, но не угасает. Она жива.

Мы остановились перед неприметной железной дверью. Руфус толкнул ее, и мы вошли в иное пространство. Давящая теснота коридора сменилась гнетущей пустотой огромного зала. Наш огонек уже не мог осветить его границ — он терялся в непроглядной тьме, где витал сквозняк. Под ногами чудилась странная, едва уловимая вибрация, будто где-то в глубине билось гигантское каменное сердце.

И вопреки всему здесь было не холодно, а душно и жарко, как в печной топке. Воздух же был пропитан едким, разъедающим запахом тухлых яиц и еще чего-то горького и отталкивающего. Я прижала рукав к носу.

Наши шаги теперь гулко раскатывались под сводами, множились эхом и заполняли пространство монотонным, давящим гулом. Я вцепилась в руку Руфуса, боясь отстать даже на шаг. Казалось, в этой древней тьме таятся голодные, безликие силы, готовые поглотить любого, кто нарушит их покой.

Свернув несколько раз меж каменных колонн, мы внезапно уперлись в решетку. Руфус послал огонек внутрь. Пролетев несколько метров, тот выхватил из мрака кристалл — огромный, идеально гладкий, отливающий в его свете нежным перламутром. А внутри, скрестив на груди руки, словно в вечной молитве, стояла женщина.

Руфус выпустил тени. Они обвили громаду, мягко повернув ее к нам лицевой стороной. Я ахнула и отшатнулась, сердце упало в пятки. А потом бросилась вперед, прильнув к холодным прутьям решетки.

— Мама! — закричала я, и мой голос утонул в бездонной темноте, не получив ответа.

— Мамочка! — пробормотала я уже шепотом, срывающимся на плач.

Я обернулась к Руфусу, глаза застилали слезы. Знакомые черты лица, черные волосы в косе, форма носа, губ, прикрытых глаз, даже колечко на пальце, которое я дарила ей на сэкономленные деньги.

— Это она… Я узнаю! Это она, Руфус! Она… она слышит нас?

— Слышит, — тихо подтвердил он.

— О, мама… — Ноги подкосились, и я осела на пол. Тело била крупная дрожь, слезы текли по щекам горячими ручьями. Я вцепилась в решетку, из горла вырывались рыдающие всхлипы. — Мама, как же мы с папой искали тебя, как плакали… Я должна… должна сказать ему, что ты жива! Он будет так счастлив… Мамочка…

Руфус опустился рядом, обнял меня за плечи, прижал к себе, но не отрывал от решетки.

— Выходит, и правда она… — пробормотал он себе под нос.

— За что ее сюда заточили? На сколько?

— Навечно… — совсем тихо и печально сказал он.

Новый приступ рыданий вырвался из моей груди, и я просто повисла в его объятиях без сил.

— Заточили за измену, — продолжил Руфус. — Она стала наложницей Повелителя, но узнала, что приходится ему внучкой. Она рассказала… но ему было все равно. Она приглянулась ему на ежегодном отборе своей необычайной красотой. И тогда она сбежала в мир людей, потому что даже мысль об инцесте повергала ее в ужас. За ней отправили погоню, но она сумела оторваться и исчезнуть.

Я замерла, мозг отказывался воспринимать услышанное. Неужели Повелитель опустился так низко, что готов был на… Осознание поразило меня точно молнией — я была правнучкой этому чудовищу!

— Но ее все равно нашли, — говорил Руфус. — А когда поймали, она призналась, что у нее есть муж и ребенок. Повелителю она уже была не нужна. Но за предательство ее заточили сюда.

— Как ее отсюда вытащить? — прохрипела я, стискивая зубы так, что челюсти свело болью.

— Только печать на руке самого Повелителя может снять это заклятье.

Я поднялась на дрожащих, ватных ногах, опираясь о его плечи.

— Мамочка… — прошептала я, и мой голос, хоть и был слаб, хотя бы не дрожал. — Я жива. Я здесь. Папа тоже жив и здоров. Если ты слышишь меня… не беспокойся. У меня все хорошо. Я… я буду приходить к тебе. Руфус, можно ведь?

— Иногда, — так же тихо ответил он.

— Слышишь, мам? Я буду приходить…

— Идем. Нам нельзя здесь задерживаться. — Он потянул меня за руку, мягко, но настойчиво.

Я выпустила тени. Неосознанно, повинуясь какому-то внутреннему порыву, тоске, что рвалась из груди наружу. Они потянулись через решетку, к поверхности кристалла.

В миг, когда моя тень коснулась гладкой, холодной грани, в меня ворвался вихрь чужих чувств. Ошеломление. Безумная, трепещущая радость. Глубокая, знакомая печаль. И всепоглощающая, острая тревога.

— Мама! — Я снова припала к прутьям. — Я так много должна тебе рассказать! Ты чувствуешь меня? Чувствуешь, как я люблю тебя? Я здесь! Я с тобой!

В ответ сквозь толщу кристалла, сквозь холод и магию ко мне пробилось что-то теплое. Незримое, но бесконечно родное. Как воспоминание об ее объятиях из далекого детства. Слезы хлынули с новой силой, но теперь я не могла понять, чего в них больше — сокрушительной боли от осознание ее заточения или безумного, болезненного счастья от этого призрачного общения.

Руфус положил руку мне на плечо.

— Скорее, Аэлита. Время на исходе.

Я отозвала тени, с удивлением отметив, как легко они мне подчинились, и, постоянно оглядываясь на мерцающий вдалеке розоватый отсвет, пошла за ним обратно по лабиринту коридоров. В груди, вытесняя скорбь, поднималось что-то иное. Густое, темное и обжигающее. Ярость и чистая, беспощадная злость.

Когда портал сомкнулся за нами в моей комнате и Руфус попытался утешить меня, обнимая и гладя по спине, я подняла на него взгляд. И я произнесла то, что могла сказать только ему, доверяя ему свою самую черную, самую отчаянную мысль:

— Как убить этого гада?