Парторг 7

Глава 9

Стоя у входа на молочный двор, я смотрел, как к нам неторопливо приближался Михаил Николаевич Никольский, главный ветеринар Сталинградской областной опытной сельскохозяйственной станции. Ему вчера исполнилось шестьдесят восемь лет, но выглядел он заметно моложе. Среднего роста, почти полностью седой, худощавый, и даже на расстоянии были видны его неплохие физические кондиции.

Подойдя к воротам, он кивнул Лапидевскому, с которым они сегодня утром наверняка уже виделись, и тоже кивком головы подал команду старухе. Она тут же распахнула передо мной калитку. Я молча шагнул вперёд и протянул руку Никольскому:

— Здравствуйте, Михаил Николаевич. Товарищ Кузнецов, представитель Наркоминдела, — представил я своего спутника, который сделал три шага вперёд и вслед за мной протянул руку главному ветеринару.

— Здравствуйте, Георгий Васильевич, здравствуйте, товарищ Кузнецов, — его рукопожатие было не по годам крепким.

Я заметил, как от неожиданности на лице «представителя Наркоминдела» мелькнула тень удивления, но он тут же вернулся на прежнюю позицию.

— Надеюсь, вы понимаете, — продолжил Никольский после небольшой паузы, — почему я воспользовался своей властью и запретил пускать кого-либо на территорию фермы. У нас ещё остаются животные, прибывшие сравнительно недавно. После обязательного карантина и вакцинации они содержатся отдельно. Риск возникновения карантинных заболеваний, пусть и минимальный, всё же сохраняется.

Никольский замолчал и вопросительно посмотрел на меня, ожидая реакции.

— Всё правильно, Михаил Николаевич, лучше перебдеть, чем недобдеть. Стоимость молочного стада без транспортировки к нам составляет около ста тысяч долларов США, — Никольский, услышав мои слова, невесело ухмыльнулся и после короткой паузы объяснил причину своей ухмылки:

— Я действовал строго по указаниям товарища Белова. Он подробно объяснил мне вашу позицию, и я в соответствии с ней распорядился устроить санитарные зоны и организовать карантинный лагерь, — Никольский развернулся и показал на четыре деревянных барака: три длинных и один небольшой, стоящий немного в стороне, видневшихся на другой стороне Конной балки.

— Всё устроено именно так, как мне расписал товарищ Белов, сославшись на вас и товарищей Чуянова и Андреева. Товарищ Чухляев и наши местные руководители полномочия Андрея подтвердили.

«Ишь ты, юный засранец, — подумал я беззлобно и даже с какой-то задорной иронией, — не нравится ему обращение по имени-отчеству. Наверняка сам сказал, что лучше звать просто по имени. Он, видите ли, ещё слишком молод».

— Конечно, так и есть. Андрей себя очень хорошо зарекомендовал, и я ему всецело доверяю. Эти животные стоят бешеных денег, а наше руководство поставило перед нами крайне амбициозную задачу. Поэтому всё так и было расписано. И более того, никаких послаблений не будет, пока я всем этим руковожу.

Услышав эти слова, Никольский бросил быстрый взгляд на «представителя Наркоминдела», похоже, он отлично понимал, какое ведомство тот представляет на самом деле. Мне же его присутствие было совершенно безразлично, и я продолжал говорить то, что считал нужным.

— Мы, я уже сказал об этом Станиславу Васильевичу, обобщим опыт, полученный вами здесь непосредственно, и издадим областные «Санитарные и ветеринарные правила для различных сельскохозяйственных ферм». Полномочий у нас для этого достаточно, тем более что документ обязательно согласуем с Москвой. Товарищ Лапидевский, — я повернулся к главному животноводу для убедительности, — всё записал?

— Всё, товарищ Хабаров.

— Тогда сегодня ещё раз просмотрите. Если есть дополнения — допишите. И обязательно добавьте: ежедневно в течение рабочего дня, желательно утром, фельдшер опытной станции проверяет весь, подчёркиваю весь, персонал на алкогольное опьянение, включая остаточные явления после вчерашнего, на повышенную температуру и признаки респираторных инфекций, в первую очередь насморк и кашель, а также на гнойничковые и другие кожные заболевания. Первичный контроль в начале смены должна осуществлять администрация станции: от директора и ниже до бригадиров.

Михаил Николаевич довольно заулыбался.

— А знаете, Георгий Васильевич, мне ведь здесь угрожали. Местные товарищи из спецкомендатуры не вмешивались, только косились. А в конце мая примчался какой-то проверяющий из Москвы. Выскочил и сразу рогом попёр: ему, видите ли, приспичило самому посмотреть на индюков в первую очередь, а потом и на всё остальное. Я распорядился не пускать. Как раз последние партии нетелей и индюков готовились к переводу на общее содержание. Он, услышав моё «нельзя», побагровел и полез за кобурой. А я ему: «Это приказ товарищей Хабарова, Чуянова и Андреева».

Я на секунду закрыл глаза, мысленно представив эту сцену.

— Тут сразу подскочил начальник нашей спецкомендатуры капитан Полищук и сказал: «Товарищ комиссар государственной безопасности, такой приказ есть. У меня имеется его письменное подтверждение».

«Вот это была картина, — у меня всё похолодело внутри. — Похоже, история с отъездом американцев теперь заиграет новыми красками», — подумал я.

— И что было дальше? — стараясь сохранять спокойствие, спросил я.

— Этот московский гость повернулся к нему и, не разжимая губ, прошипел: «Кто вам такой приказ отдал?» Капитан Полищук ответил, что приказ подписал товарищ Воронин с санкции Наркомата госбезопасности. Комиссар несколько минут молча сверлил меня взглядом, а потом бросил: «Вы всё недобитки кулацкие. Если думаете, это вам с рук сойдёт, то ошибаетесь». Развернулся, сел в «эмку» и укатил.

Я слушал, и от возмущения меня начала бить мелкая дрожь.

— Почему я об этом ничего не знаю? — мой голос прозвучал как бы со стороны.

— Извините, Георгий Васильевич, но я решил, что не стоит вас беспокоить, и попросил Станислава Васильевича тоже молчать.

Я на мгновение потерял дар речи и молча переводил взгляд с Никольского на Лапидевского и на Кузнецова, который, похоже, тоже не рассчитывал услышать подобное и смотрел на Никольского с лёгким ошарашенным выражением.

— А почему вы решили рассказать мне об этом именно сейчас? — наконец выдавил я.

— Сегодня, когда узнал об отъезде американцев, ещё раз всё обдумал и понял, что это была ошибка, — с виноватым видом ответил Никольский.

Я внимательно осмотрел всех троих. Окончательно овладев собой, произнёс ровно и подчеркнуто спокойно, словно подводя итог:

— Товарищи Лапидевский и Никольский, никаких оргвыводов сейчас не будет. Но убедительно прошу впредь подобных ситуаций не допускать. Вопрос не в изменении линии поведения с такими людьми, а в том, что я должен получать информацию незамедлительно. Ясно?

— Так точно, — почти в один голос ответили Лапидевский и Никольский. Товарищ Кузнецов уже справился с секундным удивлением и по-прежнему невозмутимо наблюдал за происходящим.

— А теперь давайте, товарищ Никольский, перейдём к делу. Мне хотелось бы всё-таки в той или иной форме осмотреть коровники, а затем свинарники и птичники. С мясным двором, думаю, проблем не будет.

Никольский улыбнулся в седые усы:

— Конечно, Георгий Васильевич, пойдёмте.

Старуха-охранница тут же вышла из будки, подала мне большие резиновые сапоги и жестом предложила надеть их поверх моих. Такие же сапоги она выдала и товарищу Кузнецову. Он молча и очень быстро надел их и стал ждать меня.

Я с подозрением посмотрел на сапоги, прикидывая размер, но убедился, что у старухи глаз-алмаз: они легко наделись поверх моих хромовых.

Идти в дополнительных сапогах было непривычно тяжело, но я быстро освоился и, опираясь на трость, не спеша пошёл следом за Никольским. Товарищ Кузнецов молча шёл рядом со мной, внимательно наблюдая за всем происходящим и держа наготове мои костыли. Лапидевский следовал чуть позади.

Подойдя к воротам свинарника, Никольский неожиданно легко их открыл и жестом предложил мне подойти. Перед нами оказался достаточно большой тамбур. С правой стороны располагались, по всей видимости, служебные помещения, скорее всего, раздевалки. С другой стороны видимо туалет и умывальники.

Никольский и Лапидевский переобулись в резиновые сапоги буквально за минуту. Поверх обычной одежды они надели синие хлопчатобумажные халаты, а на головы нечто вроде поварских колпаков, только ниже и синего цвета. Всё это, как и многое другое, привезли американцы. Такой же комплект, халат и колпак, предложили надеть мне и Кузнецову.

Я надел халат, застегнул пуговицы, потом колпак. Вчетвером мы зашли в умывальную комнату слева от тамбура. Там было очень чисто и сухо, стоял лёгкий запах хлорки и дегтярного мыла, четыре куска которого лежали в мыльницах умывальника. Мыло было тёмно-коричневое, немного потрескавшееся, со следами постоянного использования. Мы тщательно вымыли руки до скрипа, сполоснули под горячей водой и вытерлись обычными советскими вафельными полотенцами.

— Полотенца меняют каждое утро, санитарную уборку проводим ежедневно и по необходимости, мыло по мере расхода, — прокомментировал наши действия Михаил Николаевич, показав на висящий на стене график санитарных уборок, смены полотенец и замены мыла.

Когда мы вернулись в тамбур, Никольский внимательно осмотрел меня и Кузнецова с ног до головы. Его взгляд задержался на сапогах, халате, колпаке. Видимо, оставшись довольным, он кивнул и произнёс спокойно, но твёрдо:

— У меня такое предложение, Георгий Васильевич. Экскурсия внутрь коровника запрещена в строгом соответствии с приказом, который передал нам товарищ Белов от вашего имени. Поэтому я сейчас открою ворота, и вы сможете осмотреть внутреннее пространство коровника, не заходя внутрь.

— Отлично, такой вариант меня полностью устраивает, — ответил я.

Они вдвоём, Никольский и Лапидевский, взялись за створки ворот и без видимых усилий распахнули их. Михаил Николаевич жестом пригласил меня подойти ближе и встать рядом с ним у самого проёма. Товарищ Кузнецов молча занял место чуть сбоку от меня, продолжая наблюдать.

Передо мной открылся коровник. Он показался огромным, почти как длинный железнодорожный вагон, только растянутый на десятки метров в длину и залитый мягким рассеянным светом от окон и ламп под потолком.

На входе на стене висел стенд с примерным суточным графиком работы коровника.

04:30 — подъём и запуск фермы, включение освещения, запуск вакуумного насоса, приход и скотников. 2–4 человека.

04:45 — 05:15 — уборка навоза, включение цепного уборщика, чистка вручную стойл, замена или выравнивание подстилки. 2–4 человека.

05:00 — 05:30 — раздача корма: силоса, сена, комбикорма, каждому животному индивидуально. 2–4 человека.

05:30 — 06:00 — подготовка к дойке: приход доярок, мойка вымени, осмотр коров, подключение аппаратов. 3 доярки на группу, старшая доярка, скотник помощник доярок.

06:00 — 08:00 — утренняя дойка: максимальная нагрузка на доильный аппарат 15 дойных коров, дойный ряд 60–65 коров, 6–8 аппаратов. Длительность до 2-х часов, персонал: 3 доярки, 1 скотник помощник, старшая доярка.

08:00 — 08:30 — завершение дойки: снятие аппаратов, перенос молока в молочную комнату, мойка оборудования.

09:00 — 10:00 — кормление: раздача сена и комбикорма.

10:00 — 12:00 — уход за животными: осмотр коров, работа с телятами, ветеринарные процедуры

12:00 — 15:00 — общий отдых, обед

15:00 — 16:30 — вторая уборка навоза: лёгкая, частичная очистка, контроль подстилки, 2 человека

14:30 — 16:30 — подготовка кормов: подвоз силоса и комбикорма, подготовка вечерней раздачи. 2–4 человека.

16:30 — 17:30 — основная уборка навоза: полный проход скребка, очистка стойл. 2–4 человека.

17:00 — 17:30 — кормление, основной вечерний корм.

17:30 — 18:00 — подготовка к дойке: мойка вымени, проверка коров, подключение аппаратов. 3 доярки, 1 скотник-помощник, старшая доярка.

18:00 — 20:00 — вечерняя дойка, полностью повторяет утреннюю

20:00 — 20:30 — завершение дня: мойка аппаратов, отключение вакуума, заключительная проверка коров.

20:00 — 04:30 — ночь: дежурный скотник на каждом коровнике.

Два параллельных ряда, в каждом наверное больше пятидесяти коров, стояли головами к длинной кормушке. Животные дышали тяжело и ровно; изредка раздавалось протяжное мычание. Цепи на шеях поскрипывали в такт движениям. Всё это сливалось в один низкий, живой, непрерывный гул: звук большого, дышащего организма.

Справа стояли дойные коровы, а слева сухостойные и нетели. Все они были привязаны цепями, которые им совершенно не мешали есть корм и ложиться в стойлах, которые были индивидуальными, но не позволяли животным разворачиваться. Они стояли так, что их выделения полностью попадали исключительно в навозный желоб.

По боковым кормовым проходам медленно двигались тележки: кормовой рабочий заканчивал раздавать вечернюю раздачу корма, добавляя к звукам жующих челюстей глухие удары о кормушку и лёгкий звон цепей. Это было очень важно, во время дойки коровы должны стоять спокойно, без лишнего беспокойства. Коровы уже начали есть, на дойной стороне активно есть, а сухостойные и нетели спокойнее и без спешки.

Позади коров тянулись два узких углублённых желоба, конструкция которых такая, что выделения животного сразу же уходят вниз и не расползаются по полу.

По ним медленно двигался цепной скребок, металлическая полоса, которая бесшумно, но неотвратимо собирала навоз и тянула его к поперечному каналу в конце коровника, который я сначала не разглядел. Но быстро присмотрелся и стал отлично видеть происходящее во всём коровнике.

Скрежет скребков с двух сторон был ровный, глухой и какой-то привычный для уха. С каждой стороны по обе стороны желобов работали по двое рабочих. Один шёл вдоль ряда с длинным железным скребком в руках и подчищал стойла, сгребая то, что попадало на пол в стойлах. Второй стоял у привода механизма, следил за натяжением цепи, иногда наклонялся и подправлял, чтобы ничего не заклинило. Движения их были быстрыми, точными, без единого лишнего жеста, всё уже похоже отработано до автоматизма. Скребок доходил до конца, навоз с тихим шорохом ссыпался в канал, рабочий выключал установку, и пространство становилось заметно тише.

Ещё два скотника в это время сзади коров шли каждый вдоль своего ряда с вилами. Они в каждом стойле поправляли соломенную подстилку, которая мягко ложилась, приглушая звук копыт. Со слов Лапидевского я знаю, что основные работы с заменой подстилки утром и днём и в рабочем графике обозначено то же самое. Сейчас лишь лёгкая коррекция.

Сейчас уже почти семнадцать тридцать и на моих глазах закончилась чистка навоза и раздача корма и сразу же поменялся ритм работы коровника. Наступил один из самых тихих моментов дня. Не работали громкие механизмы, не было суеты. Сейчас начнётся вечерняя дойка, по графику вторая за сутки.

На каждые 60–65 коров положена одна доильная группа в пять человек: 3 доярки, 1 скотник-помощник и старшая доярка. Но сейчас, когда доятся всего фактически одна группа, их четыре. Дойка — один из самых ответственных моментов работы и персонал надо готовить заранее.

Когда мы появились, доярки уже готовились к работе, заканчивая подготовку доильных аппаратов. В этом коровнике рабочее место для подготовки к дойке находится на противоположном конце. Логика этого проста и понятна, максимально ближе к молочному домику, который расположен между рядами коровников.

Старшая доярка ближайшей к нам группы, невысокая женщина лет пятидесяти с собранными в тугой узел волосами, убранными под колпак, двигалась спокойно и уверенно. Двое доярок примерно такого же возраста, а третья заметно моложе. Каждая точно знала своё место и то, что им надо делать.

Как только закончилась уборка навоза и освободился скотник с их ряда, доярки сразу же взяли вёдра с тёплой водой, заранее приготовленные чистые полотенца и пошли вдоль рядов. У каждой в кармане халата я вижу маленький фонарик. Они аккуратно очищали заднюю часть вымени, протирали его влажной тканью, проверяли соски на трещины или воспаления, при этом быстро сдаивали с каждого соска несколько капель на специальное полотенце. Движения быстрые, почти автоматические. Коровы привыкли к распорядку: некоторые спокойно переступали копытами, другие стояли неподвижно, третьи уже тянули морду к кормушке, где лежал свежий корм.

Вдоль всего коровника по центральному проходу тянулась вакуумная линия. От неё свисали шланги с доильными аппаратами. Скотники-помощники приносили к коровам своей группы по три подготовленных к работе доильных аппарата. Они прошли вдоль линии, проверили соединения и клапаны, тут же раздавалось ровное, низкое шипение вакуума. Старшая доярка прошла всю группу, внимательно осматривая каждое животное. Она проверяла, чисто ли вымыто вымя, готов ли аппарат, нет ли проблем у коров. Вот она остановилась, оглядела всех и коротко скомандовала:

— Начинаем.

Ближайшая ко мне доярка наклонилась и взяла в руки доильный аппарат. Это металлическое ведро с крышкой. Оно ещё совершенно новое и блестит на свету, но со временем потускнеет. На крышке стеклянное окошко, которое позволяет контролировать процесс дойки. От крышки ведра тянулись мягкие, тёмные, пахнущие резиной шланги. Они уже слегка подрагивали, будто в них проходила жизнь. Их пять: четыре с металлическими стаканами, холодными снаружи, но с мягкими резиновыми вкладышами внутри. Пятый к пульсатору на крышке, который подаёт вакуум на стаканы и регулирует их работу.

Доярки открывают вакуумные краны и быстро подносят аппараты к вымени, раздаются щелчки: один, два, три, четыре по количеству стаканов и сразу пульсирующий звук доения. Через минуту вдоль всего коровника работают все аппараты. Сейчас их двенадцать, по три в каждой группе. Слышен звук вакуума.

Как только все стаканы надеваются на соски, начинает работать пульсатор. Не быстро и не медленно, а ровно, как сердце. Каждый цикл — это сжатие, отпуск.

Коровы сначала настораживаются, потом успокаиваются. Они уже знают этот звук. Доярки иногда наклоняются и смотрят в стеклянное окошко:

— Идёт хорошо, — периодически раздаётся их тихое.

Если поток слабый, они поправляют стаканы. Если корова нервничает, тихо говорит ей что-то. Когда всё заканчивается, доярка перекрывает вакуум. Звук исчезает. Стаканы снимаются мягко, с лёгким шипением.

Доярка быстро подключает аппарат к следующей корове и после начала его работы делает шаг к предыдущей корове и быстро осматривает вымя. Некоторые подзывают старшую, если та не успевает сама подойти.

В это время скотник-помощник подкатывает молочную тележку, полные доильные аппараты тяжёлые, их ёмкость пятнадцать литров.

Сейчас дойка занимает всего полчаса, но когда в январе сорок пятого будут доиться все коровы, она будет занимать два часа. На каждом дойном ряду в шестьдесят-шестьдесят пять коров будет одна дойная группа.

То, что я вижу, уже не тяжёлый труд, который был раньше. Это организованная система, механизированное хозяйство и чёткий ритм работы. Каждый человек знает своё место.

По сравнению с ручной дойкой производительность труда сразу же возрастает не меньше чем в три раза. Появляется стабильное качество продукта. Молоко, несмотря на пыль, грязь и тяжёлую работу вокруг, максимально сохраняет свою чистоту. Исчезает критическая зависимость от опыта доярок. Сама дойка физически становится легче и сокращается её время.

После окончания дойки доярки аккуратно снимают стаканы с вымени, отключают вакуум, шланги сворачиваются в аккуратные петли, аппараты отключаются от линии. Скотники-помощники аккуратно ставят их на молочные тележки и с помощью других скотников увозят их из коровника в молочную комнату.

Доярки в это время ещё раз осматривают своих коров, тихо беседуют со старшими, те что-то записывают. В коровник возвращаются скотники-раздатчики корма, они проверяют кормушки, поилки и подстилки. Как из-под земли появляется бригадир, здесь это женщина лет сорока, она очень похожа на старшую доярку доильной группы, работающей возле нас.

Бригадир быстро проходит по коровнику, что-то тихо спрашивает у старших доярок и скотников. Сзади бригадира идут два ночных скотника, которые внимательно осматривают каждый свой ряд.

Бригадир идёт к нам, а мы разворачиваемся и выходим в тамбур.

Вместе с бригадиром мы смотрим, как из коровника молча, косясь на меня и товарища Кузнецова, выходят доярки и дневная смена скотников и сразу же направляются в раздевалку. Я смотрю на часы, ровно восемнадцать сорок пять. Когда на дойке будет занята одна группа доярок, то работа будет заканчиваться, как написано в графике работы, висящем на входе, в двадцать тридцать.

Всё, рабочий день окончен. Инспекцию коровника можно заканчивать.