Парторг 7

Глава 5

Сейчас понятно, почему Самсонов и Антонов так распределили роли. Тяжёлый жизненный опыт Владимира Андреевича Антонова не позволил бы ему так свободно и уверенно докладывать в присутствии советских спецслужбистов. А он, ещё более безошибочно чем я, определил бы в том же Кузнецове такого товарища. Люди, побывавшие там, где побывал Антонов, вырабатывают на сотрудников органов особое чутьё: звериное и безотказное. И в их присутствии каменеют, замолкают, начинают путать слова. Это не страх даже, а что-то глубже страха — это рефлекс, вбитый в тело.

— На элеваторе построено восемь силосов двумя батареями по четыре штуки, с нижней галереей под силосами, общей ёмкостью до пяти тысяч тонн различного зерна. Рабочая башня, приёмно-отгрузочная зона, которая сейчас она рассчитана только на автомобильный транспорт. В случае строительства железнодорожной ветки к элеватору предусмотрена возможность строительства железнодорожного фронта.

«Пока всё отлично», — подумал я. Опыт строителя конца двадцатого и начала двадцать первого веков говорил мне, что всё пока правильно. Пять тысяч тонн — это, конечно, по меркам будущего совсем небольшой элеватор, вроде районного. Но по меркам 1944 года, посреди разрушенной области, где от довоенной инфраструктуры не осталось камня на камне, построенный с нуля за какие-то считанные месяцы, — это конечно чудо. Если бы мне год назад сказали, что посреди выжженной сталинградской степи будет стоять новенький элеватор с восемью силосами, я бы покрутил пальцем у виска.

— Техника, используемая американцами, оставлена ими полностью, сейчас она временно законсервирована. Это два гусеничных крана, два дерик-крана, бетонное оборудование и подъёмные домкраты опалубки. Силосы строились методом скользящей опалубки. Наши строители, восстанавливающие сейчас Сталинградский элеватор и направленные сюда товарищем Беловым, стажировку прошли.

Это я знал и молча кивнул, отвечая на немой вопрос Самсонова, знаю ли я об этом. Стажировка эта была моей идеей, и Андрей, надо отдать ему должное, организовал всё толково: ребята работали на стройке элеватора бок о бок с американцами, учились скользящей опалубке, освоили всю американскую технику. Теперь, когда американцы уехали, есть кому работать на этой технике.

— На сейчас нам этого хватит, а осенью видно будет, — сказал я. — Билл, эту технику вы будете забирать?

— Нет, она для нас уже не годится. Обратно везти её через океан, потом обязательный ремонт, дешевле утопить и купить новую, — Билл с улыбкой развёл руками.

«Плюс два гусеничных трактора, — подумал я. — Два мачтовых дерик-крана и четыре подъёмника, четыре бульдозера и два экскаватора, бетономешалки и прочая мелочь. Неплохой прибыток».

Гусеничные краны были: один Бьюсайрус-Эри 22-B фирмы «Бьюсайрус-Эри», грузоподъёмностью до 12 тонн с 30-метровой стрелой; другой «Нортуэст» модель 25 фирмы «Нортуэст Инжиниринг», грузоподъёмностью до 15 тонн и стрелой почти тридцать два метра. Машины серьёзные, работяги. В Советском Союзе таких сейчас можно пересчитать по пальцам, и каждая на вес золота. А здесь стоят законсервированные, смазанные, ждут своего часа. Сергей Михайлович оценил бы их моментально и присвистнул бы, в его время подобные машины были антиквариатом, а здесь и сейчас это верх технологии.

— При необходимости предусмотрено расширение мощности элеватора как минимум в два раза за счёт ещё двух батарей по четыре силоса, — Самсонов показал на плане, где будут размещены эти дополнительные силосы. — Фундаменты под них заложены, площадка подготовлена.

— Давайте дальше, — поторопил я его. — Мне надо успеть сегодня не только вас услышать, но и хотя бы одним глазом на это всё посмотреть. Завтра Москва требует провести совещание с повесткой «Развитие города и области после окончания войны». Поэтому необходимо всё посмотреть и хотелось бы закончить не ночью.

За окном мелькнула чья-то тень, прошёл часовой, один из тех солдат, что еще охраняли станцию. Автомат на плече, пилотка, выгоревшая гимнастёрка. Мелькнул и исчез, как напоминание о том, что вся эта мирная хозяйственная жизнь существует пока что под охраной.

— Хорошо, тогда конспективно, — Самсонов заметно подтянулся. — Рядом с элеватором построен кормоцех, где, опять же по американским технологиям, возможно производство всей необходимой номенклатуры комбикормов для двойного нашего расчётного поголовья по всем позициям.

— Георгий, — вступил в разговор Билл, — это очень важно, чтобы комбикорм был именно такой, как надо, в зависимости от возраста животного и птицы. И конечно, корове одно, свинье другое, а птице третье. Генри просил передать, что он не меньше пяти лет будет вам поставлять всё необходимое, добавки всякие там, чтобы комбикорм был правильный.

Я кивнул. Билл говорил об очевидных вещах, но для советского сельского хозяйства 1944 года, где комбикорм зачастую был понятием теоретическим, зачастую таковым считали просто молотое зерно, а скот кормили чем бог пошлёт, это звучало почти фантастически.

— Отлично, отлично, — кивнул я. — Дальше, дальше.

— Мы в этом году уже использовали американские семена, — у Самсонова внезапно немного сел голос, — и по нашему общему мнению, на некоторых полях уже можно начать уборочную некоторых сортов яровых культур: пшеницы, ячменя и гороха.

— И какой результат? — у меня тоже перехватило дыхание.

В приёмной стало тихо. Даже Билл, который что-то в этот момент говорил Куперу, замолчал и повернулся к нам. Лапидевский, стоявший у окна, подался вперёд. Все понимали, что сейчас прозвучит, может быть, самое важное за весь день.

— Хороший, — сказал Самсонов, и голос его дрогнул. — Конкретно сказать об урожайности пока сложно, но первые тонны, уже вывезенные с полей, просто сказка. Думаю, вы заедете на ток и сами посмотрите. Элеватор тоже уже готов принимать первое зерно урожая сорок четвёртого года.

Он замолчал и провёл ладонью по лицу, быстро, будто стирая что-то. Я отвернулся к окну, давая ему секунду. За окном в раскалённом степном мареве стояли далёкие силуэты силосов элеватора, и сейчас, в дрожащем воздухе, они казались миражом. Но они были настоящие. И зерно, которое уже везут с полей, тоже настоящее. Полтора года назад здесь стреляли, горели танки, и земля была напитана кровью и железом. А сейчас — пшеница. Первая по настоящему послевоенная пшеница на этой земле. У любого нормального человека от этого перехватит горло.

Самсонов справился с волнением и о начале уборочной и первых результатах говорил с нескрываемой гордостью, и похоже потерял нить своего доклада.

— Это всё, что построено в этом месте? — напомнил я докладчику о необходимости продолжать.

— Извините, Георгий Васильевич. Сбился немного, — виновато сказал Самсонов и заглянул в свои записи, лежавшие рядом с планом, несколько листов, исписанных крупным, торопливым почерком. — В Опытном построена котельная. Она уже в этом году будет обеспечивать теплом, горячей водой и возможно электричеством посёлок Опытный и все животноводческие помещения. Её мощности позволяют обеспечивать и Кузьмичи, но туда надо провести теплоцентраль.

Это тоже было немало. Котельная — это тепло зимой, а зимы здесь, в открытой степи, злые, ветреные, с позёмкой, которая забивается в любую щель. Люди, пережившие военную зиму в землянках, знают цену тёплой стене.

— Севернее Опытного посёлка, в полутора километрах, справа от Майской балки, построены животноводческие помещения: молочный и мясной дворы, свиноферма на три тысячи голов и птицефермы. Слева от молочного и мясного дворов станция искусственного осеменения, а за ней ветстанция.

Самсонов перечислял, водя карандашом по плану, и я следил за его рукой, мысленно переводя бумажные прямоугольники в реальные здания. Девятьсот километров от Москвы, выжженная войной степь, а тут новые коровники на тысячу голов, свинарник, и птицефермы. Люди в освобождённых районах живут в землянках, едят лебеду, запрягают в плуг женщин и подростков, а здесь, на одном отдельно взятом клочке степи, поднимается что-то невообразимое по нынешним меркам.

— Куриная птицеферма комплексная, — продолжал Самсонов, и в его голосе появились хозяйские, уверенные нотки человека, который знает свои цифры наизусть. — Яичный птичник на тысячу кур-несушек с плановой годовой продуктивностью не меньше ста пятидесяти тысяч яиц в год. Бройлерный птичник на две тысячи бройлеров с плановым годовым получением пяти тонн курятины. И племенная птицеферма примерно на тысячу кур самых различных пород и направлений, в том числе и наших советских.

Сто пятьдесят тысяч яиц в год. Я быстро прикинул в уме — это примерно четыреста яиц в день. По нынешним временам, когда яйцо в Сталинграде валюта не хуже рубля, цифра фантастическая.

— Индюшиная птицеферма рядом, на три тысячи голов, тысяча из них племенное поголовье: бронзовая и белая широкогрудые, — Самсонов поднял глаза от плана и добавил чуть тише. — И ещё можно сказать мини-птичник для гусей и уток. Это можно сказать пока для души товарища Лапидевского. Там сейчас всего голов двести. Он их собирает со всей округи и планирует заняться и этим направлением.

Лапидевский, услышав своё имя, смущённо кашлянул и отвернулся к окну, но по его шее пошёл румянец. Чувствовалось, что гуси и утки — это для него не просто «направление», а что-то личное, может быть связанное с домом, с детством, с тем миром, который война разнесла вдребезги.

— Хорошо, с этим всё понятно. Прежде чем рассказать о начале работы этих ферм, расскажите-ка мне вот об этом, — я показал на плане то, что там обозначено как «очистные».

Самсонов кивнул, и по его лицу было видно, что он ждал этого вопроса. Может быть даже надеялся, что я его задам.

— Утилизация навоза животноводческих ферм — это огромнейшая проблема. Вонь вокруг многих ферм стоит такая, что с непривычки с ума можно сойти, особенно около больших птичников. Кто не нюхал — тот не поймёт, это не просто запах, это стена, плотная, физически ощутимая, от которой слезятся глаза и першит в горле. А наши птичники у нас не маленькие, конечно по меркам нашей страны. Поэтому мы расположили наши фермы с учётом розы ветров и на достаточно большом удалении от посёлков, больше полутора километров. Это первое.

Самсонов загнул палец и продолжил:

— Второе, надо требовать строгого соблюдения технологических процессов и вовремя убирать навоз. Это звучит просто, но на практике добиться этого очень тяжело. Люди зачастую привыкли работать по-старинке, «потом уберём, и так сойдёт», и переломить это можно только ежедневным контролем. Да и людей откровенно маловато.

Я невольно усмехнулся про себя. «Ежедневный контроль» — это, видимо, Лапидевский, как главный по этому делу, лично ходит и проверяет. И наверняка с матом и угрозами, потому что по-другому в сорок четвёртом году хозяйственные вопросы не решаются. Хотя мата может и не быть, все таки воспитанный иностранец.

— Третье, убранный навоз сразу же компостировать и делать это правильно. Не сваливать в кучу за забором, как это обычно делается, а закладывать послойно, с соблюдением технологии. Американцы оставили нам свои подробные инструкции, Станислав Васильевич их перевёл и адаптировал.

Перед собой Самсонов положил лист бумаги со списком пунктов; читая, я видел, что их ещё несколько.

— Четвёртое. Мы построили экспериментальные навозохранилища, деревянные и кирпичные. Всего их четыре. Два из них накрыты герметическими крышками, вернее, мы их таковыми считаем, насколько нам удалось добиться герметичности имеющимися средствами. Если всё сработает как задумано, то в этих навозохранилищах начнётся анаэробный процесс и мы получим горючий газ, который можно будет использовать, так как это почти чистый метан, и хорошее удобрение.

Самсонов сделал паузу и посмотрел на меня, какая будет моя реакция. Он явно гордился этой затеей и ждал одобрения. Но не тут-то было. Товарищ Хабаров был большим хитрецом и сохранял полнейшую невозмутимость. Лицо моё не дрогнуло, хотя внутри я ликовал. Биогаз из навоза идея, которая в моём будущем стала рутиной, обыденностью, работала на тысячах ферм по всему миру. Но здесь, в 1944 году, это было на грани фантастики, и то, что Самсонов с Антоновым додумались до этого сами, без моей подсказки, говорило о них больше, чем любые характеристики в личных делах.

— Открытые навозохранилища будем накрывать соломой или землёй, жидкую фракцию отводить в специальный накопитель, при необходимости добавлять известь, — продолжал Самсонов, поглядывая в свой список. — Если эксперимент с газом получится, то начать строить установку для полной переработки всего навоза в биологический газ. Это на самом деле не так уж и сложно. Станислав Васильевич этим до войны интересовался, мировой опыт уже есть. На наше поголовье, по его расчётам, потребуются биологические реакторы с общим объёмом примерно пять тысяч кубометров.

— Пять тысяч кубов, — усмехнулся я. — В принципе да, не так и сложно.

И тут я позволил себе маленькую роскошь, блеснуть расчётом, который для Сергея Михайловича был арифметикой третьего класса, а для присутствующих должен был выглядеть как работа опытного инженера.

— Это всего лишь куб со стороной семнадцать с небольшим метров. Или, если делать разумнее, пять кирпичных резервуаров, каждый примерно двадцать на двадцать метров и глубиной два с половиной. Сверху накрываем металлической крышкой и ставим газоотводную трубу. Потом в любом случае будет нужен газгольдер и различное насосное оборудование. Для бытовых нужд населения хватит за глаза, и можно думать, как котельную перевести на газ. Неплохая идея.

Лапидевский поднял голову и посмотрел на меня с плохо скрываемым удивлением, откуда партийный работник так быстро считает объёмы и знает, что такое газгольдер. Самсонов ничего не заметил — он был слишком увлечён докладом. А Кузнецов? Кузнецов стоял у стены, скрестив руки на груди, и выражение его лица было непроницаемым. Заметил или нет — не понять. Впрочем, такие люди замечают всё. Всегда.

— Ну это я смотрю у вас не всё. Давайте дальше.

Самсонов довольно улыбнулся и подмигнул Лапидевскому. Это вышло у него по-мальчишески, и на секунду из-под маски сурового хозяйственника выглянул живой, азартный человек, которому его дело по-настоящему нравится.

— Кроме этого обязательное создание защитных лесополос вокруг животноводческих помещений. Это и от запаха, и от ветра, и от пыли. Степь есть степь, зимой ветер здесь такой, что с ног сбивает, и если скот не защитить, потери будут большие. И в перспективе использование для подстилки торфа, но это пока достаточно сложно, его нужно завозить. У нас здесь торфа нет.

Лесополосы. Я подумал о планах, которые через несколько лет станут называть «Сталинским планом преобразования природы» — великое дело, задушенное потом вместе со всем остальным. Но здесь, на этой станции, они будут. Мы их посадим раньше всех.

— И последнее на эту тему, — Самсонов выпрямился и обвёл карандашом нужную часть плана. — Ниже животноводческих ферм мы строим очистные сооружения для Опытного посёлка, Кузьмичей и части сточных вод животноводческих ферм.

Он замолчал и положил карандаш на стол. В приёмной повисла тишина, нарушаемая только стрёкотом кузнечиков за открытым окном и далёким, едва слышным стуком, где-то работали. Пахло нагретым деревом, карандашной стружкой и чуть-чуть полынью, которую степной ветер заносил в окна вместе с пылью и солнечным светом.