Парторг 7

Глава 19

Ранним утром 29 августа мы с Валерием Павловичем выехали в рабочую поездку по северо-западным районам области. Но главным образом нас интересовало положение в трёх: Михайловском, Фроловском и Урюпинском.

Почему именно в этих — понятно. Михайловский район уже славится заводами: Себряковским цементным и Михайловским кирпичным. Появившиеся лишь в апреле сорок третьего, они сейчас стали одними из самых значимых предприятий области. На них держится и восстановление, и будущее развитие. Урюпинский — это местный крановый завод. Без него жилищное строительство шло бы медленнее. А Фроловка сейчас разведывательная площадка Сталинградской геологической партии.

Первой в списке значилась Фроловка. После начала геологоразведочных работ она областного подчинения и за всё отвечают городские власти, а районное руководство упразднили. Поэтому короткий доклад в горкоме партии делает начальник местного земельного отдела.

В кабинете стоял густой, тёплый воздух позднего августа. Пахло бумагой, табаком и пылью, принесённой с полей. Из открытого окна тянуло степной сухостью и чем-то ещё, наверное, зрелым хлебом, урожай уже почти убрали.

Докладчик, подтянутый, но усталый, держал папку двумя руками, будто та была тяжелее, чем казалась.

— Товарищ второй секретарь обкома, — начал он, сдерживая волнение, — докладываю о ходе уборочной кампании во Фроловском районе.

Он на мгновение опустил глаза в записи, но тут же поднял их и заговорил наизусть, как выученный урок, прожитый каждым днём.

— Уборка подходит к завершению. Несмотря на трудности военного времени, нехватку техники и людей, все работы выполняются в срок. Зерновые культуры, кроме кукурузы, убраны полностью. Итоговая урожайность составит не менее восьми центнеров с гектара. Это выше прошлогоднего показателя и почти довоенный уровень. Начата уборка поздних культур. Все, — докладчик сделал акцент на этом слове, — планы государственных закупок будут перевыполнены. У хозяйств останутся существенные излишки.

Он выдержал короткую паузу. В тишине слышно было, как за окном скрипнула телега.

— Особо следует отметить самоотверженность колхозников, — продолжил он мягче. — Женщины, подростки, старики… Работают от зари до зари, часто и по ночам. Нормы стабильно перевыполняют в среднем в полтора раза, бывает и вдвое. Люди понимают значение своего труда для страны.

Я кивнул, соглашаясь, а про себя подумал:

«И для себя тоже. Трудодень в колхозах получится увесистым. Если так пойдёт везде, голод быстро уйдёт в прошлое».

— В соответствии с поставленной задачей, — голос докладчика вновь стал официальным, — ведётся работа по созданию крупного совхоза «Фроловский». Объединение хозяйств уже начато. Проводим инвентаризацию земель, формируем новые управленческие и производственные бригады, уточняем структуру посевных площадей на будущий год.

Он на секунду остановился, перевернул страницу.

— Одновременно начали строить современный свинарник. Проект разработан с учётом передового опыта имеющегося в области. Фундамент заложен, подвоз материалов налажен. При своевременном снабжении введём объект в срок. Трудновато, конечно, своими силами, но выхода нет.

В его голосе впервые прозвучала осторожная уверенность: не отчётная, а настоящая.

— В связи с ростом валового сбора зерна считаем целесообразным, — начальник земельного отдела слегка выпрямился, — рассмотреть вопрос о строительстве нового элеватора. Предлагаем ориентироваться на образец опытной станции.

Он закрыл папку, но не опустил её.

— Это позволит сократить потери, ускорить отгрузку и обеспечить более устойчивое снабжение, — добавил он тише, почти как личное убеждение.

В кабинете вновь повисла тишина. Где-то в коридоре кто-то прошел быстрыми шагими и следом хлопнула дверь. Первый секретарь горкома, сидевший во главе стола, снял очки и медленно протёр их платком. Он и остальные местные руководители ждали моей реакции. Я видел и чувствовал их напряжение.

— Значит, восемь центнеров… — произнёс я задумчиво. — Неплохо. А техники, говорите, маловато?

— Когда же её бывает достаточно, — улыбнулся докладчик.

Он стоял прямо, не шелохнувшись. За его спиной, за стенами здания, лежали поля: уже убранные, выгоревшие, но живые. В этом коротком числе, «почти восемь», было всё: тяжесть прошедшего года, упрямство людей и тихая, сдержанная надежда на следующий.

Я встал и протянул руку для рукопожатия сначала начальнику земельного отдела, потом первому секретарю горкома и всем остальным.

— Инспектировать район времени нет. На лаврах, даже заслуженных, пребывать некогда, да и рано. Напоминаю: мы с товарищем Андреевым и все вы, не имеем права на невыполнение задач. Не ошибаются только дураки и бездельники. В любом случае докладывайте правду. Ложь всё равно вылезет. О приукрашенных отчётах, приписках и тем более о прямом воровстве, я вообще молчу. Спрос будет короткий: партбилет на стол и вон. А если органы найдут нужный состав, то лесоповал. Надеюсь, подобных разговоров у нас не будет.

К буровикам мы поехали вдвоём. Местные было дернулись с нами, но я их остановил. Они у геологов бывают не чаще раза в два дня, и хороводы водить незачем.

Едем на нашей старой «эмке». Новую красавицу бить по таким дорогам рука не поднимается, так что добиваем старушку, которую следующей весной спишут из обкомовского гаража.

От станции Арчеда строго на северо-запад по прямой около тринадцати километров. Но прямой дороги туда нет, в ней нет никакой необходимости. От станции до трассы Сталинград–Михайловка примерно восемь километров, затем по ней четыре с половиной на север, потом поворот налево к большому хутору, это ещё около двух километров. А от него строго на северо-запад ровно три километра.

Степь почти выгорела добела, лишь кое-где у балок темнели редкие полосы полыни. Дорога к разведочной площадке была даже не дорогой, а так — колея, выбитая машинами, тракторами и подводами.

Солнце уверенно шло к зениту. Воздух над степью и глинистыми холмами дрожал, как над мартеновской печью. Мы подъехали к краю площадки и направились к буровым. Три скважины стояли в пятидесяти метрах друг от друга, образуя правильный равносторонний треугольник. Кроме них есть еще два сарая: тот, что побольше, склад.

Две скважины ещё работали: возле одной гудела лебёдка, у другой буровики возились с трубами. Третья молчала, только над устьем возвышалась аккуратно собранная арматура, от неё тянулся короткий металлический отвод, заканчивавшийся факельной трубой. Из трубы вырывался сухой, невидимый глазу поток, пахло грозой и холодом. Газ шёл чистый, без примеси сероводорода, почти без запаха, только неспокойный, злой от долгого заточения в земных недрах.

Буровики, некоторые голые по пояс, чёрные от грязи, машинных масел и разных субстанций, образующихся в процессе работы, на моё появление почти не отреагировали. Лишь несколько человек кивнули в ответ, и всё.

Их немного, всего человек десять. Кадров катастрофически не хватает, на буровой работают в две смены по двенадцать часов. В смене десять бурильщиков с помощниками, два монтажника и бригадир. Есть два подменных бурильщика и один монтажник. Вместе с начальником партии, он же главный геолог области товарищ Сирота, ровно тридцать человек, из них четверо женщин-бурильщиков, одна из них подменная.

Хутор, который служит «тыловой» базой, геологическую партию обслуживают ещё несколько десятков человек. Все они местные жители, и среди них нет ни одного мужчины. Зато благодаря буровикам тут появилось много нового.

Передвижной мощный дизель-генератор, рядом с которым стоят две огромные бочки с горючим: одна с соляркой, другая с бензином, обеспечивает электричеством весь хутор и всю инфраструктуру партии. Из этих бочек заправляется вся техника, и на хуторе, и на буровой.

Бурильщики уже пробурили на территории хутора скважину на воду, так что с этим проблем нет. В сочетании с водой из речки Арчеда, которая протекает недалеко, где восстановили одну из запруд, образовавшую достаточно мощный проточный пруд, воды хватает на всё.

На хуторе построили несколько бараков: бытовой, где живёт и отдыхает свободная смена буровиков; столовая, услугами которой пользуются и все жители хутора; и целых три склада. Есть ещё контора геологической партии, узел связи, связисты уже оперативно протянули линии, теперь здесь устойчивая телефонная связь и бесперебойное радио, медпункт и что-то вроде технической библиотеки. Кроме местных, тут работают трое приезжих из Сталинграда: две связистки и фельдшер. Они взяли себе помощников из местных и обучают их прямо на рабочем месте.

Часть одного из складов отвели под универсальную ремонтную мастерскую, где обслуживают и чинят всю местную технику. Трудятся здесь двое пролетариев, командированных с кошелевского завода.

На хуторе сейчас живёт около тысячи человек — это меньше половины довоенного населения. Мужчин от восемнадцати до пятидесяти почти нет, от силы полтора десятка: те, кого не призвали по болезни, и несколько списанных по ранению. Один из них инвалид без одной стопы, как и я. Получил протез и теперь работает трактористом в местной МТС. Фронт сюда не дошёл, но немцы ожесточённо бомбили Фроловку и от всей своей фашистской души доставалось окрестностям. Хутор к концы Сталинградской битвы фашисты разрушили и повредили почти всё. Погибших под бомбами было не мало, и выжившие пока восстановили только самое необходимое, по сути только своё жилье. Поэтому для нужд геологоразведочной партии решили построить необходимое число бараков.

Я подошёл к буровой вышке, у которой никто не работал, и начал внимательно её осматривать. В этот момент подоспел товарищ Сирота.

За неполные два месяца Владимир Николаевич изменился так, что те, кто не видел его несколько месяцев, могли бы и не узнать.

Перед тем как уйти в поле, Сирота первым делом сбрил всю растительность на голове наголо, под ноль. Та редкая седина, которую он прежде так бережно укладывал, полетела на землю вместе с многолетней кабинетной тоской. Голова стала круглой, крепкой, похожей на булыжник, обкатанный ветром. Очки наш главный геолог сменил на полевые, со специальной резинкой, чтобы не спадали. Без прежних волос его лицо вдруг обрело жёсткую, почти аскетичную выразительность. Набранные им сотрудники даже не сразу его узнали и очень удивились.

В поле у него быстро расправились плечи, исчезла сутулость. Руки налились твёрдой, сухой силой, конечно не бицепсы культуриста, а хватка человека, который крепко и умело держит молоток и буровую штангу. Гимнастёрка сидела плотно, не мешкая. Шея стала короткой и жилистой. Он больше не кашлял, поднимаясь на второй этаж.

Нос, тот самый мясистый, с широкими ноздрями, который делал его лицо почти карикатурным в кабинете, на солнце покрылся веснушками и облупился. Но именно этот нос, единственная «не тощая» деталь, теперь работал как природный газоанализатор. Сирота нюхал воздух у скважины и говорил: «Сероводорода нет. Хороший газ». И никто не смеялся, ему сразу безоговорочно верили. Просто он в этом деле никогда не ошибался.

Внутренний мир переменился вместе с внешним. В кабинете Сирота жил в каком-то постоянном страхе, которого сам не мог объяснить. Но в поле, под открытым небом, страх отступил. Он снова стал хозяином самого себя и дела, которым теперь занимался.

Всё это изменило отношение людей к нему. Бурильщики, которые при найме шептались за спиной и называли его «канцелярской крысой», теперь слушали молча и с уважением. Он был на своём месте, знал порученное дело и не указывал из кабинета, а он стоял рядом, в грязи, в ветре, крутил вентили вместе с ними, спал чаще всего по четыре часа в сутки, но оставался бодрым и весёлым.

Все эти изменения, происходившие с главным геологом области, я наблюдал постепенно, приезжая на буровую в среднем раз в неделю. Но каждый раз всё равно поражался.

Вот и сейчас он меня опять удивил. В его облике появилось нечто такое, что я сравнил бы его с кряжистым пнём, таким крепким мне показался Владимир Николаевич.

Поздоровавшись, я вопросительно посмотрел на него: чего-то ждёт и не начинает доклад?

— Товарищ второй секретарь обкома партии, докладываю. Вторая скважина задышала вчера в 20:47, а потом дала фонтан. Давление больше двадцати атмосфер, дебит замерили: почти двести десять тысяч кубов. Могли бы и больше, но штуцер пока прикрыли. Газ как слеза, никаких примесей, воды следы. Думаю, будет процентов 98–99 очистки. Обработка требуется минимальная.

Он повернулся к скважине, приглашая подойти еще ближе. Устье обмазали свежей глиной, болты подтянули, всё по учебнику, который он дал мне для ликбеза.

Я провёл рукой по холодному металлу, будто проверяя его «на слух», так как плотник проверяет доску, и поднял глаза на факельную трубу. Сейчас она молчала, но по чёрному нагару было видно: ещё недавно здесь стояло пламя.

— Давление отличное, — продолжил Сирота. — Газ идёт сам, без всяких ухищрений. Факел держали больше двенадцати часов. Стравливается постепенно последнее.

— Значит, нашли, — тихо сказал я.

— Выходит так, — согласился Сирота.

Он развернул планшет и начал показывать дальнейшие действия.

— Пласт, судя по ориентировочным данным, тянется километров на десять–пятнадцать. Надо ещё бурить разведочные скважины, чтобы точно всё понять. Эти две, — Сирота показал на те, вокруг которых суетились буровики, — сегодня заглушим. Газа они не дадут, а новой информации от них уже ноль. Завтра с утра начнём бурить следующую тройку.

Он показал три точки на карте. Одна из них, самая близкая к рабочей скважине, была более жирной.

— Вот здесь, я уверен, тоже получим газ. Затем, скорее всего, вот тут, — Сирота карандашом нарисовал ещё одну точку.

— И это, если я правильно понимаю, уже можно будет считать открытым месторождением? Владимир Николаевич, я правильно оцениваю ситуацию?

— Так точно, Георгий Васильевич, — подтвердил главный геолог.

— Сколько времени вы будете бурить эту скважину? — я показал на намеченный четвёртый номер.

— Иногда у нас получается по пятнадцать метров в день. Чтобы так было постоянно, нужно достаточно бурильщиков, работать хотя бы в три смены, иногда отдыхать и хорошее оборудование. Если бы всё было как американское, то проходили бы смело по двадцать пять метров, а то и больше.

— Хорошо, по пунктам: раз, два или сколько их окажется. Что необходимо, чтобы увеличить скорость бурения? — я быстро перевёл разговор в практическое русло.

— По пунктам? — переспросил Сирота, сдвинул очки на лоб и, прищурившись, посмотрел на солнце.

Я терпеливо ждал. Момент без сомнения был исторический.

— Четыре полноценные бригады грамотных и квалифицированных. Две имеющиеся усилить и ещё две полностью новых. Американского оборудования хватит, если появится опытная бригада для его обслуживания, — наконец быстро и чётко ответил Сирота.

— Хорошо. Мы сейчас в Михайловку. Я сразу доложу товарищу Андрееву о вашем результате и попрошу его тут же связаться с Москвой, запросить помощь персоналом хотя бы на месяц. Так пойдёт?

— Пойдёт, — довольно заулыбался Сирота. — В результате я уверен. Наши товарищи в сорок первом очень качественно сработали. Если бы не война, они тогда уже осенью получили бы газ. А так все лавры нам достаются. Вторая по счёту скважина дала результат, такое редко бывает, я лично только в учебниках читал.

— Вот видите, — улыбнулся я, — вы, Владимир Николаевич, имеете все шансы попасть в будущий учебник по вашему делу.

Перед отъездом я ещё раз посмотрел на скважину, которая уже дала нужный нам газ. Она стояла спокойно, но под землёй, на глубине четырёхсот метров, в ней было то, что скоро к лучшему изменит жизнь нашего города и даст мощный толчок его развитию.

До Михайловки мы ехали около часа. Говорить мне лично ни о чём не хотелось, да и Валерий Павлович явно не испытывал желания беседовать. Слишком значительным было увиденное и услышанное за последние часы.

На входе в Михайловский райком партии, естественно, стояла охрана. С нас потребовали документы. В области с этим везде строго. Мы с Виктором Семёновичем требовали неукоснительного соблюдения всех режимов, в том числе пропускных. Когда до нас доходила информация о допускаемых вольностях, наказывали жёстко. Любой сотрудник НКВД или НКГБ, не потребовавший, например, от меня предъявить документы при входе на режимный объект, наказывался тут же.

Поэтому часовой, отлично зная, кто перед ним, вызвал начальника караула. Тот появился почти мгновенно.

— Лейтенант, — распорядился я, когда он откозырял, пропуская нас, — пока мы будем подниматься, позвоните своему первому. Мне срочно нужна связь с товарищем Андреевым.

По лестницам бегать у меня не получается. Когда мы зашли в кабинет первого секретаря Михайловского райкома партии Семёна Евграфовича Прокофьева, он уже держал в руке телефонную трубку и вместо приветствия протянул её мне со словами:

— Товарищ Андреев.

Я кивнул, буркнул ему:

— Здравствуйте, — и взял трубку.

— Здравствуйте, товарищ Андреев. Хабаров докладывает. — В служебной обстановке мы не позволяли вольностей, поэтому не по имени-отчеству, а «товарищ такой-то». — Вчера на буровой площадке, на скважине номер два, получены результаты, имеющие промышленное значение. С глубины около четырёхсот метров получен спонтанный факел газа. Дебит предварительно оценён более чем в двести тысяч кубометров в сутки.

Краем глаза я видел, как округлились глаза у первого секретаря Михайловского райкома.

— Если нашу геологическую партию срочно усилят квалифицированным персоналом с опытом работы, то на имеющемся оборудовании можно почти вдвое увеличить скорость проходки. Товарищ Сирота категорически утверждает, что из следующих шести скважин как минимум две окажутся пригодными для промышленной эксплуатации. Поэтому я предлагаю и прошу вас: срочно доложите о результате в Москву и попросите усилить нашу партию хотя бы на месяц.

Виктор Семёнович ответил не сразу. Я слышал его тяжёлое дыхание и спокойно ждал.

— Отлично, Георгий Васильевич. Это потрясающая новость. Я буду звонить прямо сейчас.

В трубке раздались короткие гудки. Я подождал немного и протянул её хозяину кабинета.

С первого раза даже сложно поверить, что за неполные полтора года в чистом поле можно было, притом преимущественно силами разорённой войной Сталинградской области, создать такие крупные и современные предприятия. Это заслуга одного человека: Алексея Семёновича Чуянова. Дав нам с Виктором Семёновичем карт-бланш в самом Сталинграде, он лично сосредоточился на областных делах. Михайловка — это визитная карточка его достижений.

Она ещё не имеет городского статуса, но без сомнения получит его после войны. Я же для себя и везде публично называю её городом. Да и как иначе назвать: посёлок, пусть и городского типа?

Немцы до неё не дошли, но потрепали изрядно. Сейчас всё здесь восстановили, и более того, строится много нового. До войны население составляло около восемнадцати тысяч человек, из них на фронт ушло почти десять. Если вернётся половина — это будет чудо, но оно уже вряд ли случится: по неполным данным местного военкомата, погибших и пропавших без вести михайловцев больше пяти тысяч.

И всё же население сейчас почти достигло довоенного уровня. И это только благодаря двум крупным заводам, появившимся здесь весной сорок третьего. Когда дело пошло, мы сюда направляли часть приехавших на восстановление Сталинграда.

Моя ставка на концентрацию сил и средств здесь сработала блестяще. Конечно, можно было пойти по пути восстановления имеющихся кирпичных заводов и заводиков в самом Сталинграде и пригородах. Но с моей подачи товарищ Чуянов решил, что проще, быстрее и лучше создать одно мощное производство в перспективном месте. Что и сделали.

В Сталинграде, конечно, пытались восстанавливать местное кирпичное производство, но эта затея сразу показала свою несостоятельность по сравнению с новым заводом в Михайловке. Пока мы разбирали завалы и вели разминирование, там уже построили и запустили первую очередь. А поскольку кирпичный завод строили в жёсткой связке с цементным, они словно тащили друг друга вперёд.

То, что все разрушения здесь восстановили, исключительная заслуга местных черкасовцев и наличие практически бесплатных стройматериалов, прежде всего цемента и кирпича, которые теперь производят практически по всей номенклатуре имеющейся сейчас в страны. Когда местным нужны цемент и кирпич, объявляют об этом на заводах, и через некоторое время искомое производят сверх плана.

Жилищной проблемы здесь, на удивление, нет, но не потому, что все обеспечены индивидуальным жильём. Отнюдь, такое тут большая редкость. Просто товарищ Гольдман выполняет все планы. Михайловка регулярно получает свои положенные домокомплекты, и двадцать новых панельных домов, как и в Сталинграде, используют в качестве семейных общежитий.

Учитывая немалую промышленную мощь Михайловки, обком посоветовал местным товарищам создавать в районе не одно, а два хозяйства, максимально по образу и подобию опытной.

«Должок» перед Михайловкой я за последние два месяца с лихвой вернул и бывал здесь неоднократно. Поэтому особой необходимости посещать заводы у меня не было. А вот посмотреть, как идут дела в сельском хозяйстве, стоило.