Парторг 7

Глава 20

О своем визите я заранее не сообщал, поэтому не удивился ответу на вопрос, который задал первому секретарю:

— Где ваш начальник земельного отдела?

— С раннего утра уехал по хозяйствам, сейчас он должен быть где-то на севере района. Но я готов доложить о положении дел в нашем сельском хозяйстве.

— Не надо, — махнул я рукой. — Всего несколько вопросов. У ваших южных соседей все сельхозработы идут строго по графику. Средняя урожайность зерновых превышает восемь центнеров, планы всех госзакупок перевыполняются. У вас как?

— Да так же, товарищ Хабаров, — пожал плечами михайловский секретарь.

Кроме буровой, целью моей нынешней поездки являются два формирующихся крупных хозяйства Михайловского района и одно Урюпинского. Все спущенные обкомом планы по их созданию выполняются, как и по строительству новых свинарников. Здесь в области замечаний нет практически ни к кому. Те, кто не справляется своими силами, а это ещё не оправившиеся от оккупации районы и недавно вошедшие в состав области районы бывшей Калмыцкой АССР, своевременно получили помощь и тоже успешно выполняют эти планы.

Михайловский и Урюпинский район меня интересуют по другой причине. Они обратились к товарищу Чухляеву с инициативой: два из трех формирующихся в этих районах новых хозяйств просят начать у них улучшение молочного поголовья. С помощью заводов они строят не только новые свинарники, но и перестраивают по одному коровнику в каждом хозяйстве, взяв за эталон коровники опытной станции.

Интересное, конечно, совпадение, но эти два формирующихся хозяйства соответственно называются совхозами «Михайловским» и «Урюпинским». Оба они, можно сказать, пригородные, граничат с районными центрами.

— Меня, Семён Евграфович, у вас интересует только коровник в будущем вашем «Михайловском» совхозе. Мы только за этим и приехали. Вы, я уверен, в курсе их дел. Поэтому давайте не будем терять время. Хотелось бы сегодня успеть хотя бы доехать и до Урюпинска.

— Конечно, я готов, Георгий Васильевич, — без задержки ответил Прокофьев и тут же начал выходить из-за стола.

Центральной усадьбой нового формирующегося совхоза выбран один из пригородных совхозов, расположенных южнее Михайловки, до центра которой немногим больше десяти километров. Это было достаточно крепкое хозяйство, на долю которого выпали те же тяготы и лишения военного времени: мобилизация почти всех мужчин, немецкие бомбежки, и всё прочее, присущее тому тяжелому времени.

Когда-то это была очень добротная помещичья усадьба, от которой уцелело два крепких, достаточно больших кирпичных коровника, которые по-прежнему использовались для этих целей.

Прошлой осенью его директором был назначен Юрий Капитонович Яшин, местный ветеринар, вернувшийся домой с войны без одного лёгкого. Он как-то по весне, ещё на стадии строительства, побывал на опытной станции и загорелся желанием сделать нечто подобное у себя.

Осуществить свою идею Яшин решил с помощью Себряковского цементного завода. Он просто приехал на завод, пошёл к директору и предложил тому взять шефство над его хозяйством. И у него это получилось.

Когда в район пришло задание о создании двух крупных совхозов и строительстве у них новых свинарников, у товарища Прокофьева уже был железобетонный яшинский вариант, где ещё до появления этих планов уже строился такой свинарник и, более того, молочная ферма, подобная опытному хозяйству, только в миниатюре: всего один коровник на пятьдесят голов в большом старом кирпичном помещичьем здании, второе, что поменьше, разделённое пополам отдали под сухостойный корпус и телятник. А небольшое родильное отделение и молочная комната построены с нуля.

Кормление и уход за животными примерно как на опытной станции. Самое крупное отличие: отсутствие автоматической дойки, коров в совхозе доят руками.

Яшин по весне отобрал самых перспективных совхозных коров и поместил их на этой строящейся молочной ферме. В августе он решил, что его новая молочная ферма более-менее готова к работе в новых условиях, и обратился к товарищу Чухляеву, которого знал лично, с неожиданной просьбой.

— В начале сентября предоставить на две недели племенного молочного быка, — пояснил он позже. — Я специально подгадал так, чтобы у меня в течение этих двух недель гуляло десять или двенадцать перспективных коров, которых желательно покрыть хорошим племенным быком.

Удивительно, но факт. Примерно такая же ситуация, чуть ли не один в один, сложилась и в Урюпинском районе. Но секрет этого оказался очень простым. Там директором был одногруппник Яшина, который вернулся с войны в начале сорок третьего, списанный под чистую после ранения в живот в Сталинграде. Хирург спас его, удалив почти весь желудок и несколько метров кишечника.

Яшин ждал нас около забора своей молочной фермы. Он покосился на мою Золотую Звезду и спокойно поздоровался.

— Здравствуйте, Георгий Васильевич, — Яшин первым начал знакомство. Мы с ним раньше не встречались, а Чухляева и Прокофьева он знает как облупленных, поэтому им только коротко кивает.

— Здравствуйте, Юрий Капитонович, — отвечаю я и протягиваю Яшину руку.

Ему ровно тридцать. Когда он воевал, жена вместе со своими родителями погибла под немецкой бомбой, оставив двух малолетних детей. Их забрала к себе другая бабушка, мать Яшина.

Яшин стригся налысо, он был танкистом и потерял не только одно лёгкое, но ещё и сильно обгорел, так что на половине головы у него практически ничего не растёт. Он почти никогда не снимал свою офицерскую фуражку, которая маскировала его изуродованную голову.

Держался он спокойно и уверенно. По дошедшим до меня отзывам, однажды в тылу, уже после нашей весенней неудачи под Харьковом, Яшин столкнулся с самим наркомом внутренних дел. Он принимал танки для своей бригады, а Берию нелёгкая принесла с какой-то инспекцией. Там что-то оказалось не так, и грозный инспектор, не разобравшись, налетел на бравого танкиста. В ответ получил тираду отборнейшего мата и обещание пристрелить, если будет мешаться под ногами и искать не там, где надо, крайнего. К удивлению всех присутствующих, Берия стушевался, прекратил кричать и тут же спокойно начал разбираться. Яшин оказался ни при чём, и никаких последствий тот инцидент для него не имел.

Я, услышав эту историю, затребовал его личное дело и был очень озадачен. Воевал он с лета сорок первого. После призыва его направили по специальности служить в одну из кавдивизий, которая входила в корпус Доватора. Там он получил ранение и после госпиталя оказался в одной из танковых бригад уже в роли командира танка. Как это оказалось возможным для ветеринара, было загадкой. Но во время войны и не такие чудеса бывали. А потом, с мая сорок второго, он почти не вылезал с фронта, только дважды был в командировках для приёма новых танков для своей бригады.

Ответив на моё рукопожатие своим, очень крепким, Яшин прямо посмотрел мне в глаза, и я понял, что мы с ним одного поля ягодки. На фронтах он тоже видел такое, что никакие Берии и, наверное, даже сам товарищ Сталин не могли бы смутить его.

Не знаю почему, но я всегда чувствую тех фронтовиков, которые тоже совершенно равнодушны к физической боли.

За себя я знаю, что после того волжского десанта у меня что-то надломилось внутри, и все последующие ужасы боев доламывали. А в госпитале это что-то сломалось окончательно. Несколько раз я обжигал пальцы и губы спичками и папиросами. И дело не в том, что не чувствовал боль от того же огня или высокой температуры. Просто в какой-то момент мы с этой боль начинали жить как бы отдельно.

Боль я, конечно, чувствовал, но как-то отстранённо, как бы глядя на это со стороны. Научился с этим жить, постоянно контролируя себя, и никому, даже Маше, не рассказывал об этом.

И вот в этом изуродованном войной бывшем танкисте я узнал такого же странного, или даже бесчувственного к физической боли, и в чём-то не признающего в жизни никаких авторитетов. Скорее всего, из-за этих его качеств у него в хозяйстве всё ладится. Отказать ему просто очень трудно, а некоторым, наверное, и невозможно. Да и страх на людей он наводить наверняка умеет. На фронте ветеринар за год с небольшим вырос из командира танка до комбата.

Яшин молча взял из рук стоящей рядом женщины халаты и протянул нам. Когда мы облачились в них, он показал на большой ящик возле ворот фермы.

— Там чистые резиновые сапоги для инспекторов. Выберите для себя подходящие.

Вокруг молочной фермы поставлен забор из не очень ровных и явно старых жердей, но это не главное. Забор есть, и это главное. На территории самой фермы не идеальный, но более-менее порядок. Мы с Яшиным идём впереди, сзади Прокофьев и Чухляев, который сегодня выполняет ещё и роль моего «оруженосца», таская за мной мои костыли.

Мы подошли к полузакрытым воротам коровника, и только тогда Яшин начал объяснять:

— Здесь у нас стоит ровно сорок коров, отобранных мною. Они, на мой взгляд, имеют все шансы дать начало более продуктивному молочному стаду. Нужен только хороший племенной бык. Сейчас тут тридцать пять коров, пять в сухостойном отделении, — Яшин показал на коровник поменьше слева от этого. — Две со своими телятами в родильном отделении после отёла. Пастбище для этого коровника рядом, и поэтому на дневную дойку мы пригоняем их на коровник. Сейчас как раз идёт дневная дойка.

Яшин распахнул ворота и пригласил меня войти.

Увиденное очень похоже на коровник на опытной станции, но сразу бросается в глаза, что доят вручную. Поэтому нет никаких магистралей и приспособлений для автоматической дойки. Горячей воды нет. Вернее, она есть: одна из печей, а их всего тут всего три, топилась, и на ней грелась необходимая дояркам вода.

А вот механизация уборки и раздачи кормов очень похожие, как и сама планировка коровника. Он, конечно, намного меньше, и техника тут не американская, а восстановленная немецкая с Кошелевского завода.

Коровы внешне смотрелись вполне прилично, откровенных доходяг не было, все чистые и спокойно жевали какую-то траву, разложенную скотниками по кормушкам.

— И какие удои? — спросил я Яшина, молча стоявшего рядом.

— С удоями на опытной не сравнишь, но если будет такое же кормление, то реально выйти на две с половиной тысячи на круг.

В коровнике я увидел неожиданно много мужчин. Приглядевшись, понял, что они все пятидесяти плюс. Заметив мой взгляд, Яшин пояснил:

— В совхозе, кроме меня, старше восемнадцати и моложе пятидесяти работает всего ещё два человека: бухгалтер и бригадир полеводов. Оба списанные, как и мы с вами, по ранению. Есть, конечно, ещё мужики, но они работают в Михайловке и домой показываются редко. А вот старики и те, кому за пятьдесят, сейчас совхоз спасают.

Тратить время на лазание по ферме и заглядывание в каждую дырку совершенно не хотелось. А вот пообщаться с людьми, конечно, надо, и в первую очередь с доярками.

Тридцать пять коров разбиты на четыре группы, и я сразу обратил внимание на одну из них. Там явно работали родственники: мать с дочерью доили, а отец с двумя сыновьями-подростками были скотниками и помогали на дойке.

Когда мы пришли на коровник, дойка уже заканчивалась, и четыре стайки мальчишек, слегка разбавленные девчушками, ожидали команды выгонять коров на пастбище, которое начиналось буквально в двадцати метрах.

Доярки, которых я приметил, закончили дойку первыми, и двое помощников-подростков тут же начали выгонять стадо на пастбище. Делали они это через ворота, у которых стояли мы, и, конечно, пришлось посторониться. Это позволило мне хорошо разглядеть животных, которые дефилировали мимо меня.

Сергею Михайловичу приходилось много строить на селе, в том числе и коровники, и поэтому, будучи очень любопытным человеком, он достаточно прилично для неспециалиста разбирался в коровьем деле. Эти знания, естественно, оказались и в моей голове, а за последнее время, когда я начал плотно заниматься сельским хозяйством, они пополнились информацией о нынешних реалиях.

Все коровы здесь относятся к черно-пёстрым. Это, конечно, не знакомая мне по жизни Сергею Михайловичу порода конца двадцатого и начала двадцать первого века, а улучшенный местный скот с примесью голландского, или правильнее сказать, голштинского.

Яшин, заметив мой внимательный взгляд, поспешил объяснить:

— Я перешерстил всё совхозное стадо и частное. Даже к соседям залез. Вот с миру по нитке и получилось собрать более-менее стадо, с которым надо начинать работать.

— А как же вам удавалось с частниками и соседями договариваться? — удивился я.

— Подходы к людям надо иметь, Георгий Васильевич, — ухмыльнулся Яшин и тут же огорошил меня совершенно неожиданным предложением. — Давайте перейдём на имя-отчество. Мне так как-то ловчее и привычнее, а то у меня от официального язык деревенеет.

— Ну вы, батенька, и нахал! — ошарашенно развёл я руками. — А к товарищу Берии тоже по имени-отчеству обращались?

Яшин ещё раз, на этот раз очень довольно, ухмыльнулся, снял свою фуражку и неожиданно достал из кармана почти свежий большой носовой платок, которым начал вытирать пот со своей изуродованной лысой головы.

Вид его без фуражки оказался не таким ужасным, как можно было ожидать, она полностью прикрывала его ожог. Кожа там лишена привычной живости. Она плотная, местами как бы стянутая, с характерным гладким, восковым блеском. Свет ложится на неё иначе: не скользит, а будто цепляется, подчёркивая каждую линию. Цвет был неровный: где-то бледно-розовый, почти выцветший, где-то желтовато-бежевый с сероватым оттенком. Волосы там не росли: ни щетины, ни даже намёка на неё, только ровно выбритая граница между живой кожей и рубцом. Выбривается он тщательно, стирая этим границу между тем, что было, и тем, что есть теперь.

Тщательно протерев потную голову, Яшин проделал то же самое и с фуражкой, вернул её на свою лысую голову и опять ухмыльнулся.

— Я его ещё и на «ты» называл. Там какие-то умники всё перепутали, а у меня время поджимало, надо было танки отправлять. А тут на меня ещё и ни за что, ни про что налетели. Ну, я сначала от души выдал трёхэтажным и как-то сразу успокоился. И тихо, ласково так сказал: «Ты, Лаврентий Павлович, лучше отойди, Христа ради, от греха подальше, а то я ненароком и шмальнуть могу». А в руках у меня «Шмайссер» был.

Яшин потряс головой и как-то довольно заулыбался. Похоже, рассказ о той ситуации вызвал у него какие-то приятные воспоминания.

— Он побледнел, глаза на меня вытаращил и начал беззвучно рот открывать и закрывать. Потом махнул рукой, развернулся и ушёл.

Наверное, я тоже какое-то время стоял, вытаращив глаза, не зная, что сказать, и за меня разговор продолжил Прокофьев:

— Ты, Юра, держал бы лучше язык за зубами. Нашёл чем хвастаться. За такие рассказы можно и головы лишиться.

— Так я же, Семён Евграфович, знаю, где можно рассказывать, а где нельзя. Тут все свои, поэтому можно.

Я так ничего ему не сказал, только покачал головой, а про себя решил, что с этим безбашенным товарищем надо быть на поворотах аккуратнее.

Интересующие меня доярки и скотник тем временем освободились, и мы направились к ним.

— Здравствуйте, товарищи, — я поздоровался первым и протянул мужчине руку для рукопожатия.

Он, вероятно, от меня такого жеста не ожидал и немного растерялся. Но свою руку мне всё-таки подал: сильную, жилистую и очень шершавую.

— Я второй секретарь обкома Хабаров Георгий Васильевич, — представился я.

— Мы это знаем, товарищ Хабаров. Я Капошко Иван Богданович, это моя жена Лукерья Алексеевна и старшая дочь Лена, — мужчина справился со своим смущением и уверенно представил себя и свою семью.

— А это ваши сыновья? — я показал на двух подростков, выгонявших коров на пастбище.

— Да, — подтвердил отец семейства. — У нас пятеро. Старший, Алексей, на фронте. Старшая вон на тракторе, — он показал на трактор, выезжавший в это время из других ворот коровника.

— У вас тут прямо настоящий семейный подряд, — покачал я с удивлением головой.

Яшин с удивлением покосился на меня: такое словосочетание в СССР ещё не употребляется, хотя смысл его, скорее всего, ему понятен. Как и старшему Капошко, который опять немного смутился и не очень уверенно согласился:

— Ну да, что-то наподобие.

— А вас, Иван Богданович, не призывали или как?

— Не призывали, Георгий Васильевич, староват воевать. В аккурат двадцатого июня пятьдесят стукнуло. А через неделю меня здесь ещё и бригадиром поставили. Я, когда старшего забирали, хотел с ним пойти, так товарищ Прокофьев стыдить меня начал, сказал, что совести у меня нет. Хочу, мол, его одного бабам на растерзание оставить. Так с тех пор и бригадирю. Сейчас, конечно, легче стало, когда товарищ Яшин вернулся.

— А сын где воюет?

— Думаю, в Белоруссии. Он в сорок втором выучился на лётчика, с тех пор всё летает. Весной к нам заскочил его товарищ, из госпиталя в свой полк возвращался. От Алёшки подарок матери передал: очень красивый платочек и открытку французскую. Вот мы и решили, что он с французами вместе воюет.

— Логично, — хмыкнул я.

Об участии полка «Нормандия» в боях в Белоруссии действительно сообщалось в сводках Совинформбюро. И говорили, кстати, почти всегда именно о французских лётчиках.

— Алёшка, — вступила в разговор молчавшая дочь, — недавно фотографию прислал. Он уже капитан и сбил десять немцев. Я очень боюсь за него.

— Что ж, ты всё наперёд батьки в пекло, — с раздражением махнул рукой старший Капошко.

— Мы с Юрием Капитоновичем вместе ездили на вашу опытную станцию, — начала говорить Лукерья Алексеевна, решив, видимо, сменить тему разговора. — Нам там всё очень понравилось, вот он и решил и у нас так делать. Конечно, нам приходится руками доить, а так, по-моему, неплохо получилось.

— Да, ваша правда, — согласился я. — А удои как?

Лукерья Алексеевна посмотрела на коров последней группы, которых ребятня выгоняла на пастбище, и вопросительно посмотрела на своего директора.

— Эта группа самая лучшая, — начал отвечать Яшин. — Есть даже рекордистка, даст почти две с половиной тысячи. А по всему коровнику должно быть тысяча восемьсот две тысячи. Если наладить правильное кормление, то гарантированно уже в этом году будет две тысячи, а потом и больше. У нас социалистическое обязательство: стать лучшей молочной фермой области по итогам сорок четвёртого года, конечно, после опытной станции. Поэтому я и попросил быка во временное пользование, чтобы продуктивных телят получить.

Эта тема, похоже, была предметом споров на ферме, так как бригадир, не сдержавшись, с раздражением хлопнул ладонями.

— А вы, Иван Богданович, я смотрю, с вашим директором не согласны? — не скрывая своего удивления, спросил я.

— Конечно, не согласен. Это, конечно, хорошо бы привезти к нам племенного быка месяца на два-три. Да только риск велик. Случись что, отвечать-то придётся на всю катушку. Я один раз уже попадал в такую переделку, увольте, — Капошко поднял руки с растопыренными пальцами, как бы отгораживаясь ими.

Это его высказывание, скорее всего, означало, что он, вероятно, привлекался.

— А что вы предлагаете, Иван Богданович? — я был уверен на все сто, что у него есть какое-то своё предложение. — Не ждать же нам почти два года, пока силу наберут свои бычки.

— Нет, конечно, — решительно замотал головой Капошко. — Альтернатива этому только искусственное осеменение. Ты, Юрий Капитоныч, в этом деле был большой специалист, не поверю, что ты забыл или разучился.

— Так ведь для этого качественный материал нужен. А до него больше полутора сотен вёрст. Хорошо, загуляла корова, телефон есть, мы позвонили, материал взяли. А дальше что? Времени у нас максимум шесть часов, потом качество материала резко падает. Из-за каждой коровы гонять машину? — Яшин вопросительно посмотрел на меня.

Всем понятно, что решение этого вопроса — моя компетенция, и Чухляев с Прокофьевым к нему присоединились.

— А почему, собственно, нет? — пожал я плечами. — Иван Богданович прав: риск есть, а быки эти на вес золота. Несопоставимо даже с сотней прогонов машин от опытной до Михайловки. Да и коров может оказаться не одна. И ведь есть же технологии сохранения качества бычьей спермы. Запасы льда в Сталинграде ещё есть, а через пару месяцев холодать начнёт. Так что давайте этот вопрос так и решим. Вам, товарищ Яшин, полагаю, труда не составит оборудовать пункт искусственного осеменения. Если будут проблемы, поможем. А я, как вернусь, распоряжусь, чтобы на опытной начали пробные заборы материала. Пойдёт у вас дело, сразу же начнём работать на всю область.