Парторг 7

Глава 3

Работающих в сталинградских степях американцев очень плотно опекали соответствующие советские органы. Для осуществления этого контроля сталинградские товарищи вообще не привлекались.

Почти сразу же после прибытия первой партии американских строителей неожиданно на мине подорвалась машина, ехавшая из Сталинграда в Михайловку. На дороге начали какой-то ремонт и движение пустили в объезд. Вот на нем и прогремел взрыв. Переднюю часть машины разнесло в хлам, два человека в кабине погибли, школьные парты, которые везли в Михайловку, частично были уничтожены.

Это случилось недалеко от съезда с шоссе на грунтовку опытной станции. Оперативно вызванные саперы еще два раза прошлись на той территории и окрестностях, естественно ни каких мин больше не наши, но осадочек остался.

Разборка полетов была произведена по-настоящему и очень оперативно, но неожиданно закончилась пшиком. Командир саперного взвода производившего разминирование и его ротный, поставившие в сорок третьем свои подписи под актом о разминировании этой территории сложили свои головы еще на Курской дуге, да и от того взвода в строю осталось меньше половины, которые естественно точно не могут вспомнить кто из них конкретно на тех квадратных метрах степи занимался разминированием.

Рядом с опытной станцией был оперативно развернут временный полевой лагерь, где на время работ американцев был расквартированы специальная комендатура НКГБ и армейский батальон усиленный саперной ротой. Они были временно переданы в распоряжение Наркомата Госбезопасности для выполнения специфической задачи, обеспечением безопасности работающих здесь под Сталинградом американцев и контролем за их правильным поведением.

Мистер Эванс так хорошо платил американцам нанятым им для выполнения строительных работ на опытной станции, что отвлекаться им на что либо постороннее резонов не было. Они работали шесть дней в неделю по десять-двенадцать часов в сутки, а седьмой день просто отсыпались в своих бараках, которые они же и построили, когда приехали.

Поэтому вопрос о каких-либо поездках в Сталинград вообще не поднимался. Тем более, что саперная рота усиления продолжала работы по сплошному разминированию территории области и периодически за пределами опытной станции погромыхивало.

Такое положение дел, когда мы фактически отстранены от контроля за выполнением работ на опытной с одной стороны было плохо, с другой стороны даже хорошо. И это я понял, когда на подъезде к опытной станции обратил внимание, что снят пост охраны.

В свете того, что мне только что рассказал Соломин, это было просто замечательно. У меня до сего момента не было таких контактов с американцами, чтобы они сумели меня завербовать. Значит коснись чего такую чушь мне никто не сможет предъявить. А теперь я буду постоянно под присмотром «СМЕРШа» Наркомата обороны, и это исключает подобный вариант в будущем.

Андрей, который по моему поручению периодически наведывался сюда, докладывал, что сотрудники спецкомендатуры НКГБ буквально ни на минуту не оставляют его одного и контролируют всех сотрудников опытной станции. Было конечно неприятно, но так как главные наши специалисты здесь были из спецконтингента, но приходилось терпеть.

И вот сейчас на подъезде к станции я увидел, что поста охраны нет, на котором всегда, со слов Андрея, был офицер НКГБ.

На опытной станции нас встречали трое: Самсонов, Лапидевский и Джо Купер. Я заметил их ещё издали, они стояли стояли у крыльца конторы. Самсонов курил, Лапидевский, заложив руки за спину, разглядывал что-то в степи, а Купер сидел на ступеньке и листал какие-то бумаги.

— Здравствуйте, товарищи, — я быстро вышел из машины, решив не терять время пока подъедет Уилсон и Доусон. — Что такие кислые?

Самсонов, стоявший немного впереди, пожал протянутую мною руку и быстро ответил:

— Здравствуйте, Георгий Васильевич. Американцы уехали.

— Как уехали? — удивился я. — Все?

— Кроме мистера Купера, все до единого, — Самсонов кивнул на Джо. — Позавчера. Строительные работы полностью закончили позавчера, почти до вечера как обычно в выходные отсыпались, а уже почти ночью вечером неожиданно начали грузиться в поданный из Москвы поезд и в первыми петухами укатили в Москву. Так дружно и организованно, что у нас даже рты раскрылись от удивления.

Я опешил от такой новости, хотя она отлично объясняет снятый пост охраны.

— Подождите, Григорий Яковлевич. Они что, даже в Сталинград не заехали?

— Даже не заехали, — подтвердил Лапидевский, подошедший в этот момент..

Джо Купер поднялся со ступеньки, сунул бумаги под мышку и пошёл к подъехавшей моей «эмки» из которой начали выходить остальные.

Я поймал взгляды, которыми обменялись Соломин и Кузнецов, и вернулся к беседе с Самсоновым и Лапидевским.

— Мы с Лапидевским пытались выяснить, но… — Самсонов развёл руками. — Уехали и всё. Это совершенно не понятно. Ведь должно быть наоборот. Эти люди большинство простые работяги, которые знают цену каждому центу. Они приехали в Россию, работали здесь бок о бок с русскими, и вот так уехать, не посмотрев город, о котором пишут все газеты мира?

Я обернулся посмотреть, где мистер Уилсон со своими спутниками и увидел совершенно неожиданное.

Билл с довольным лицом, с трудом сдерживая улыбку, вместе с Кузнецовым, идут ко мне. А Джо Купер, Доусон и Соломин садятся в обкомовскую машину. Вид у Доусона такой несчастный и потрясенный, что мне сразу пришла в голову фраза, про упавший на него мешок с нехорошим содержимым.

— Георгий, вы удивлены таким непонятным отъездом моих соотечественников? — спросил он, подходя н нам.

— Давайте зайдем в контору, — предложил Самсонов. — Там прохладнее.

Макушка лета, так называют дни стоящего сейчас летнего солнцестояния и солнце жарит так что можно запросто схватить солнечный удар.

Мы зашли в контору станции, здесь действительно было прохладнее, а самое главное не было палящего солнца. В одной из комнат конторы буквой Т стояло три стола и сразу же стало понятно, что здесь проводятся производственные совещания.

— Георгий Васильевич, — с хитрой улыбкой обратился Лапидевский. — Хлебного кваса не хотите?

Я подумал, что ослышался. Хлебный квас сейчас, во-время войны? Ладно ржаные корочки, это вполне допустимо, но сахар, которого надо очень много….

— У товарищей американцев сахара было вволю, — пояснил Самсонов. — Они с нами поделились.

— Тогда несите, — махнул я рукой.

Билл с хитрой улыбкой посмотрел на меня и спросил:

— Георгий, мне кажется ты нашел объяснение такому поведению моих соотечественников?

Я задумался на несколько секунд и ответил:

— Да, у меня есть предположение.

— И что, ты имеешь в виду? — Билл заинтересованно посмотрел на меня.

— Григорий Яковлевич сказал мне, что эти американцы в большинстве простые работяги, которые знают цену каждому центу. Они приехали к нам, работали здесь бок о бок с нашими людьми и вот так уехали, не посмотрев город. Это вроде не понятно, но подумайте сами.

Я внимательно посмотрел на расположившихся за столами Самсонова, Билла, Кузнецова и вернувшегося Дапидевского, который кого-то попросил принести нам кваса.

— Подумайте сами, — повторил я. — Лучшей агитации, чем показать простым американцам Сталинград, придумать невозможно. Ваш обычный Джон или Том приезжает сюда и видит всё своими глазами.

Уилсон молча кивнул, внимательно слушая меня.

— Сначала он видит то, что осталось от города. Развалин там, — я показал в сторону Сталинграда, — ещё более чем достаточно. Потом видит профессиональных строителей, которые по двенадцать часов в день, а то и больше, восстанавливают город, без выходных и отпусков, и уже почти полтора года. Получая за это хлебные карточки и немного денег, которых зачастую хватает только на отоваривания карточек.

— Да, это так. Наши американцы, работая здесь по десять–двенадцать часов, возвращаются в Штаты обеспеченными людьми, Генри им платил бешеные деньги, — тихо сказал Уилсон.

— Но это не самое главное, — я потряс указательным пальцем. — Главное, он увидит наших женщин, тысячи женщин из черкасовских бригад. Они отработали десять-двенадцать часов на основном производстве, например, у мартена на «Красном Октябре» или крановщицами мостового крана, а потом добровольно и бесплатно выходят на улицы, чтобы восстанавливать родной город.

Билл молча кивнул, он уже видел этих женщин.

— И вишенка на торте, — продолжил я, — ваш простой Джон или Том видит тысячи сталинградских детей, которые трудятся наравне со взрослыми на заводах и в тех же черкасовских бригадах.

Повисла тишина. Где-то далеко в степи стрекотал кузнечик.

— И после этого, — я поднялся со стула и тяжело оперся на свою трость, — простого американца надо будет убедить, что все эти люди хотят войны. Думаю большинство никогда не поверят, что они мечтают взять оружие и идти порабощать Европу. Вот почему вашим рабочим не разрешили заехать в Сталинград.

Билл покачал головой, соглашаясь со мной и почему-то одел шляпу, но тут же снял её.

— А вы знаете, что интересно, — начал говорить Лапидевский, но тут же споткнулся, испуганно посмотрев на Кузнецова. Он похоже тоже сразу же понял, с какого ведомства этот товарищ.

— Говорите, говорите, Станислав Васильевич, вы здесь не на допросе, — тихо и как-то ласково сказал Кузнецов с прищуром посмотрев на поляка.

Билл удивленно посмотрел на обоих, а потом с коротким смешком потряс головой, видимо сообразив что всё это означает.

— Начну с того, что несколько инженеров побывали в Сталинграде, — медленно начал говорить Лапидевский, как бы подбирая слова. — Они вернулись и стали рассказывать остальным. Но рассказывали… как бы это сказать…

— Сгущали краски? — подсказал Самсонов.

— Именно. Сгущали краски.

Лапидевский встал и взял глиняную кринку с квасом, которую в этот момент занесла какая-то женщина, медленно разлил его по пустым кружкам, стоящим на столе и опять сел. В этот раз напротив Кузнецова.

— Я слышал, как один из них вечером после работы рассказывал в бараке. Собралось человек двадцать и он говорил, что в городе на каждом шагу можно подорваться, что здания рушатся прямо на улицу, что в подвалах до сих пор находят трупы. Американцы слушали с открытыми ртами. Я еще подумал, что вот гад, не боится при мне врать. Видимо знает, что я поляк и по его мнению не должен к русским хорошо относиться.

— И ведь не то чтобы совсем врал, — задумчиво прокомментировал «представитель Наркоминдела». — Опасности-то действительно хватает.

— Но преподнёс он это так, будто Сталинград — это ад на земле, куда нормальному человеку соваться нельзя, — продолжил Лапидевский. — Я кстати в этот же вечер написал об этом и отдал в комендатуру.

Кузнецов молча кивнул, как бы подтверждая это.

— А потом случились происшествие на одной из окраин Сталинграда, где мальчишки нашли в развалинах неразорвавшуюся авиабомбу.

Я знал о чем начал говорить Лапидевский. Бомба застряла в остатках межэтажного перекрытия. Эти мальчишки начали её ковырять. Но с в самый последний момент у одного из них появились мозги, он утащил остальных и побежал за взрослыми.

— Господи, — Уилсон побледнел.

— Да, — потвердил я. — Вызвали саперов. Бомбу было опасно извлекать. Старший лейтенант, командир саперной роты, решил обезвредить бомбу на месте. Но не вышло и он погиб.

Несколько минут в каомнате стояло молчание. Мне лично говорить совершенно не хотелось. Такие ЧП, к сожалению, еще случаются регулярно и мы всё еще теряем людей, хотя уже прошло полтора года как война ушла от нас.

— Этот ваш мистер по безопасности, — очень тихо, обращаясь к Биллу закончил Лапидевский, — прямо при мне заявил: «Мистер Купер, я не могу позволить подвергать ненужному риску жизни американских граждан. Никаких поездок в Сталинград».

— А что? — Кузнецов пожал плечами. — Формально он прав. Сапёр погиб на бомбе, найденной в развалинах. Развалин еще много. Кто скажет, что это безопасно, ходить по такому городу, да еще человеку, не знакомому с подобным?

«А не дурак, — подумал я, внимательно посмотрев на Кузнецова, невозмутимо потягивающего свой квас. — И, судя но всему, не сволочь».

Кузнецов допил квас, поставил пустую кружку на стол и криво ухмыльнулся, глядя на Билла.

— Всё правильно. Тем, кто желает воевать чужими руками и мечтает о мировом господстве, и несметных барышах которые приносит им льющаяся по всей Земле кровь, не нужно, чтобы простые американцы видели наш Сталинград. Вот они и объединились. Инженеры с их страшилками, мистер по безопасности с его запретами, — Кузнецов сделал паузу, немного приблизился к Биллу, и почти шепотом закончил, — и ваш Вашингтон с его формулировками. Всё сошлось очень удобно.

Уилсон хмыкнул, откинулся на стуле и вопросительно посмотрел на меня. Я глазами показал Самсонову и Лапидевскому на дверь.

Они всё поняли и быстро вышли. Самсонов при этом сказал:

— Мы пойдем подготовим все акты о приемке построенного американцами.

Билл подождал пока они выйдут, а потом встал, подошел к двери, открыл её и тут же закрыл. Было понятно, что он это сделал чтобы убедиться, что за дверью никого нет.

— Хорошо, товарищи, — слово «товарищи» Билл произнес с некоторым напрягом, сразу видно, что ему непривычно его говорить. — Я сейчас постараюсь вам объяснить некоторые вещи.

Он вернулся за стол и налил себе еще кружку кваса.

— Мой брат Генри Эванс человек непростой. Давайте я расскажу вам, что я знаю.

Уилсон пересел поудобнее и заговорил тихо, но так чтобы мы с Кузнецовым его слышали.

— Генри богат сам по себе и один из Дюпонов. Не последний человек в этой семье и отлично разбирается во всех хитросплетениях американской политики, внешней и внутренней. И вот что он видит.

Есть такое выражение, превратился в слух. Вот именно оно точно характеризоавало, то что произошло со мной и Кузнецовым.

— Приближаются президентские выборы. Съезд демократической партии, который утвердит кандидатуру Рузвельта, а он идёт на четвёртый срок, ещё только готовится. Но вопрос не в Рузвельте. Вопрос кто будет вице-президентом.

— А что нынешний? — спросил я. — Уоллес, если не ошибаюсь?

— Уоллес не пройдёт, — Уилсон покачал головой. — Дюпоны это уже знают наверняка. Его считают плохим потенциальным преемником в случае… — он замялся, — в случае, если с Рузвельтом что-нибудь произойдёт.

— А что с ним может произойти? — насторожился Кузнецов.

Уилсон посмотрел ему в глаза.

— Вы же видели его фотографии. Физическое ухудшение внешности президента очевидно для всех. По Америке давно бродят слухи о проблемах со здоровьем Рузвельта. А определённый круг лиц знает это наверняка. И готовится.

Мы переглянулись с Кузнецовым. Билл говорил нам поистине бесценную информацию.

— Уоллеса считают слишком левым, — продолжил Уилсон. — Он сторонник активного сотрудничества между нашими странами в послевоенном мире. Против него католические лидеры, демократы больших городов. Кроме того, он так плохо сработал в качестве экономического координатора, что Рузвельту пришлось снять его с этого поста. В общем, списали.

— А кто тогда? — спросил я, отлично зная кто будет сменщиком нынешнего президента США.

— Рассматривали Бирнса. Джеймс Фрэнсис Бирнс, сейчас фактически человек номер два в администрации. Но и он скорее всего не пройдёт, — Билл взял в руки кружку и закрыв глаза, сделал два глотка кваса, который ему определенно понравился. А затем продолжил.

— Профсоюзы его не любят, он для них слишком консервативен. И у него проблема с вероисповеданием. Бывший католик, а Америке вся элита протестантская. Бывший католик — это сейчас огромный минус. И ещё.

Билл закрыл глаза потряс головой, как бы отгоняя что-то от себя.

— Бирнс откровенно поддерживал расовую сегрегацию. До реального равенства в Америке ещё очень далеко, но во время выборов с афроамериканцами приходится считаться.

Кузнецов нахмурился.

— И к чему вы ведёте?

— К тому, что Рузвельту приходится выбирать компромиссную фигуру. И по мнению лидеров демократической партии, этой фигурой станет сенатор Гарри Трумэн.

Я знал это и очень хорошо, но для Кузнецова это наверное бесценная информация.

— Что это значит для нас?

Билл Уилсон ответил не сразу. Встал, прошёлся по комнате, остановился у двери, прислушался и резко открыл её. Удостоверившись, что за ней никого нет, он обернулся к нам.

— Это значит, что внутри страны он скорее всего продолжит реформы в духе «Нового курса» Рузвельта. Но во внешней политике… Во внешней политике будет разворот. И возможно начнётся противостояние с Советским Союзом.

В комнате стало настолько тихо, что хорошо стал слышен кузнечик за окном замолчал.

Я первым нарушил тишину.

— Билл, а Эванс-то сам, на чьей стороне?

— Генри Эванс, — Уилсон вернулся к столу и сел, — в этом смысле человек особенный. Свои обязательства перед тобой, Георгий, которые возникли в тот момент, когда ты вернул его к жизни, он выполнил.

Я отвёл глаза, мне нехотелось чтобы сейчас Билл смотрел в них.

— Но дело давно не только в обязательствах, — продолжил Уилсон. — Война и его личная трагедия оказали на него огромное влияние. Перевернули весь его мир, всё, казалось бы, устоявшееся мировоззрение. Он стал сторонником расширения сотрудничества с Советским Союзом. И он противник таких, как Трумэн.

Билл Уилсон покачал головой.

— И это не пустые слова. Созданный мною фонд помощи Сталинграду Эванс планирует использовать после войны для налаживания экономического сотрудничества с вашей страной. Он один из Дюпонов, прекрасно умеет считать деньги. И видит, что на восстановлении разрушенного хозяйства Советского Союза можно заработать. Огромные деньги. Так же, как и на восстановлении Европы.

— Деньги, — усмехнулся Кузнецов. — Опять всё упирается в деньги.

— А вы думали в идеалы? — Билл поднял бровь. — Мистер КУзнецов, когда человек вроде Эванса делает что-то хорошее, уже неважно, из каких побуждений. Важно, что он это делает.

Я повернулся к Биллу Уилсону.

— Билл, до конца Второй Мировой войны ещё наверняка года. Но я так понимаю, что подготовка к послевоенной жизни уже идёт?

— Во-всю, — Уилсон кивнул. — Расставляются кадры. Строятся планы. Некоторые уже прорабатываются и просчитываются очень конкретно.

— Например?

— Например, программа экономической помощи Европе. Масштабная, на миллиарды долларов. Пока она существует только в черновиках, но за ней стоят серьёзные люди.

Мы переглянулся.

— А Советский Союз в эту программу входит? — спросил я, зная ответ.

Уилсон помедлил.

— Вот тут-то и начинается самое интересное. В американских планах послевоенного восстановления, в том числе Германии, будут политические условия. Генри Эванс уверен, что ваш Сталин их отвергнет.

— Правильно сделает, — тихо сказал Кузнецов.

— Возможно. Но Генри собирается действовать иначе. Он будет предлагать русским только экономическое, взаимовыгодное сотрудничество. Без политических условий. И поэтому, по его расчёту, его предложения будут приняты.

— Красиво звучит, — Кузнецов скрестил руки на груди. — А на деле?

— На деле, ему уже мешают, — ответил Уилсон прямо. — И история с запретом на поездки в Сталинград, часть этого. Когда его попросили ограничить передвижения своих людей, он согласился.

Я вскинул голову.

— Согласился⁈

— Согласился. Я записал почти дословно, что ему сказали.

Билл прищурился, повернулся к окну и процитировал:

— «Организация экстремального туризма в зону недавних боевых действий не входит в сферу деятельности благотворительного фонда. Подобные происшествия могут негативно отразиться на его деятельности». Открытым текстом, представляете? Экстремальный туризм. Но Генри предварительно получил гарантии, что в его экономические дела с русскими после войны никто свой вонючий нос совать не будет. Именно так, свой вонючий нос. Это его слова.

Билл со злобой сжал кулаки.

— Я при этом разговоре присутствовал. Генри Эванс умеет торговаться. Он уступил в малом, чтобы получить большое.

— И ему дали эти гарантии? — прищурился я.

— Без проблем, — Билл Уилсон усмехнулся. — Потому что те, кто их давал, уверены, что до выполнения дело не дойдёт. Они считают, что русских удастся продавить на нужные им уступки, и тогда никакой отдельный Эванс с его сотрудничеством будет просто не нужен.

— А Эванс? — спросил Кузнецов.

— А Эванс уверен, что это не так.

Билл Уилсон наклонился вперёд, и в его голосе зазвучало что-то личное:

— Знаешь, Георгий, он знает о вас. О тебе, о Сорокине, о Маресьеве. Он знает обо всех русских инвалидах, которые… — Уилсон на мгновение замер, подбирал слова. — Которые без ног, или как тот артиллерист, капитан Петров, оставшийся без рук, тоже Герой Советского Союза, уже добившийся возвращения на фронт. Эванс считает, что заставить уступить таких людей невозможно. И он это знает наверняка.

Я ничего не сказал. Только сжал и разжал кулак под столом.

— Поэтому он уступил в мелочи, — закончил Уилсон. — Зная, что данные ему обещания господа из Вашингтона будут вынуждены выполнить. Не выполнить обещание данное такому как он, это немыслимо. И ещё он знает: его планы экономического сотрудничества с русскими будут приняты Дюпонами, а потом и другими хозяевами Америки. Потому что деньги, а речь пойдёт об огромных барышах, не пахнут.