Парторг 7

Глава 7

До знакомых Сергею Михайловичу карантинов, душевых и дезбарьеров ещё далеко, но санитарный режим в реалиях нынешнего 1944 года уже есть, и он включает в частности ограничение доступа посетителей. Сразу же на въезда на станцию и на общую животноводческую территорию санитарные барьеры. На каждом барьере дежурит обученный работник, а в идеале должен ветфельдшер. При необходимости работник может быть и не один. Их задачи: не пропускать без обработки, осматривать скот и вести учёт, откуда и куда движется.

На въезде на территорию станции был шлагбаум и выставлен или пост с часовым, движение ночью ограничивали. Сейчас часового нет, а шлагбаум поднят.

Непосредственно на дорогах установлены большие дезинфекционные ванны через которые должен проехать транспорт. Они заполнены известковым молоком, так называют гашеную известь. Колеса полностью должны пройти через жидкость, поэтому их иногда обливали в ручную. Так как на саму станцию приезжают легковые машины, автобусы и большие грузовики типа «Студебекеров», то на въезде две ванны.

Известковое молоко простой, очень эффективный и, что немало важно, очень дешевый раствор. запах от него очень слабый и тут же улетучивается. На въезде стоит бочка с запасом раствора, лопата и весло для перемешивания, ведро, и ручная помпа для откачивания. Утром заливают свежий раствор, днём подливают или перемешивают, вечером при сильном движении меняют полностью.

При необходимости людей могут попросить обработать руки и пройти по мосткам с мелкими ваннами, поэтому в туфлях и ботинках не желательно.

Непосредственно перед животноводческой территорией еще один санитарный барьер, и уже не посредственно перед самим молочным двором третий. Здесь постороннему при необходимости могут предложить сменить обувь. Обязательно при въезде или входе не посредственно на ферму креолиновая ванна, а уже в самом коровнике или другом помещении щёлочная мойка.

Это не случайно от фонаря взятое, а система слоёв защиты. «Универсального раствора» не было: известь — против самых устойчивых инфекций, в частности против сибирской язвы; креолин — универсальный рабочий вариант, ящур и паразиты; и щёлочи — для очистки и усиления.

Всё Нижнее Поволжье, а Сталинград и его окрестности в особенности сейчас это зона повышенной опасности появления какой-нибудь эпизоотии, в том числе таких страшных и грозных как сибирская язва и ящур.

Поэтому к территории самого молочного двора я иду один, в сопровождении Лапидевского. Возле входа мы останавливаемся, на территорию самой молочной фермы мне можно будет зайти только с разрешения главного ветеринарного врача Опытной станции Михаила Николаевича Никольского. Он чем-то очень занят и не пришел в контору на встречу со мной.

На воротах фермы висит замок и на немой вопрос Лапидевского, старуха сидящая в будке на входе отрицательно покачала головой и медленно ответила:

— Михаил Николаевич не велели никого без него не пускать. Они в родильном.

Лапидевский вопросительно посмотрел на меня, что делать? Я развел руками и ответил:

— Вариантов нет, будем ждать. А пока вы мне расскажите об этой ферме и вообще вашем животноводстве.

В этот момент я вижу как товарищ Кузнецов берет у Михаила мои костыли и направляется к нам. Он быстро подходит и становится немного стороне, но так что ему всё видно и слышно, держа мои костыли наготове. Я тем временем внимательно осматриваю молочную ферму.

Молочная ферма или двор, представляет из себя четыре коровника по сто тридцать коров, но в идеале сто двадцать, сухостойный корпус, родильное отделение, телятник, молочную комнату, кормовой двор с пятью силосными башнями и навозную площадку.

Четыре коровника стоят парами, в центре, на одинаковом расстоянии от каждого молочная комната. Сзади них кормовой двор и пять силосных башен, высоких, круглых, изготовленных из какого-то металла. Слева от коровников сухостойное отделение, за ним и немного в стороне родильное, и в самом углу телятник.

Въезд и вход в переднем правом углу, а напротив, в заднем правом углу, навозная площадка и ещё одни чисто технические ворота. Они используются только с единственной целью: вывоза навоза. Это делается сразу же после его выноса из коровников.

Лапидевский, заметив как я внимательно смотрю на силосные башни, решил начать с них.

— Силосные бочки, Георгий Васильевич, изготовлены из американской листовой низкоуглеродистой оцинкованной стали. Они высотой двадцать пять метров, а в диаметре семь, объём почти сто тысяч литров.

Я довольно хмыкнул и перевел взгляд на навозную полощадку.

— Навоз не складируем, — продолжил пояснения Лапидевский, заметив мой взгляд в сторону площадки. — Вывозим каждый день на поле, в бурты. Зимой будем в навозохранилище за территорией. Купер специально настоял, а Михаил Николаевич его поддержал, чтобы навозная площадка была забетонирована и имела сток за пределы территории на траву. Никаких луж, никакой жижи вокруг коровников. Мухи, говорят, главный враг фермера.

— Они правы, и трава будет там отличной, — кивнул я.

Перед тем как зайти на территорию, я решил сначала выслушать рассказ Лапидевского о наших молочных стадах.

— Станислав Васильевич, — обратился я к нему, — какое у вас сейчас поголовье?

Лапидевский подтянулся, как перед докладом, и заговорил чётко, по-военному.

— Мясных коров ровно пятьсот, одиннадцать быков-производителей и уже пятьдесят два телёнка. Не знаю, как у американцев это получилось, но при транспортировке через два океана, а потом через пески Персии, они не потеряли ни одну мясную корову.

— От чего бык погиб? — спросил я.

— Травма при погрузке в Кейптауне. Сломал ногу на трапе. Пришлось забить. Но десять осталось, для пятисот коров этого достаточно, даже с запасом. Один бык наш, родной.

— А другие животные как?

— Тут потери были. Десяток молочных коров, тоже один бык, почти два десятка свиней и, конечно, сколько-то птицы. Но это всё было не критично, и, как я понял, такие потери при транспортировке были ими изначально заложены в показатели. Купер мне говорил, что при планировании они закладывали до пяти процентов потерь крупного рогатого скота, до десяти свиней и до пятнадцати птицы. Реальные потери оказались ниже по всем позициям.

— А были мясные коровы, которые приехали с телятами? — подробности транспортировки скота и птицы я совершенно не знал, однажды решив, что до определённого момента я в это дело вникать не буду.

— Нет, все телились уже у нас. Я вообще поражён профессионализмом американцев. Все коровы были стельные, первотёлок нет, пополам второй и третий отёл. Подобраны были так, что отёлы начались вот только сейчас, первый отёл был две недели назад. На каждое животное подробный паспорт, всё уже на русском. Кличка, дата рождения, порода, линия, номер отца и матери, история болезней, даты прививок. Такого у нас нет даже на лучших племенных заводах.

— Это потом расскажите, когда мясной двор пойдём смотреть. Расскажите, как молочных везли.

— Тут сложнее, конечно. Молочная корова животное нежное, нервное. Любой стресс и удои падают, а то и вовсе пропадает молоко. Но у них организацией транспортировки занимался гениальный человек. Непосредственно из Нового Орлеана они ничего не везли. Сначала до Буэнос-Айреса, потом до Кейптауна, а затем уже до Бендер-Аббаса. Это занимало не больше двадцати дней морем, затем две недели до Баку в составе больших автомобильных караванов, и затем максимум неделя к нам. Самая длительная доставка была сорок дней, самая быстрая ровно тридцать.

— На кораблях они как содержались? — поинтересовался я.

— Купер рассказывал, что на палубах ставили специальные загоны с деревянным настилом и подстилкой. Каждое животное в индивидуальном стойле, привязано, но может лечь. С каждой партией ехал ветеринарный врач, и два-три обученных скотника. Кормили сеном и концентратами, поили дважды в день. Навоз убирали три раза в день и за борт. На стоянках в Буэнос-Айресе и Кейптауне животных выводили на берег, на специально приготовленные площадки. Стояли в каждом порту не меньше недели.

Я покачал головой. Действительно, тут ничего не скажешь. Организацией действительно занимался, как сказали бы в двадцать первом веке, гений логистики.

— Вы, я слышу, хвалите нашу организацию транспортировки, — к нам неожиданно подошёл Джо. — У нас этим действительно занимается гениальный человек. Он был manager of military logistics. По-русски это означает специалист военного снабжения и транспортировки. Он в армии организовывал перевозки на Тихом океане. Тысячи тонн грузов, техника, люди, боеприпасы иногда уже чуть ли ни через весь Тихий океан. А потом ранение, госпиталь, и он тоже потерял… как и Генри… он потерял обе ступни. И твой протез, Георгий, вернул его к жизни. И, конечно, разве можно было отказать Биллу, когда он позвал на работу.

— Да, — согласился я. — Думаю, не каждый смог бы такое организовать.

— Он составил маршрут как военную операцию, — добавил Джо с нескрываемой гордостью за коллегу. — Каждый этап рассчитан по дням, в каждом порту контактное лицо, запас корма на каждой перевалочной базе. Даже ветер учитывал, в какое время года какие штормы на каком участке маршрута. Поэтому разные партии шли в разное время и разными путями.

Джо, рассказав о своём сотруднике, отошёл назад, бросив предварительно настороженный взгляд на старуху в будке, а Лапидевский продолжил:

— В сухостойном периоде к нам привезли примерно двадцать процентов коров, а конкретно — сто двадцать две. Они пополам второй и третий отёл. Остальные все стельные первотёлки. Сроки отёлов подобраны очень грамотно. Вот смотрите, — Лапидевский достал из кармана сложенный вчетверо листок с таблицей и протянул мне. Бумага была мятая, видно, что он носил её постоянно и часто разворачивал.

Я внимательно посмотрел на цифры таблицы и удивлённо покачал головой. Молочные коровы будут телиться в течение всего года, меньше всего летом: июнь четыре процента, июль-август по три. Осень и половина зимы уже двузначные цифры: сентябрь двенадцать, потом два месяца по четырнадцать. Зимой начало спада: декабрь опять двенадцать, а январь десять. И потом уже однозначные цифры: восемь, семь и пять в мае.

— А почему основная масса отёлов осенью? — спросил я, хотя Сергей Михайлович уже подсказывал ответ.

— Потому что пик лактации приходится на зиму и раннюю весну, когда коровы полностью стоят в коровнике, — объяснил Лапидевский. — Мы их контролируем, кормим по рациону, следим за каждой. А к лету, когда молока становится меньше, они частично выходят на пастбище. Летние отёлы же самые невыгодные: жара, мухи, пастбище неуправляемое. Поэтому летом телится минимум.

«Да, это конечно высший пилотаж, — подумал я. — Нам есть куда расти».

— А наши коровы? — спросил я.

— С нашими коровами, к сожалению, пока одни слёзы. Всякие эвакуации даром не прошли, — в словах Лапидевского прозвучала такая горечь, что я подумал, что он сейчас заплачет. Он отвернулся на секунду, провёл ладонью по лицу и продолжил глухим голосом. — Общая численность молочного стада у нас пятьсот двадцать шесть коров, наших всего тридцать шесть. Часть из них к нам пригнали из-под Харькова и Белгорода, потом на Волгу, потом ещё куда-то в Западный Казахстан. Половина стада по дороге пала, половину разворовали. Вернулась к нам малая часть, многие были кожа да кости. Мы их до самой зимы выхаживали, прежде чем они вообще на коров стали похожи. Американские ветеринары, когда их увидели, честно сказали: таких худых коров они в жизни не видели.

— В жизни не видели, — повторил я. — Они многого на самом деле в жизни не видели, не только тощих коров. Давайте дальше, Станислав Васильевич.

— Мы их тоже постарались так же примерно по месяцам раскидать. Это цифры в скобочках, — он показал пальцем на таблицу.

— Это у тебя сейчас дойное стадо пятьдесят две коровы? — спросил я, показав на одну из цифр таблицы.

— Да. Шестьдесят американских нетелей и четыре наших коровы переведены в сухостойное отделение, восемь нетелей и две наших коровы в родильном. Некоторые, на мой взгляд, конечно, рановато, но я со специалистами спорить не буду. Они за каждую всей душой болеют.

— Рановато — это как?

— Ну, я бы ещё недельку подержал в общем стаде. Но наши скотницы говорят, нет, пора, вымя наливается, корова беспокоится. И ведь правы, каждый раз правы. Мне как-то одна из скотниц родильного отделения сказала, что она столько слёз пролила из-за скотины в эвакуации, что теперь готова с каждой коровы пылинки сдувать. Нина Степановна Горюнова. Она до войны была на ферме под Белгородом. Когда немцы подходили погнала стадо в тыл. Одна, пешком, с двумя помощницами-девчонками, сорок коров. Дошло двенадцать. Она до сих пор каждую помнит по кличке, и тех, что дошли, и тех, что нет. Тут уже к местным прибилась, так и решила остаться. Дети взрослые, сыновья и зятья воюют, дочери и невестки в эвакуации, муж то же на фронте. Возвращаться не собирается. Письмо домой написала, чтобы сюда перебирались. Её само главное в этом наш ветврач поддержал.

— Правильно делаешь, нечего со специалистами в таком деле спорить, тем более с женщинами. А как с продуктивностью? — на очередной разговор о войне, убитых или еще нет, у меня сегодня душевных сил нет. Поэтому надо менять тему.

— Пока что-либо говорить рано, — Лапидевский похоже меня отлично и быстро заговорил опять о деле. — Но сейчас у отелившихся коров должен быть как раз пик лактации. Кормим мы их и ухаживаем как написано в американских рекомендациях. Там, Георгий Васильевич, целая система. Рацион расписан по дням после отёла: первую неделю одно, вторую другое, с третьей недели выходим на полный рацион. Силос, сено, концентраты, соль-лизунец, костная мука. Всё взвешивается. Каждая корова получает индивидуальный рацион в зависимости от удоя.

— Индивидуальный? — переспросил я.

— Да. Корова, которая даёт двадцать литров, получает одну норму концентратов. Которая даёт тридцать — другую. Американцы говорят: если кормить всех одинаково, высокоудойные коровы будут голодать, а малоудойные жиреть. И те, и другие потеряют молоко.

— Разумно.

— У них в Канзасе пик лактации примерно литров тридцать, до тридцати двух бывает. У нас сейчас получается почти двадцать пять.

— Но это же отлично! — я почувствовал, как от удивления у меня начали выкатываться глаза.

— Разница с Канзасом объяснимая, — продолжил Лапидевский. — Там другие корма, другая кормовая база. У них люцерна, кукурузный силос высшего качества, соевый шрот. У нас пока силос из того, что выросло на наших полях. Но корма с каждым месяцем лучше, и я уверен, что удои будут расти.

Я ещё раз внимательно посмотрел на цифры таблицы, которую по-прежнему держал в руках, и только сейчас обратил внимание на цифры, написанные простым карандашом.

— Примерно одиннадцать литров в день и удой больше трёх тысяч, — прочитал я вслух.

— Это я, Георгий Васильевич, примерно прикинул, что мы можем иметь за год работы. Считал из расчёта трёхсот пяти дойных дней в году — шестьдесят на сухостой.

— Три тысячи с одной дойной коровы, — я покачал головой.

За сорок третий год средняя продуктивность советских коров упала до уровня тысячи — тысячи трёхсот литров на корову. А тут больше трёх тысяч. Просто фантастика.

— Для сравнения, Георгий Васильевич, — Лапидевский понизил голос, будто говорил что-то неприличное, — средний удой по Сталинградской области сейчас около восьмисот литров в год. На лучших фермах — тысяча двести. А в сороковом, до войны, по области было почти две тысячи. Это товарищ Чухляев говорил, когда к нам три дня назад приезжал. Получается мы уже получаем в три-четыре раза больше лучших хозяйств.

— Это потолок? — спросил я.

— Нет, уверен, что наш результат через пару лет будет как у американцев, а скорее всего лучше. Наш пик будет гарантированно больше тридцати, и средние удои больше трёх с половиной, а скорее всего за четыре тысячи.

Лапидевский сказал это так категорично и уверенно, что у меня не появилось даже тени сомнений в реальности его планов.

Тем не менее, мне стало интересно, а на чем зиждется его уверенность и я тут же потребовал от него обосновать свою очку зрения.

— Уверенность в своей правоте, Станислав Васильевич, это без сомнения одна из важнейших составляющих любого успеха. Но всё-таки хотелось бы услышать от вас и аргументированное обоснование вашей позиции, — не менее категорично потребовал я.

Лапидевский наклонил немного голову на бок и прищурившись внимательно посмотрел на меня.

— Сами посудите, Георгий Васильевич. Продуктивностью молочных коров зависит от трех факторов: наследственности, кормления и содержания. Все остальные факторы малозначимы и рассматривать их не стоит. Надеюсь, вы согласны со мной? —легкая улыбка тронула его губы, и я подумал, что наверняка Лапидевскому в голову пришла что-нибудь крамольное на политическую тему, тем более что наш разговор скорее всего слышит и старуха в будке.

Поэтому я поспешил сразу же ответить ему.

— Конечно согласен.

— Тогда смотрите, что у нас получается. Содержание у нас сейчас почти такое же как в Америке, тут ничего особо не улучшишь. Наши скотницы учались у американских специалистов каждый день. Те сказали, что через год, когда наши просто наберутся опыта, это будут профессионалы мирового уровня. А вот с кормление и наследственностью резервы есть. Начну с наследственности. Как я понял, для нас отобраны очень нетели и коровы очень продуктивных линий, голштинской породы. Потенциал у всех за пять тысяч литров. Быки тоже все с отличными родословными. Наши коровы тоже очень хорошие, также, как и наш производитель. Но потрясения дороги через два океана для американцев и военные для наших сейчас мешают раскрытию этого потенциала.

Лапидевский говорит так, как читают доклад с давно проверенными выводами. И с ним сейчас можно только соглашаться.

— Нынешние условия содержания постепенно нивелируют влияние этих неблагополучных факторов и это напрямую скажется на увеличении продуктивности нашего молочного стада. Это первое. Второй фактор, который тоже приведет к повышению продуктивности, это улучшение кормления. И здесь у нас достаточно большие резервы.

Лапидевский сделал паузу и внимательно посмотрел на меня как бы проверяя, как я его слушаю.

— В чем это резервы заключаются? У нас уже в этом году собственная кукуруза, люцерна, соя и всё, что нужно. Зернобобовые мы уже начали убирать, первый укос люцерны уже считай есть. Конечно еще есть дефицит сена, а самое главное в сочных и грубых кормах. То есть говоря простыми словами, мы еще мало даем силоса и корнеплодов. Но к осени все недостатки в кормления будут ликвидированы и я уверен, это постепенно отразится на продуктивности нашего молочного стада.

— С вами, Станислав Васильевич, невозможно не согласиться. Будем надеяться, что все как и будет. Надеюсь мне можно осмотреть сами коровники. А какая ваша личная позиция по поводу доступа посторонних?

— Я лично считаю, что лучше посторонним лучше вообще не заходить в производственные помещения. Со мной почти все не согласны. Вернее даже не так. Со мною согласны единицы, правда в их числе м наш главный ветврач. Чтобы свести с минимуму риск занесения каких-либо болезней, в производственные помещения все, в том числе и работники, должны заходить только здоровыми и обязательно переодеваться в спецодежду, особенно те, кто работает с телятами, в родильном отделении и на дойке.

Лапидевский говорит для более поздних времен прописные истины. Но сейчас это только начинает пробивать себе дорогу. Конечно как и почти во всем здесь впереди США. Что естественно и не удивительно. У нас в стране во многих местах сейчас проблема просто найти одежду, которая хоть немного отличается от лохмотьев. Поэтому максимум требований, чтобы хотя бы просто была чистая одежда.

В Европе пока конечно лучше чем у нас, но до Америке им сейчас тоже далеко и в той же Германии все плохое еще впереди.