Парторг 7

Глава 2

На прилетевших из Москвы пассажиров я даже не посмотрел. Я стоял, щурясь от пронизывающего степного ветра, который нёс мелкую пыль и запах нагретого солнцем бетона, и провожал взглядом удаляющуюся машину товарища Андреева. Мотор «эмки» натужно гудел на любой кочке, это я отметил еще когда мы ехали сюда, и невольно отметил, что подвеска у неё совсем уже никуда, машину подбрасывало даже на сравнительно ровных участках. Надо будет сказать Виктору Семёновичу, чтобы отправил в ремонт, пока не развалилась окончательно.

Я уже было собрался идти к контрольно-диспетчерскому пункту, КДП, когда краем глаза уловил какое-то движение на летном поле. Обернувшись, я очень удивился, когда увидел, что трое из прибывших пассажиров остались стоять на бетоне и явно ждали именно меня. Они не двигались к зданию, а стояли и смотрели в мою сторону. Это было настолько неожиданно, что я на мгновение замер. Но приглядевшись внимательнее, прикрыв ладонью глаза от бьющего сбоку солнца, я понял в чём дело, и удивление мгновенно сменилось совсем другими чувствами.

На летном поле аэродрома Гумрак, в своём неизменном дорогом костюме, слегка выбивавшемся из общей картины военного аэродрома, стоял Уильям Джефферсон Уилсон и терпеливо ждал, когда я освобожусь. Ветер трепал полы расстёгнутого пиджака, но Билл стоял спокойно и неподвижно, заложив руки за спину. Один из его спутников, стоявший по правую руку, явно был американцем — это чувствовалось по всему облику: по фасону шляпы, по покрою костюма, и по какой-то характерной американской манере держать себя, одновременно расслабленной и настороженной. А второй, тот, что держался чуть позади и левее, был явно наш. И при том совершенно независимо от того, как он мне представится и какие документы предъявит, за версту видно, из какого он ведомства. Есть в этих людях что-то неуловимое, какая-то особая собранность, которую не спрячешь ни под каким гражданским костюмом: выверенная экономность движений, цепкий, но при этом кажущийся рассеянным взгляд, привычка контролировать пространство вокруг себя.

Как только андреевская «эмка» начала выруливать на грунтовку, ведущую на трассу Сталинград-Михайловка, я даже услышал, как хрустнул гравий под её колёсами, когда она, эта троица сразу же, словно по команде, направилась ко мне. Они шли по бетону, и их шаги были хорошо слышны в воцарившейся после отъезда машины тишине. В отдалении, где техники возились с самолётом, застрекотал мотор.

Билл шёл впереди, с улыбкой во весь рот, широко и уверенно, чуть раскачиваясь так ходят люди, которые привыкли чувствовать себя хозяевами в любой ситуации. А американец, который шёл рядом с ним, чуть правее и на полшага сзади, на ходу успел дважды поправить свою шляпу, сначала сдвинул её назад, потом снова надвинул на лоб, словно никак не мог найти ей удобного положения. Он явно нервничал, и его челюсти от волнения работали как заводные, мелко и часто двигаясь из стороны в сторону. Мне даже показалось, что я слышу, как он клацает зубами, лихорадочно пытаясь расправиться со своей жвачкой. На его лице лежало выражение напряжённого ожидания, глаза бегали, то на меня, то куда-то в сторону, то на взлётную полосу, то обратно. Человек, который не привык к таким визитам, или наоборот привык, но каждый раз нервничает заново.

Наш товарищ шёл немного сзади, держась ровно посередине между двумя американцами, и когда они приблизились ко мне на расстояние нескольких метров, мне вдруг показалось, что я его где-то видел. Что-то в его лице, может быть, разрез глаз, или вот эта линия скул, или манера чуть приподнимать подбородок, было мне определённо знакомо. Память напряглась, пытаясь зацепиться за эту ускользающую деталь, но сосредоточиться на этой мысли мне помешал Билл, который просто загрохотал, не доходя нескольких метров, заполнив своим голосом всё пространство аэродрома:

— Здравствуй, Георгий, как я рад видеть тебя в добром здравии! — его голос перекрывал даже далёкий стрёкот авиационного мотора. — И как приятно было лететь в одном самолёте с женой и внуком вашего секретаря! Мальчик просто герой, — Билл поднял вверх большой палец, — в таком возрасте он находился в партизанском отряде и помогал своей маме, которая командовала группой подрывников. Просто невероятно. Я сидел рядом с ними и слушал его рассказ о ней женщины, и у меня мурашки шли по коже. Видя всё это, ещё больше понимаешь, почему и как вы побеждаете немцев.

Эта тирада, похоже, была его спутнику-американцу как тот самый небезвестный режущий предмет по одному мужскому органу. Каждое слово Билла, казалось, физически било по Доусону. Он бедненький начал стремительно бледнеть, сперва побелели щёки, потом лоб покрылся мелкой испариной, потом стал зеленеть, причём так выразительно, что я даже испугался, не станет ли ему дурно прямо здесь, на лётном поле, и похоже, в процессе проглотил свою жвачку, потому что движение его челюстей резко прекратилось, а по горлу прокатился характерный судорожный глоток. Зрелище было жалкое и одновременно комичное.

Наш сопровождающий при этом сохранил полнейшее спокойствие. Он стоял неподвижно, слегка расставив ноги, руки спокойно висели вдоль тела, и на его ровном, ничего не выражающем лице не дрогнул ни один мускул. Словно Билл говорил не об удивительных вещах, а зачитывал прогноз погоды. Именно эта абсолютная невозмутимость, это каменное, тренированное спокойствие профессионала и помогло мне в этот момент узнать его. Память наконец выдала нужную картинку, ясную и чёткую, как фотография. Это был тот самый сотрудник «СМЕРШа», который сидел и что-то сосредоточенно читал в приёмной горкома, когда мы беседовали с полковником Барановым. Он тогда даже не поднял глаз, когда я проходил мимо, но я машинально зафиксировал его лицо, привычка, выработавшаяся за последние годы.

«Интересно, — подумал я, чувствуя, как внутри натягивается струна тревоги, — неужели наши его в наглую приставили к американцам? Вот так, без всякого прикрытия? Или он сейчас представится каким-нибудь наркоминдельцем, сотрудником протокольного отдела, специалистом по приёму иностранных делегаций? Если это так, то зачем тогда менять человека на того, чьё лицо я могу опознать?» Вопросы множились, ответов пока не было, и это мне очень не нравилось.

Закончив свою тираду, Билл первым протянул мне руку. Я с удовольствием пожал её, ощутив как он руку крепко, по-мужски, с открытой искренностью, глядя прямо в глаза, и ответил:

— Здравствуй, Билл, мне тоже приятно видеть тебя в добром здравии, — я постарался вложить в эти слова ровно столько теплоты, сколько требовал момент, и перевёл взгляд на его американского спутника, который уже успел взять себя в руки и теперь стоял, выпрямившись, с застывшей на лице вежливой полуулыбкой.

— Георгий, разреши представить тебе моего спутника, — Билл сделал широкий жест в сторону своего соотечественника. — Это Эндрю Доусон. Он сменил меня в посольстве США, когда я подал в отставку с дипломатической службы. Эндрю человек серьёзный и основательный. Он уже знает, кто ты такой, и очень хотел с тобой познакомиться.

О том, что Билл подал в отставку, мне сообщили ещё в конце сорок третьего, несколько скупых строк в которых было сказано, что Уилсон оставляет дипломатическое поприще по собственному желанию. Он полностью занялся созданным им фондом помощи Сталинграду, который, уже успел собрать весьма значительные суммы, закупить доставить нам немалое количество оборудования, медикаментов, продовольствия и тех же школьных и тетрадей. Фонд работал серьёзно, не для галочки, и это говорило о многом. Но что-то подсказывало мне, какое-то внутреннее чутьё, обострившееся за годы войны, что этот его визит в Сталинград не просто благотворительная поездка, не просто желание посмотреть, куда идут деньги. Что-то здесь было ещё, что-то, о чём Билл пока молчит.

— Здравствуйте, мистер Доусон, — я протянул американцу руку, с трудом сдерживая улыбку. Улыбку вызывала не столько нелепая ситуация, сколько его только что пережитое состояние: перемена цветов на его лице от белого к зелёному была достойна лучших образцов театрального искусства.

Эндрю Доусон к этому моменту сумел более-менее восстановить нормальный цвет своего лица, хотя лёгкая бледность всё ещё проступала на скулах, и пожал мне руку, машинально сняв левой свою шляпу. Рукопожатие у него было так себе: мягкое, вялое, без характера. Рука была сухая, но какая-то безвольная, словно он подавал мне не ладонь, а варежку, набитую ватой. Он явно не отличался физическими кондициями, и я невольно подумал, что этот человек проводит свою жизнь за письменным столом: перекладывает бумаги, строчит донесения и жуёт свою бесконечную жвачку, потирая уставшие от чтения глаза. Типичный кабинетный работник, а не полевой агент, хотя, впрочем, делать окончательные выводы по рукопожатию было бы опрометчиво.

Наш товарищ, до этого момента стоявший неподвижно и молча, как часовой на посту, сделал один короткий, точный шаг вперед, ровно столько, чтобы оказаться на линии разговора, и представился сам, чётко и без малейшей запинки:

— Наркомат иностранных дел, Кузнецов Анатолий Петрович.

Лёгкая улыбка тронула его губы, едва заметная, одними уголками рта, но в этой улыбке было столько содержания, что другой бы на моём месте и не заметил, а я прочитал в ней целое послание. Мне мгновенно стало понятно, что он прекрасно знает, что я его узнал, и что он ничего не имеет против моего понимания, какое реально ведомство в его лице стоит передо мной. Это было что-то вроде молчаливого профессионального приветствия: «мы оба знаем, кто я такой, не будем делать вид».

У товарища Кузнецова рукопожатие было не чета американцу: очень спокойное, совершенно лишённое какой-либо демонстрации силы, короткое и точное, как выстрел, и при этом такое уверенное, такое контролируемое, что мне сразу же пришла в голову мысль, так держат не перо и не молоток, не циркуль и не указку. Так привыкают держать оружие. Пистолет, нож — неважно. Рука человека, для которого точность и контроль стали второй натурой. Я машинально отметил сухие, жёсткие мозоли на его ладони и короткие, аккуратно подстриженные ногти.

«Странно, — подумал я, отпуская его руку и окидывая всю троицу одним быстрым взглядом, — почему Москва не сообщила о визите американцев? Это грубейшее нарушение установленного порядка. Такие вещи не происходят случайно. Интересно, каким будет объяснение?» В том, что объяснение будет, и будет скоро, я не сомневался. Москва не оставляет такие вещи без последствий. Но вот то, что визит оказался для меня полной неожиданностью, это было тревожно. Очень тревожно.

Пока мы встречались и знакомились: обменивались рукопожатиями и произносили дежурные фразы, остальные пассажиры московского рейса уже дошли до командно-диспетчерского пункта аэродрома. КДП, приземистое двухэтажное здание из серого кирпича с плоской крышей, на которой торчали антенны и ветроуказатель, стоял в дальнем конце бетонной площадки. К нему уже подъехал старый, видавший виды автобус с мутными стёклами и потрескавшейся краской на бортах, и ещё одна чёрная «эмка», которая встала рядом с моей, две чёрные машины рядышком, как два жука, поблёскивающие на солнце. Пассажиры самолёта, не задерживаясь ни секунды, тут же сели в автобус. Видно было, как они торопливо поднимались по ступенькам, скрываясь в темноте салона, и автобус тут же тронулся с места, выпустив клуб сизого дыма из выхлопной трубы, а обе «эмки» медленно поехали по бетону в нашу сторону.

Рядом с аэродромом располагалась железнодорожная станция, оттуда иногда доносились гудки и перестук колёс, напоминая о том, что жизнь и здесь уже начинает возвращаться в мирную колею. Поэтому кроме КДП, бетонной взлётно-посадочной полосы с её трещинами и заплатками, широкой бетонной площадки, которую иногда называли перроном и использовали для маневров на земле, разворотов, рулений и временных стоянок самолётов, сейчас здесь ещё практически ничего не было. Территория аэродрома выглядела голо и пусто, степной простор до горизонта, бетон, пыль и ветер. Большая открытая стоянка для техники, капитальные ангары, ремонтные мастерские и другие служебные здания пока только планировались к строительству. Я видел разметочные колышки с натянутыми между ними верёвками в нескольких местах. Даже ограждение было установлено ещё не везде: проволока тянулась участками, с разрывами, за которыми была видна та же самая голая степь.

И мне даже стало немного жалко мистера Доусона, который, оправившись от своего зелёного приступа, начал быстро стрелять по сторонам глазами. Его взгляд метался туда-сюда, по бетону, по зданию КДП, по горизонту, по стоящим вдалеке двум транспортным самолётам, и в этом взгляде безошибочно читалась профессиональная привычка фиксировать, запоминать, оценивать. Дипломат? Как же. Дипломаты так по сторонам не зыркают.

«Нет, милок, — со злорадством, которого я даже не пытался в себе подавить, подумал я, наблюдая за его бегающими глазами, — на этом военном объекте ты ничего интересного выведать не сможешь. Бетон, степь и ветер, вот и весь секрет. А то немногое, что здесь действительно стоит внимания, спрятано так, что тебе и за десять визитов не найти».

«Эмки» вплотную подъезжать к нам не стали, водители явно получили соответствующие указания, а остановились метрах в двадцати, двигатели не глуша. Михаил, мой водитель, остался сидеть за рулем, я видел его крепкие руки на руле и козырёк кепки в лобовом стекле. С заднего сиденья второй «эмки» неторопливо вышел и остался стоять возле своей двери её пассажир — невысокий, подтянутый, в хорошо сидящем тёмно-сером костюме. Я сразу узнал его: это был один из сотрудников общего отдела обкома, молодой, но уже начинающий лысеть мужчина лет тридцати с небольшим, с аккуратным, чисто выбритым лицом.

Когда мы подошли к машинам метров на пять, он быстро, почти бегом, словно всё это время стоял на низком старте, направился ко мне.

— Товарищ Хабаров, — он неожиданно слегка запыхался, хотя пробежал всего ничего, — Александр Иванович просил, чтобы со мной поехали вы, а товарищ и американские гости, — обкомовец показал рукой на американцев, стоявших позади меня, — на вашей машине.

Просьба была сформулирована вежливо, но в тоне чувствовался приказ. Александр Иванович «просил», значит, это не обсуждается.

— Хорошо, Сергей…? — его отчество и фамилию я, к своему стыду, не помнил.

— Сергей Юрьевич Соломин, — представился обкомовский товарищ, коротко кивнув. Он уже успел отдышаться и теперь снова выглядел собранным и деловитым.

Я повернулся к приехавшим гостям, которые стояли в нескольких шагах позади, и спокойным, не допускающим возражений тоном объяснил порядок движения:

— Товарищ Кузнецов, и ты, Билл, со своим соотечественником, поедете на моей машине. Михаил о вас позаботится. А я с этим товарищем, мне нужно решить по дороге несколько рабочих вопросов.

Объяснение звучало естественно, и Билл на мои слова отреагировал совершенно адекватно, просто кивнул, улыбнулся и хлопнул Доусона по плечу, как бы говоря «всё нормально, не дёргайся». Кузнецов тоже принял расклад спокойно, без единого лишнего движения, только слегка наклонил голову, давая понять, что понял и согласен. А вот Доусон как-то странно дёрнулся, не то хотел что-то сказать, не то просто от неожиданности. Его левая рука непроизвольно потянулась к шляпе, но на полпути остановилась. Ему явно не нравилась перспектива ехать без привычного прикрытия, в чужой машине с чужим водителем и этим непроницаемым «наркоминдельцем».

Мы быстро расселись по машинам. Я открыл на заднее сиденье второй «эмки», Соломин рядом с другой стороны. В машине пахло кожей, бензином и чуть-чуть хорошим табаком. Сиденье было продавленное, но чистое. Соломин устроился, поправил полы пиджака и сразу же коротко, по-деловому спросил у меня, понизив голос, хотя водитель наверняка был свой:

— Опытная станция или город?

— Опытная станция, — также коротко ответил я. Объяснять ничего не требовалось, Соломин явно был в курсе, где что находится и куда ведут дороги.

Соломин молча коснулся плеча водителя, и мы сразу же тронулись. Машина мягко покатилась по бетону, потом загромыхала на стыке с грунтовкой. Наша «эмка», естественно, поехала впереди, я оглянулся через заднее стекло и увидел, как вторая машина с Биллом, Доусоном и Кузнецовым тронулась следом, держась на почтительном расстоянии в полсотни метров. До центральной усадьбы опытной станции возле деревни Кузьмичи было почти ровно одиннадцать километров. Она заканчивалась тремя километрами обычной, достаточно разбитой грунтовки. На ней машину обычно немилосердно трясло, подбрасывая на каждой колдобине. Восемь километров трассы Сталинград-Михайловка были получше, все ямы и воронки давно засыпаны щебенкой и укатаны, так что ехать было терпимо.

Когда мы отъехали от аэродрома, Соломин наконец заговорил. Он повернулся ко мне вполоборота и начал объяснять мне ситуацию, деловито, чётко, без предисловий и экивоков, как человек, у которого мало времени и которому нужно успеть сказать главное до конца поездки.

— В Москве случилось ЧП. В Сталинград не была отправлена телефонограмма о прибытии господина Уилсона с сопровождающими лицами. Это не халатность и не техническая накладка, виновный связист уже задержан органами, и с ним работают.

Соломин сделал короткую паузу, давая мне время осмыслить сказанное, и продолжил, глядя мне прямо в глаза:

— Товарищ комиссар просил передать, чтобы вы были предельно осторожны с этим Доусоном. Не в том смысле, что он откровенный враг, но представляет опасность для вас и… — Соломин многозначительно, очень выразительно посмотрел на меня, чуть прищурив левый глаз, — и для мистера Уилсона тоже. Вы конечно понимаете, не в интересах Советского Союза, если у Уилсона в Америке появятся дополнительные проблемы из-за этой поездки. Этот человек нам полезен, очень полезен. И его нужно беречь, в том числе от него самого и от его чрезмерной откровенности.

— Спасибо, Сергей Юрьевич, что разъяснили сложившуюся ситуацию, — ответил я, стараясь говорить ровно и спокойно, хотя внутри у меня всё напряглось как пружина. — Я был удивлён, что о визите мистера Уилсона нас с товарищем Андреевым не поставили в известность.

А про себя подумал: «Интересно, будет ли продолжение этого разговора? Или Соломин ограничится только предупреждением?»

— Хорошо, что вы с товарищем Андреевым понимаете, что такое служебная дисциплина, — продолжил свои разъяснения Соломин одобрительным тоном, — и что Марфа Петровна была в курсе вашего дальнейшего маршрута. Это позволило нам быстро вас перехватить.

Он помолчал секунду, собираясь с мыслями, и добавил жёстче:

— В халатность или какую-то чистую случайность происшедшего я не верю. Ни на секунду. Связист фигура маленькая, но ниточки от него могут потянуться далеко. Очень далеко. Надеюсь, товарищи, которые сейчас допрашивают его в Москве, того же мнения и сумеют правильно, грамотно и основательно поработать с ним, прежде чем делать выводы.

Соломин раздражённо поджал губы и нервно дёрнул ими, первое живое, неконтролируемое проявление эмоций, которое я у него заметил. Видно было, что эта ситуация задевает его лично.

— Каких-либо претензий и вопросов к вам и товарищу Андрееву нет, — он произнёс это подчёркнуто чётко, словно зачитывая официальное заключение, — ваши действия абсолютно правильные. Но к сожалению, пришлось раскрыться перед вами, чтобы подтвердить это и объяснить происходящее, — Соломин чуть сморщил нос и продолжил, понизив голос ещё больше: — Товарищ полковник предвидел возможность такой нештатной ситуации и заранее выстроил запасную схему. Поэтому сопровождающих по линии наркоминдела было двое: один должен был постоянно находиться с американцами, вести всю официальную часть, а второй в резерве, как бы в тени. Вы с резервным даже не должны были встретиться, ни при каких обстоятельствах. Почему сами понимаете. Но уже в полёте, — Соломин покачал головой, — пришлось срочно, буквально на ходу, менять основного товарища на запасного. Основной получил из Москвы какой-то сигнал, который возможно означал что он скомпрометирован. Пришлось вводить резервного, абсолютно надёжного и многократно проверенного товарища Кузнецова.

Соломин развёл руками в жесте, означавшем «вот такие дела», и пристально посмотрел на меня.

— А тут уж вы, товарищ Хабаров, всё сразу поняли. С первого взгляда.

Услышанное у меня просто не укладывалось в голове. Я сидел в трясущейся на ухабах «эмке», и пытался переварить то, что только что узнал. Мысли неслись, наскакивая одна на другую, сталкиваясь и разлетаясь, как бильярдные шары после мощного удара. Это значит, что всё это сказки: и снятие с меня персональной охраны, и разговоры о том, что обстановка стабилизировалась, и что можно работать в обычном режиме. Всё совсем не так. Более того получается, что Герой Советского Союза, один из партийных руководителей Сталинграда, человек, которого знает в лицо весь героический город, товарищ Хабаров, находится в какой-то разработке у наших органов. А конкретно, скорее всего, у «СМЕРШа» Наркомата обороны, то есть у ведомства товарища Абакумова. Того самого Абакумова, о котором скоро даже в коридорах власти начнут говорить шёпотом и оглядываясь. По крайней мере так было в истории знакомой Сергею Михайловичу.

И это на самом деле почти приговор. Не юридический, пока. Но возможно фактический. Когда после войны Абакумов, ставший министром госбезопасности, брал кого-либо в разработку, это машина, которая не останавливалась. Вопрос только времени, когда приговор вынесут и приведут в исполнение, но шестерёнки уже крутятся. И вне всякого сомнения это произойдет раньше его краха.

— Надо полагать, — мне с огромным трудом удавалось сохранять спокойствие, я физически чувствовал, что в любой момент мой голос может сорваться и дам петуха, поэтому говорил медленно, тщательно контролируя каждое слово, каждый звук, — что вы двое являетесь сослуживцами товарища Кузнецова, и смею предположить, что упомянутый вами товарищ полковник носит фамилию Баранов?

Соломин откинулся на спинку сиденья и засмеялся. Но не зло и не нервно, а как-то даже весело и озорно, словно ребёнок, который наконец дождался, пока взрослый разгадает его загадку, и теперь радуется, что всё получилось именно так, как он и предполагал.

— Никто не сомневался, что вы, Георгий Васильевич, сумеете сразу же разобраться, кто есть кто. Ни один человек из тех, кто знает вас и работал с вами, не допускал мысли, что вас удастся провести или водить за нос длительное время.

Он перестал смеяться и стал серьёзен так же мгновенно, как включается свет.

— Но, — Соломин небольшой, но отчётливой паузой и изменением интонации подчеркнул своё «но», отчего это слово повисло в воздухе салона как гиря, — проводимые оперативные мероприятия направлены на обеспечение не только вашей личной безопасности, но ещё и целого ряда руководящих работников: партийных, советских, хозяйственных и военных. Санкционированы они на самом высочайшем уровне.

Он не уточнил, на каком именно, но это и не требовалось. В нашей стране «самый высочайший уровень» означает только одного человека.

— И мне лично разрешено провести эту беседу с вами с единственной целью: чтобы вы, Георгий Васильевич, не наломали дров, когда узнаете обо всём этом самостоятельно.

Соломин окинул меня долгим, внимательным и пронзительным взором, я почувствовал его взгляд почти физически, как прикосновение, и подвёл итог, чеканя каждое слово:

— Вы слишком умны, слишком проницательны и слишком опытны. Вопрос времени, и очень короткого времени,когда вам всё стало бы понятно и без нашей помощи. Вы уже сегодня, практически мгновенно прямо на лётном поле, раскусили Кузнецова. А учитывая определённые черты характера товарища Хабарова, — Соломин произнёс это с каким-то особым нажимом, — а также хорошо известные факты его боевой биографии, не исключены нежелательные, резкие и возможно, необратимые действия с его стороны. Мы обязаны были это предотвратить.

— Надо полагать, — медленно произнёс я, обдумывая каждое слово, — что хвост пистолетом надо держать в первую очередь с мистером Доусоном, а также с некими неизвестными мне пока лицами в моём ближайшем окружении… и, возможно, выше?

— Да, товарищ Хабаров, — жёстко, как отрубил, ответил Соломин. У него сразу же натянулась кожа на нижней части лица, обострились скулы и заиграли желваки: тугие, каменные, двигавшиеся под кожей как живые. Это было лицо человека, который понимает цену тому, что говорит. — И цену начавшейся игры вы, надеюсь, понимаете. Это человеческие жизни. Не одна и не две. Но главное при этом, что вы ни на секунду не должны забывать о выполнении задачи, поставленной перед вами с товарищем Андреевым лично нашим Верховным Главнокомандующим товарищем Сталиным. Эта задача приоритет номер один. Всё остальное номер два и дальше.

Разговор закончился, словно обрезанный ножом, именно в тот момент, когда мы свернули с более или менее приличной дороги на разбитый просёлок, ведущий к центральной усадьбе опытной станции. Машину затрясло так, что разговаривать стало физически затруднительно, зубы стучали, и любое слово рисковало быть перекушенным пополам. Соломин замолчал, отвернулся к окну и уставился на проплывающие мимо поля. Я тоже молчал, но не из-за тряски.

Я ехал по этой разбитой дороге, между колосящихся полей, мимо редких деревьев вдоль неё, и думал: тяжело, напряжённо и безостановочно. О том, что случившееся закономерно и неизбежно. Что рано или поздно кто-то из сильных мира сего должен был почувствовать во мне, в стремительно набирающем влияние товарище Хабарове, опасного конкурента. Не военного, нет — политического. И начать работать против меня. Подкапываться, собирать компромат, расставлять ловушки, подсаживать своих людей.

Как именно это будет происходить? Опыт и память заслуженного строителя России тут же подсказали ответ, мгновенно, без паузы, словно открылась хорошо знакомая книга на нужной странице. Сергей Михайлович прекрасно, в мельчайших подробностях знал послевоенную историю СССР. И ему приходилось лично, хоть и мельком, сталкиваться со сбитыми лётчиками сталинской элиты, теми, кто взлетел на самый верх, а потом рухнул, раздавленный аппаратной машиной. Это были не долгие, основательные знакомства, подразумевающие какие-то подробные откровенные разговоры за рюмкой водки, а короткие, мимолётные встречи. Но фамилии этих людей, сломанных, раздавленных, зачастую прошедших лагеря и ссылки, говорили сами за себя. Они были живым предупреждением о том, что бывает с теми, кто теряет бдительность.

«Ну что же, — я стиснул зубы и быстро, решительно, как привык уже действовать в этой жизни, принял решение, — с волками жить — по-волчьи выть. Это неизбежно, и вопрос только во времени. Но похоже, что я буду в поле не одиноким воином. „СМЕРШ“, если верить Соломину, а не верить ему оснований пока нет, хотя бы частично, играет за меня. Или, по крайней мере, не против меня. Пока. Только надо аккуратно, предельно аккуратно, как сапёр на минном поле, выбирать соратников. И ещё более тщательно следить за собой: за каждым словом, жестом и каждым решением. Товарищ Хабаров должен быть безгрешным, святым при жизни. Безошибочным, как хронометр. Ни единого промаха, ни единого пятна, ни единого повода для обвинений. А если придётся бить, когда вдруг загонят в угол и не оставят выбора, то желательно один раз. И сразу нокаут. Чтобы противник не встал».

Машина подпрыгнула на особенно глубокой яме, и я ударился плечом о дверцу. Впереди, за пыльным лобовым стеклом, уже показались крыши построек опытной станции.