Нелюбушка

Глава двадцать девятая

Меньше знаешь – спокойней спишь. Неужели в этом веке спокойный сон совсем ничего не стоит?

– Основания, Иван Иванович? – переспросила я, входя в кабинет и садясь, потому что меня осенила сумасшедшая мысль. Использовать Севастьянова после всего, что он для меня сделал, недостойно, тем более использовать втемную.

Но если я изложу ему свой план, он встанет на дыбы.

Севастьянов терпеливо ждал, когда я усядусь, поправлю живот и платье, несколько раз вздохну, и отвечать мне, пока я его не прижала, он был не намерен. Но и я не думала отступать, и от настойчивости Севастьянова ничего не зависело.

– Если бы у Бронникова были основания, – набрав в грудь воздуха, спросила я, – что вы бы сделали?

– Вы про карточный долг вашего мужа, – кивнул Севастьянов и начал собирать бумаги в стопку. То ли намекал, что мне нужно кратко доложить и выметаться, то ли наоборот – давал понять, что полностью готов посвятить мне свое время.

– Да, про долг. – Здесь запираться было бессмысленно. – Вы заплатили мне из собственных средств, сделав вид, и первоначально весьма убедительно, что эти деньги от щедрот его императорского величества. Значит ли это, что вы ссудили бы мне деньги на оплату чужого долга?

– Чужого?..

С карточной темы пора сворачивать, даже если Севастьянов никогда в жизни не садился за ломберный стол. В его глазах долг не чужой, и я обязана рассчитаться.

– Да, так, – деловито согласилась я. – Моего, точнее, долга моей матери, я вам сейчас расскажу. Лукищев, один из местных помещиков, вы о нем, вероятно, слышали, – Севастьянов покачал головой, я разъяснила: – Слухи о барине, который не чтит Лесобога, до вас должны были дойти.

Севастьянов пригладил усы, нахмурился и кивнул.

– Моя мать собиралась выдать за него мою сестру, но я не стану возвращаться к этой теме, сводничество – не моя сильная сторона. Лукищев зарился больше на земли, чем на сестру, Надежда Платоновна – приятное приложение к тому, что несколько раз уже в закладе. Я, правда, успела выяснить, что часть земель для пахоты непригодна, и я рассталась бы с этой частью. А еще – я единственная наследница по завещанию моего отца, и именно я имею право распоряжаться всем, что еще уцелело в Соколино.

Севастьянов слушал молча, и черт разберет, из вежливости или ему прелюбопытно. Но стоило мне прерваться, чтобы перевести дух, как он негромко уточнил:

– Вы хотите выкупить земли из залога и продать?

Молодец, но не все настолько банально.

– У Лукищева договоренности с княгиней Убей-Муха, и она дерет с бедолаги три шкуры, оплачивая каждый раз проценты по его залогу. В долг она дает под триста процентов, и это значит – про земли, которые Лукищев указал в расписках княгине, можно забыть, но у него много крестьян…

Продавать которых без земли возможно казне или самому императору, и пока юридически помещик Лукищев владеет всем, что заложил, он владеет крестьянами, но как только и банк, и Софья предъявят ему свои требования, ему придется вместе с землей отдать и крестьян.

Если я верно понимала, но вот сейчас и проверим.

– Я хочу обменять свои неплодородные земли на крестьян, Иван Иванович. Лукищев, по моим представлениям, должен пойти на сделку, поскольку мои земли он тоже сможет заложить. Я знаю, какими участками можно пожертвовать, помните, я говорила, что хочу переманить господина ван Йика? Агронома княгини? Так вот, мне деньги нужны, чтобы восстановить часть изб, вот взгляните…

Я вытащила из стопки бумаг лист – Севастьянов поморщился, но ничего не сказал. На листе было что-то написано, я вытащила еще один, и снова какой-то важный, и так продолжалось бы бесконечно, если бы Севастьянов не выдал мне пару чистых листов из ящика.

Проклятое перо, но ничего. Ну, кляксы, ну, пятна. Как могла, а могла я не то чтобы эстетично, я начертила план своего имения, обозначила дом, избы, какие запомнила, и участки – те, которые господин Тинно некогда забраковал, я закрасила, а те, которые подходили для посевов, оставила белыми и пронумеровала.

Сколь бы много ни было у меня земли, пусть самой что ни на есть родящей, без рук она просто балласт. Нельзя заставлять людей работать на износ, нельзя не оставлять им время на собственные участки, сейчас самая подходящая пора, чтобы до холодов успеть отремонтировать дома, а когда ляжет снег, начать закупать семена и сельскохозяйственные инструменты. Ближе к весне поставить конюшни, купить лошадей, возможно, к тому времени мне придет первая выплата по бумагам отца – Севастьянов кивнул на этих словах, чем воодушевил меня еще больше.

Мне нужен провиант – люди должны быть сыты, и нужен скот. На все это мне понадобятся деньги – хотя, добавила я с глупой надеждой, я потребую от Лукищева значимой доплаты, но сможет ли он мне заплатить?

– Он сразу заложит ваши земли, Любовь Платоновна, вы совершенно правы, – со вздохом заметил Севастьянов. – И станет ли он менять залог на залог? Для этого вам земли сперва нужно выкупить.

В попытке вытереть руки я размазала чернила по пальцам. Если когда-нибудь, не приведи меня Хранящие, я попаду на местный бал, то непременно посмотрю, насколько чисты руки барышень. Образование домашнее, считай – его нет, у большинства женщин должны быть проблемы с чистописанием.

– Его управляющий предлагал мне какие-то мутные схемы, – призналась я, судорожно пытаясь их вспомнить. – Я связываться бы не стала, но среди советов был один – оспорить залог. Отец назначил наследницей меня, мать скрыла завещание, заложила имение незаконно, и да, я знаю, что в таком случае мне придется выплатить банку средства, которые он ссудил, но! Лукищев готов вложиться в мои расходы. Давайте узнаем, зачем ему все это было нужно? И тогда, может быть, мы узнаем, откуда он берет деньги и сколько их у него?

На следующий день я встала с постели с ясным чувством, что мне вот-вот рожать, и на какое-то время все намеченные свершения отошли на второй план. Малыш Толенька пинался как никогда, и Насти не было, и…

Послать за Феклой? Что-то скажут Катерина или Ефимия? Обнадежат, что срок еще не подошел, или бросятся топить баню? За завтраком я была потеряна, все валилось из рук, за окном еще дождь зарядил, я едва не разревелась – но Анна, Анна, все, что я сделаю в следующую секунду, я должна делать с оглядкой на дочь, даже если мне нестерпимо хочется кинуться на узкую кровать, зарыться в подушки и прорыдаться.

– У тебя скоро появится братик, – сказала я в ответ на вопросительный взгляд Анны, и если бы не мой растущий живот, она давно перестала бы верить моим обещаниям. Исчислять время она еще не умела, брата ждала с нетерпением, требовала купить колыбельку и игрушки, а я все не рожала и не рожала.

– И-и, барыня, – махнула на меня рукой Ефимия, хлопотавшая с завтраком, – вот барышню почем зря заводите! Она мне опосля житья не даст. До второй луны вам еще ходить, а то и поболе.

Лунный месяц здесь был короче, чем в моем прежнем мире, и высчитывать акушерские десять месяцев я прекратила, опиралась на девять месяцев календарных. Повитухи и рожавшие бабы считали по опыту лунами, все остальные – по календарю, я могла лишь умоляюще смотреть на того, кто назначал мне очередной срок: может, он не ошибется.

По словам Насти выходило, что у меня оставался еще приблизительно месяц, но что девица Настя, пусть и водная ведьма, понимала в беременности?

– Пузо еще, барыня, книзу не пошло, – снисходительно пояснила Ефимия. – Я вон, когда своих носила, точно знала – как пузо книзу, так и пора!

Я прежде не слышала, что у Ефимии и Мартына были дети, хотя это закономерно… и быстро переключила беседу на бытовые вопросы.

Что стало с этими детьми? Как переживают это Мартын и Ефимия, или для крепостных настолько привычно расставаться по барской указке с самыми дорогими людьми, что этому не придают никакого значения?

Ближе к полудню, рассчитывая, что Лукищев встал, проспался и протрезвел, мы выехали со станции в Лукищево-Нижнее. Дорогу размыло, коляска вязла в колее, а дождь заливался под капюшон, и деться от него было некуда. Я утирала украдкой мокрое лицо, Севастьянов сидел как ни в чем не бывало.

– Чей это портрет, Иван Иванович? Вашей жены?

– В кабинете? М-м, да.

А я какого ответа ждала?

– Она очень красивая.

Вот и все, на что у меня хватило находчивости и такта.

В Лукищево я попала впервые и, несмотря на ливень, высунулась и смотрела, что творится вокруг. Урожай собрали, кое-где мокла и готовилась сгнить зимой солома, проехал мимо нас мужик на лошади и не повернул головы. Правил коляской дед Семен и негромко ругался, стегая лошадь, а дождь все не унимался, и казалось, что он оплакивает что-то – то ли ушедшее лето, то ли чью-то судьбу, и я подумала о Софье.

Ее поведение было странным и непонятным даже с учетом того, что она пыталась забеременеть. Ради ребенка она терпела присутствие ненавистного мужа, но я не могла забыть ее сияющие глаза в день, когда она указала мне на дверь. Князь Убей-Муха умел завлечь женщину, когда того хотел, и оставался открытым вопрос – зачем ему это было нужно. Долги? Все те же карточные долги? И князь, и Софья сошлись в какой-то момент в своих выгодах, а я оказалась лишней, так?

Именно я, а не моя сестра. Вот уж кто чувствовал себя привольно, и я снова вспомнила, что происходило в ночь пожара и до того, в ночь, когда умер мой отец. У меня почти не было сомнений, что Наденька приложила к его смерти нежные ручки, а после преспокойно ушла спать, и побои матери были настолько предсказуемыми и обыденными, что она безропотно их приняла.

Все из-за наследства? Да, разумеется, это в кино убийства совершаются из великой мести или великой любви. В жизни, как ни смешно, мотивы мести и любви предпочитают не преступники, а следователи и оперуполномоченные, ибо раскрываемость того, что в просторечии зовется «бытовухой», приближается к недосягаемым ста процентам. Вот заказное убийство с матерым киллером попробуй раскрой…

Не так давно прекрасный особняк княгини Убей-Муха принадлежал Лукищеву, но безденежье загнало его в конуру. Деревянный двухэтажный дом скукожился и почернел не то от дождей и снега, не то от времени, а может, когда-то горел, даже наличники кое-где были черными. Нас встретил кривой на один глаз мужик, почесал под намокшей шапкой вихры, повел лошадей под крытый навес – какое-никакое, но гостеприимство.

Нас никто не проводил, мы вошли в дом сами, без приглашения, Севастьянов прислушался и повел нас на звук – не то звон, не то свист, мы зашли своевольно в полуприкрытые двери, и при виде нас хмурый хозяин оживился весьма. Я, скорее всего, его не интересовала.

– А-а, господин инженер! – заорал он, едва не падая с кресла. Был он ровесник Севастьянова, с шикарной плешью, пожелтевшие усы торчали двумя драными вениками, пузо выпирало из несвежей жилетки и болталась цепочка – наверное, уже без часов. Неудивительно, что Наденька не могла вообразить такое сокровище в своей спальне, тут я ее понимала. – Проходите, проходите, партию?

Откуда в руке Лукищева появилась колода, черт его знает. Севастьянов покачал головой и посмотрел на меня.

– У Любови Платоновны к вам дело.

Лукищев, казалось, только сообразил, что Севастьянов явился не один, и повернулся ко мне. От него разило выпивкой и чесноком, меня замутило, и с удовлетворением я подумала – ну, если не выдержу, так и быть, и прямо на это кресло.

Комната не была стерильной чистоты, как я держала в голове, помня рвение дворни в бывшем доме Лукищева и то, что у него могло быть психическое расстройство. Подсвечники на столе, несколько припыленных книг, похоже, их никто не читает, они здесь просто лежат, для красоты, внезапно чистая расправленная салфетка, и строго посреди нее – какой-то прибор неясного мне назначения. Похоже на лампу, но кто разберет. Рядом, в четкую линию с лампой, – красивая, но побитая жизнью шкатулочка.

– Де-ело? – протянул Лукищев, разглядывая меня. Может быть, он ни разу Любовь не видел, а может, время и беременность изменили ее довольно сильно. – А-а! Если дело… садитесь, Любовь Платоновна, не трогайте ничего. И вы тоже, господин инженер. Стул подвиньте, нет, вон тот, справа. Партию точно не хотите? Смотрите, поставлю свои часы! – И он потянул за цепочку и продемонстрировал нам какие-то потасканные, как и все тут, часы. Я усомнилась, что они стоят хоть пару монет.

Я села в то самое кресло, в которое намеревалась выплеснуть свое впечатление, и оно подо мной жалобно скрипнуло.

– Ваш управляющий, Кукушкин, говорил, что вы готовы взять на себя расходы по оспариванию завещания, – начала я без предисловий. Лукищев посмотрел на меня мутным взглядом, видимо, вспомнил и кивнул. – Что же, я хочу обратиться в суд и признать сделки матери незаконными.

Лукищев что-то пробормотал, я про себя его обругала.

– Еще я хочу предложить вам обмен тех трех моих участков, которые примыкают к вашим землям, на ваших крестьян. Ипполит Матвеевич, – я прикусила губу, чтобы не фыркнуть, – у вас вся земля в залоге. Больше того, насколько я понимаю, фактически она уже принадлежит ее сиятельству княгине Убей-Муха. Либо ваши крестьяне перейдут к ней бесплатно, либо в обмен на земли, но ко мне. Мне нужно тридцать человек за каждый участок.

Безумно низкая цена – я дешевила, понимая, что не смогу обеспечить большее количество ртов, тем более что крестьяне перейдут ко мне с семьями, и хотя Севастьянов согласился ссудить мне некоторую сумму с возвратом, я не могла внаглую требовать у него все его состояние.

Девяносто человек, которые смогут работать на моих землях под чутким руководством господина ван Йика. Господи, еще и его кормить до весны!

Лукищев вытащил из кармана трубку и стал неторопливо ее набивать, еще едва я принялась открывать ему свои планы. Я не то что терпела выпендреж с табаком и прочим, мне было плевать на намеки, я не собиралась их расшифровывать.

– Вот что я вам скажу, Любовь Платоновна, – пробормотал Лукищев, еле ворочая языком. Вероятно, ему и так с утра было скверно, а тут еще я со своими деньгами и землями, и ведь не выставишь, предложение заманчивое для обоих. – Я сватался к вашей сестре, но какая теперь уже разница? Земли, залог, крестьяне… поступим так: я женюсь на вас.