Нелюбушка

Глава двадцать пятая

Не знаю, почему я не отправилась следом за сестрой в Соколино.

Не знаю, почему я не стала спорить и настаивать на своей правоте. Теплилась надежда, что Софья ведет игру и не успела поставить меня в известность, а может, решила – чем меньше людей знает, тем лучше всем. Реальность была иной: князь доказал Софье, что супружеские утехи приносят не только боль, кровь и страдания. У нее лицо женщины, впервые в жизни познавшей секунды блаженства, и может быть, князь закрепил в ней это познание не единожды, не одним способом, я не сомневалась, что он умел.

На мою беду, на мое изгнание. Что же, не в первый раз.

У меня почти не было денег – я все отдала Насте, кроме тех, что мне заплатили, и оказалось внезапно много вещей. Взяла я лишь то, что могло пригодиться в ближайшее время: платья, расшитые на мой все растущий живот, и одежду Аннушки.

Вся дворня высыпала меня провожать – я видела, что Софья и князь наблюдают за нами из окна, и опасалась, что порыв крестьян выйдет им боком. Но снова не возражала.

Коляску никто не дал, и из толпы выскочить и подхватить мои узлы осмелился только Степка. Мы так и пошли по дорожке – я, сонная еще Анна, которая все оглядывалась назад и всхлипывала, и Степан, нагруженный вещами. За околицей к нам присоединился дед Семен.

Я сказала Степану, куда мы идем, и черт знает, на что я рассчитывала. Возможно, недолгое общение с человеком, к которому я хотела обратиться за помощью, дало мне понять, что на него в самом деле можно положиться. Также возможно, что я заблуждалась, но у меня уже не было сил сражаться с самой собой.

– Все будет хорошо, – убеждала я Аннушку. Господи, я должна защитить своих детей. Рожденную и нерожденного. – Я с тобой, мое золотко, это значит – все непременно будет хорошо.

Мне бы самой начать в это верить, ибо в очередной раз меня ткнули носом в дерьмо, и руки у меня связаны, и мне надо себя беречь, кроме меня никому не нужны мои дети.

– Вы, барыня, не сомневайтесь, – Степка нагнал нас – часть ноши он успел взвалить на деда Семена. – Иван Иваныч человек честный, не то что эти все…

Что в понятии крестьянина честь и честность? Однозначно не то, что под этим подразумевают дворяне, и это мне на руку.

– Не погонит он нас? – спросила я с отчаянной улыбкой, и Степка, секунду подумав, замотал головой. – Вот и славно…

Мне было страшно как никогда. Я вспоминала наш короткий разговор – может, и не прогонит. Может, прогонит. У меня есть имение, в конце-то концов, так отчего меня так колотит – от того, что Севастьянов не оправдает моих надежд? Он не обязан.

Станция должна была заработать уже вот-вот, и я рассматривала ее с азартом посетителя музея. Стоял невыносимый шум, пахло креозотом, жженым углем, еще чем-то особенным, пахло дальней дорогой и суетой, и приятным волнением, и мечтами, обычно несбыточными. Века миновали, а чужой долгий путь травил душу по-новогоднему – вот сейчас случится какое-то чудо, но, конечно, при смене дат никакого чуда не произойдет, через полчаса уже не полезут ни курица, ни салатики, и елка намозолит глаза и будет напоминать, что февраль на дворе, и дорога опустошит карман и оставит в утешение пару облезших магнитиков и усталость.

Я засмотрелась на башню, уже достроенную, и Степка объяснил:

– Водонапорная башня. Я строил.

В голосе его была гордость. В моей груди была живая тоска – крутилась, ворочалась, как потревоженный зверь. Мне хотелось забиться куда-нибудь и заплакать – желание детское и безответственное, и я, чтобы справиться, прижала к себе дочь и положила руку на живот.

Степка кивнул на одноэтажный домик, указал деду Семену на пустую мощеную площадочку перед крыльцом – мол, скинь вещи пока сюда, сбросил узлы сам и поманил меня к домику.

– Уверен, что он там? – с опаской спросила я.

– Да как не быть, я тут, почитай, сколько времени. Там он и живет, и работает, стучитесь, барыня, не робейте, а хотите, я постучу? – и, не дожидаясь, пока я хотя бы открою рот, Степка сильным ударом сотряс дверь, я даже вздрогнула.

Ответа я не услышала, а Степан разобрал, потому что сперва прислушался к чему-то – я с непривычки к станционному шуму все равно ничего не могла бы расслышать из-за криков и суматохи, из-за грохота последних приготовлений, – и кивнул. Я закусила губу и, ни о чем не думая совершенно, толкнула дверь.

Он здесь живет и работает – крылечко, дверь и два окна. Семья живет в другом месте, это же очевидно – относительно крупный город, Мошков, в пяти верстах от станции, и первое время я гадала, отчего дорогу провели так далеко от него, потом узнала, что Мошков относится к другой губернии. И опять же, во все века губернаторы глотки друг другу резали, выясняя, по чьим землям пройдет дорога, по крайней мере, я бы на их месте непременно дралась за столь лакомый кусок.

Аннушка жалась ко мне, Степка остался ждать снаружи, вместе с дедом Семеном. Степка хотел и дальше работать на дороге, и раз все повернулось задницей ко мне, не заберут ли его князь и княгиня Убей-Муха теперь обратно в имение?

Севастьянов поднялся из-за стола, смотрел на меня с недоумением, и мне ничего не оставалось, как притвориться, что я рада встрече, и без приглашения пройти в кабинет.

Лепнина и позолота попадались мне не везде, и я подозревала, что не самые далекие мои предки сделали неверные выводы, и все, начиная от станций метро и заканчивая отдельными квартирами, подчинили принципу «делай как я, а не как оно было на самом деле». Лидеры мнений просчитались, а может, сознательно прорекламировали ковры, салфеточки и громоздкую мебель, дорвавшиеся до богатств вчерашние чернорабочие начали им подражать, те, у кого уцелели хоть какие-то средства после семнадцатого года, принялись еще больше захламлять спальни, гостиные и кабинеты…

Севастьянов был дворянином, причем не бедным. Он никак не мог получить необходимое образование в пределах страны, где еще никто знать не знал о том, чем ему придется заниматься. То, что я видела, меня и смущало, и интриговало, и располагало.

Преувеличенно скромно. Небольшой кабинет в зеленовато-серых тонах, стол, обшитый зеленым сукном, обычный стул, какие я еще в детстве застала во всех присутственных местах, светлые обои в полоску, на стене портрет императора – а чей же еще, в затененном углу прекрасно себя чувствует пальма.

– Здравствуйте, Иван Иванович, – жизнерадостно сказала я. Анна подумала и сделала книксен. – Я пришла, как и обещала.

– Здравствуйте, – отозвался Севастьянов, как мне показалось, неприязненно, но кто на его месте был бы доволен? – Любовь Платоновна, если не ошибаюсь. Чем обязан?

Ты обязан взять меня на работу, потому что мне некуда пойти. Я вру, конечно. У меня есть погорелое имение. Но вру я, похоже, самой себе.

– Я рассказывала вам, что хочу работать на железной дороге, – напомнила я, и Севастьянов, скорее всего, без всякой связи с моим нахальным заявлением, а просто увидев, что у меня живот уже лезет на нос, указал мне на диван напротив окна. Я села, бросив взгляд на карту. Анна заинтересовалась вальяжным котом, заглянувшим на голоса.

Молчание затягивалось, я отрывала Севастьянова от дел, да и самой мне хотелось определенности. На стене размеренно тикали ходики, кот слегка обалдел от напора Анны, но смиренно сидел на полу.

– Я была абсолютно серьезна, Иван Иванович, – заметила я, глядя ему в глаза, а он хмурился и поглаживал усы. Сколько ему лет? Больше сорока, это явно, и это хорошо, он не должен быть так же дурен, как Евгений Лукищев или князь Убей-Муха. – Я вам рассказывала, что я могу и что хочу. Я не отниму у вас много времени, задам два вопроса, а вы ответите. Не ответите – значит, возьмете меня на работу.

За пятнадцать секунд продай себя инвестору. Получится ли у меня?

– Вообразите, что в составе вы обнаружили шесть человек, которые проехали от места посадки до нужной им станции и не заплатили. Платить им нечем. Что вы будете делать? – Рука Севастьянова замерла на усах, я передышки ему не давала. – Представьте, что двое из них проехали первым классом. Еще вы обнаружили, что вот эта важная дама осталась без багажа, а у господина украли бумажник. Теперь предположим, что в багажном отделении лежит невостребованный сундук, а в вагоне второго класса, под сиденьем, оставлен саквояж… вам кажется, что по какой-то причине лучше его не трогать. И, наконец, представьте, что в буфете началась драка между пассажирами первого и третьего классов. Вы уволитесь?

Несмотря на свои капиталы и сильную занятость, я предпочитала и МЦК, и Аэроэкспресс, и в других городах иногда каталась на общественном транспорте, потому что именно так, пешком и на автобусе, можно узнать новые места. Теперь я посылала благословения на головы тех, кто придумал вешать в салонах мониторы и показывать ролики про безопасность, а не бессмысленную рекламу. Может, реклама принесла бы сиюминутную выгоду, но точно не мне, мне сейчас эти ролики приносили проценты по долгосрочным инвестициям, только время я без всякого волшебства обратила вспять.

– Я, возможно, подам в отставку, – растерянно согласился Севастьянов и вышел наконец из-за стола, а я догадалась, что ему все, что я озвучила, в голову не приходило. Неудивительно, минует век, прежде чем человечество накопит мелкие неурядицы и трагедии и поймет, что их надо предупреждать. Я продавала Севастьянову бесценное. – Как вам взбрело такое, Любовь Платоновна? Драка… – Он передернул плечами. – С дракой проще всего.

Он замолчал. Вообще тишина наступила какая-то неприятная, слышно было лишь урчание кота, потому что коты всегда спасают ситуацию.

– Насчет прочего вы ответа не знаете? – поторопила я.

– Любовь Платоновна, – вздохнул Севастьянов и сделал пару шагов по кабинету в одну сторону, затем в другую, ему негде было разгуляться, как бы он ни хотел. – Не знаю, что у вас стряслось. Если я могу вам помочь, – он выразительно уставился на мой живот, я даже не покраснела, – некой суммой, как благородный человек…

Я благоразумно подавила смешок. Здесь все помешаны на благородстве, кроме крестьян.

– Или помочь вам добраться до города…

– Я хочу работать у вас на дороге, Иван Иванович, – произнесла я и встала. Анна разложила кота на ковре и начесывала ему пузо, ее все устраивало, кота тоже. – Поверьте, я могу выложить вам последний аргумент. Но я хочу, чтобы вы приняли решение на основании того, что я могу быть полезна.

Собираясь покинуть имение Софьи, пусть и в спешке, я уже знала, куда пойду, и самый важный сейчас документ запихнула в рукав, а не под юбку. Того же Лукищева или Убей-Муху я с удовольствием бы вогнала в краску, задрав подол, ха-ха, мне же не привыкать, я и так гулящая женщина, но Севастьянов был исключением, черт знает почему. Может быть, он слишком напоминал мне современников, тех, с кем приятно иметь дело.

Я вытащила ту самую закладную, которой отец запустил цепь событий и разочарований. Триста тысяч и двенадцать процентов. Развернула ее, но медлила, не протягивая Севастьянову.

Софья, паршивка, обещала помочь мне с устройством на дорогу, но все ее обещания разбились о любовные скалы. Лишь бы это все не закончилось скверно для нее, а я – я, как всегда, как-нибудь выкручусь.

– Я могу потребовать, Иван Иванович, – тихо сказала я. – Но я прошу.

– Что это у вас? – полюбопытствовал он в ответ так же негромко. Господи, как хорошо, что моя дочь еще слишком мала, чтобы отвлечься от кота на неинтересные разговоры, и тем более – чтобы заметить, как вспыхнули мои щеки.

– Мой отец ссудил Императорскому обществу триста тысяч под двенадцать процентов, – объяснила я, не вдаваясь в детали, поскольку не представляла, какие права мне эта бумага дает. Возможно, что никаких, кроме собственно дивидендов. – Это привело… к печальным последствиям для имения и нашей семьи, что же… зато вы видите результат. Имение нынче сгорело…

Я осеклась, вспомнив Кукушкина и его замечание, что мать сама способна устроить поджог. Я подумала об этом вскользь на пожаре, но тогда я не знала того, что знала сейчас.

– Я не прошу ни денег, ни подводы, ни жалости. Я прошу, чтобы вы дали мне послужить его императорскому величеству и отчизне, как служите вы.

Осталось вывернуться наизнанку. Другая дама пустила бы в ход навыки обольщения, но я могла только исполнить танец беременного живота, так как мою репутацию уже ничем не испортить.

Севастьянов мне отказал категорически. Посчитал мои слова блажью капризной девицы, в его понятии это истинно так, и спорить с этим преступно глупо. Он не знает, как я карабкалась со своими ржавыми жестянками на самый верх, не знает, что стоило мне, ненужной дочери, паршивой овце, гнилому яблочку, кривоножке, загнать под скамейку всех, кто косо смотрел на меня, а было таких ой немало…

Как давно это было, господи боже мой, как будто бы в прошлой жизни.

Севастьянов покачал головой, кивнул на дверь:

– Идемте, Любовь Платоновна.

Он прошел вперед меня в крохотную прихожую, и снаружи, руку даю на отсечение, Степка с дедом Семеном прилипли к входной двери, но вряд ли им многое слышно. Анна, заслышав «идемте», с готовностью вскочила, подхватив разомлевшего кота, и я с удивлением заметила, как Севастьянов прячет в усы улыбку.

Он подождал, пока я подойду, распахнул дверь, ведущую не на улицу, а в соседнюю комнату.

– Проходите.

На меня пахнуло пряным теплом, пирогами и травяным чаем. Это жилая часть, если верить Степану, а он наверняка знает об этом доме практически все. И что это приглашение, черт возьми, значит?