Нелюбушка

Глава двадцать седьмая

Что меня бесит больше: безголовая гусочка, которую положить некуда, деньги, которые так некстати – бывают ли деньги некстати? Наверное, да, когда ты не можешь их даже сгрести в подол все из-за той же гусочки! Или благородство Севастьянова, которое он постоянно ставил мне в упрек.

Такими были профессорские жены – сахарные, с устаревшими лет двадцать назад прическами, в длинных каракулевых шубах, которые уже никто не носил. Презрительно поджатые губы и речь сквозь зубы никогда и никем не воспринимались, потому что несчастные женщины оберегали свои розовые очки. За искажающими все вокруг стеклами ухмылялся хулиган и двоечник Сидоров, поднявшийся на торговле подержанными машинами, и небрежно садилась в собственный джип дочка соседа-пьяницы Петрухи, ныне пиар-директор на федеральном телеканале, а ведь совсем недавно, какие-то лет двадцать назад, ей с барского плеча перепадали просроченные конфеты – какое счастье!

В мире Севастьянова была только я – мать-одиночка с животом. Очки у Севастьянова были не розовыми, но дужки жали.

Я все-таки взяла деньги и, ни слова не говоря, прошла в комнату, хлопнув дверью. Потом посмотрю, сколько там.

– Мама, смотри! Это домик для Пуфика! И садик!

Я кивнула, отрешенно глядя на перевернутый стул и разрисованные обои. Я оставила кроху-дочь одну, мне теперь отвечать, а как я хотела иначе быть матерью?

Временно сунув деньги в буфетный ящик, до которого Анна пока не могла дотянуться, я проскочила мимо открытой двери кабинета в кухоньку. Уже наступали холода, я научилась топить печь в комнате и в кухне, еще бы мне это помогло и тесто подошло, но куда там.

Ощипывая гуся, я утирала слезы. Мне было страшно – я боялась всего, но больше – рождения ребенка. Я понимала, что не справляюсь. Что мне необходим кто-то… я не могу учиться быть матерью на своих детях.

– Барин! Господин анжанер! Барыня Любовь Платоновна!

Я бросила гусочку – как тебя, черт возьми, щипать? – и вышла, шмыгая носом и вытирая о юбку руки. Степка топтался в дверях, растерянный, с опущенной головой.

– Барыня! А господин анжанер где?

Я пожала плечами, вместо того чтобы указать на кабинет.

– Меня барыня назад требует. Вон, Мишку прислала, – Степка кивнул в сторону входной двери, где, вероятно, его и ждал этот самый злосчастный Мишка, дурной вестник. – Барыня, а если я тоже сбегу?

А что я могу тебе на это ответить?

Дверь в комнату открылась, вышел Севастьянов с довольной Анной на руках, и я окончательно потерялась. Мне оставалось облизывать губы и стараться не разреветься – только не при дочери, не при ней, я не имею права вселять в нее неуверенность и страх. Сейчас для нее мать – тот человек, который всегда и во всем сильнее. Или, как я признаю, не всегда.

Я посмотрела на Севастьянова, потом на Степку.

– Сколько ты стоишь?

У меня должно хватить денег, непременно должно. Крестьянин – не самое дорогое приобретение, иная лошадь мне будет не по карману, но не крепостной. И я имею право его купить, у меня много земли, пусть заложенной.

– Да что, барыня, кто за меня много даст? – изумился Степка. – Как соколинская барыня покойная государю крестьян продавала с землей, так по тридцать ассигнаций за мужика было. Это я точно знаю, потому как по той цене каждый государев мужик теперь выкупить себя может.

Севастьянов спустил с рук Анну, и она была этому явно не рада. Постояла, подергала его за рукав, и я с изумлением заметила на его безупречно белом манжете пятно синей краски.

– По тридцать пять ассигнаций легко сторговаться, – негромко заметил Иван Иванович. – Крайняя цена – сорок пять, но это мастер должен быть непревзойденный. Дорого здесь содержать крестьян, Любовь Платоновна. Земля не родящая, неурожаи часты. Да вы и сами знаете.

А сколько там ассигнаций?..

– Полторы тысячи, – одними губами подсказал Севастьянов, угадав мои мысли. Я не успела осознать сумму – слишком внезапно. Анне надоело добиваться своего, и она ничтоже сумняшеся начала карабкаться на руки Севастьянова сама.

Я подошла и забрала ее прежде, чем он с улыбкой сдался.

– Я выкуплю тебя, Мартына Лукича и Ефимию, – проговорила я, повернувшись к Степану. – И… – нет, других крестьян Софья вряд ли продаст, но я попробую спасти хотя бы стариков. – Деда Семена. Иван Иванович, вы поможете?

Севастьянов кивнул, даже не размышляя. Степка как стоял, так и бухнулся на колени, я вскрикнула и тут же велела ему встать.

– Иди в обход, Степан, – приказал Севастьянов. – А вы, Любовь Платоновна, умойте дочь. Пока нянька не появилась.

Мне показалось, или он улыбается, по своему обыкновению, в усы?

Анна, хоть и сидела дома в последние дни, успевала набраться впечатлений. Иногда, как сегодня, это были рисунки на стене… Я выбросила из головы мысли, во сколько мне обойдется ремонт, когда Севастьянов опомнится.

– Бабушка приедет, да? И дедушка? – сонно спрашивала Аннушка, пока я умывала ее и готовила ко сну. Против существующих здесь правил, но ничего, сейчас я быстро сварю кашу и покормлю ее в спальне. Мир не перевернется от того, что я наплюю на устои.

От чего мир точно начнет трескаться, и произойдет это уже через полвека, так это от того, что дворянская дочь называет бабушкой и дедушкой крепостных. Впрочем, я не собиралась их оставлять у себя в крепости.

– А чем пахнет? Пирожки будут?

Да, чем пахнет? Я спешно поставила полуодетую Анну на пол и кинулась в кухню. Я запросто могла забыть что-то закрыть – и хорошо, что…

– Иван Иванович?.. – захрипела я, выскочив в предбанничек. Он обернулся, замахал на меня рукой в муке – мол, не морочь голову, – и я вернулась к дочери, пытаясь понять, что опять стряслось с моей жизнью.

Я не успела впасть в отчаяние. Ефимия справится с Анной лучше моего, ну а готовка – я надеюсь, что каждый вечер Севастьянов не будет стряпать. Я этого не переживу, возьму на себя, нельзя и дальше мне быть настолько беспомощной в нынешнем моем быту, полном ручного труда.

Анна заснула еще до того, как по дому поплыл запах пирожков, и до того, как Севастьянов заглянул в комнату, держа в руке тарелку с кашей.

– Вам бы сказать, что Анне ужина не было, – ворчливо заметил он, и я чуть не вспылила – в мое время такие речи называли «пассивной агрессией», но задолго до того, как маркетологи придумали приличные эвфемизмы, люди употребляли иные слова, не годные для продающих услуги психологов статей, но зато отражающие суть куда метче.

Я, перебрав в голове варианты, остановилась на нейтральном: «Козел». Впрочем, не вслух.

– Если бы вы мне сказали, что возьмете на себя приготовление ужина, я, без всяких сомнений, сказала бы. Спасибо. Если Анна проснется… давайте сюда.

Анна не проснулась, и кашу я съела сама. А когда стемнело окончательно и станция погрузилась в ночную тишь, я выбралась на кухню и сточила с десяток пирожков.

На следующий день у меня дошли руки до того, что я должна была сделать давно: я написала письмо Никите Седову, поверенному, с просьбой войти в мое беременное положение и приехать. С письмом я отправила Степку, с разрешения Севастьянова, а самого Севастьянова подрядила к Софье.

– Я не могу, – призналась я, придвигая к нему триста рублей ассигнациями. – Я не могу с ней говорить.

Севастьянов понимающе покивал. Не в обиде на Софью дело, наивный ты идеалист, а в князе. И в моем состоянии. Я не была уверена, что Убей-Муха не попробует причинить мне вред просто потому, что он может.

Можно ли здесь оружие купить?..

Вечером Анна визжала так, что с перепугу сбежались все обитатели станции, которых было уже немало – и железнодорожники, и разная обслуга, и их жены. Я стояла на крыльце и смотрела, как моя дочь виснет на Мартыне, Ефимии и Семене по очереди. Рыдали все: и я, и старики, и Анна, и даже суровые загорелые путевые обходчики, и смена с водонапорной башни прослезились. Лошадь, таскавшая воду, здоровенный битюг, и та, кажется, всхлипывала.

– Станцуй, – предложила лошади я, потому что только дурной юмор мог спасти меня от истерики. – Слонов у нас нет, исполни чужие обязанности.

Лошадь посмотрела на меня с сожалением. Умей я читать лошадиные мысли, то пользоваться этим навыком не стала, меня не обрадовало бы то, что обо мне думает лошадь.

Мартына, Ефимию и Семена надо было где-то разместить, и Севастьянов позвал горбунью. Та, как всегда, зыркая на меня, кивнула и поманила всех за собой, я остановила.

– Погодите, – я прокашлялась. Аннушка висела на Ефимии, и я, конечно, хотела держать няньку при себе, но это был второй вопрос. – Постой, Катерина, я хочу сказать кое-что, после уйдете. Я выкупила вас, но это не значит, что я оставлю вас у себя. Я дам вам вольные. Но, Ефимия, я хотела бы…

– Да что ты, дочка! – за всех ответил Мартын. Семен и Ефимия стояли мрачнее тучи – это я уже видела. Соколинские крестьяне восприняли такую новость без восторга, сейчас происходило то же самое. – Куда нам, старикам, идти, помилуй! Не нужны тебе, так в казенные продай или в удельные!

Семен кивал каждому его слову. Анна, хотя и не понимала ничего, вцепилась в Ефимию – не оторвать. Мне не хочется брать ответственность еще и за них, или во мне говорит мировоззрение человека двадцать первого века, но кто сказал, что положение этих троих крепостных чем-то хуже, чем могло быть мое в моей прошлой жизни, не дернись я, не поднимись, не вырвись из-под опеки матери? Юридически свободная, я бы обстирывала и обхаживала ее и своего неудачника-братца, и пьяницу-отца, и еще была бы кругом виновата. Все дело в воле как в юридическом факте или все-таки в той свободе, которую не измерить сводом статей?

– Я не сделаю ничего против вашего на то желания. Если хотите остаться у меня, я возражать не стану.

Денег прокормиться нам хватит, и это главное.

Но очень скоро я поняла, что Мартын и его мастерство резьбы по дереву – золотая жила. Малыш лет пяти, прогуливающийся с матерью в ожидании поезда, захныкал, требуя такую же игрушку, как у Аннушки, и я попросила Мартына настрогать что-то простенькое и поставила на перроне лоток. Пришел поезд, игрушки смели в мгновение ока – я почесала затылок и выбила у Севастьянова помещение под мастерскую.

Мартын работал быстро, резьба была ему в чистое удовольствие. Дед Семен, сменив колотушку на лоток, выходил к поезду и бодро нахваливал товар, и все вырученные деньги я оставляла крестьянам – на материалы, на инструменты. Ефимия нянчила Анну бесплатно, но это было в порядке вещей, скорее то, что я позволяла своим людям зарабатывать, было странно, и Севастьянов качал головой, но молчал.

Приехал Степка, узнал новость, отдал мне письмо и ушел. Я разрывалась – прочитать сперва то, что так ждала, или узнать, что нашло на моего посланника? Но пока я несвойственно колебалась, Степка пришел сам и поклонился мне в ноги.

– Боле верного холопа не сыскать вам на всем белом свете, барыня, – торжественно объявил он, а Анна, услышав его голос, вылетела и потребовала «лошадку».

Аркадия она моментально забыла, и я думала: если что-то случится со мной, она и меня так же быстро забудет? Плохо это или же хорошо?

Седов сообщал, что письмо мое получил, визитом почтит, но обождать мне придется. Я пожала плечами, в конце концов, он мог и вовсе проигнорировать мои беременные требы.

То ли настало бабье лето, то ли небо устало ныть, и в один ясный прохладный день Севастьянов пригласил нас с Аннушкой прокатиться. Пара лошадей у него была знатная, и хотя правил обычно он сам, на этот раз усадил на козлы Степана.

– Ну, вот вы снова улыбаетесь, Любовь Платоновна, – произнес он без тени улыбки, усевшись рядом со мной в коляску. – Что помогло вам?

Я открыла рот для ответа – и промолчала. Догадка, снизошедшая на меня, была и унизительна, и благословенна. Севастьянов сначала ждал, что я скажу, потом похлопал Степку по плечу, и мы поехали.

Зачем, хотелось спросить, для чего ты дал мне полторы тысячи и свалил все на государя-императора, зная, что я никогда не доберусь до него и не спрошу, а правда ли это. Для Севастьянова я была заблудшая и несчастная, а души прекрасные порывы душили его, наверное, по ночам. Деньги, выплаченные мне князем Убей-Муха, я припрятала в том числе от самой себя и не говорила о них никому, Севастьянов предполагал, что у меня ни гроша не имеется.

– Его императорское величество действительно знает обо мне и о реформах на железной дороге? – наконец негромко уточнила я.

Чувство собственной важности я насытила очень давно, и не так важно, кому достанутся почести от монарха.

– Я подал ему доклад, упомянул, что дочь помещика Веригина приняла в нем участие, Любовь Платоновна.

– Вы не стали запираться, похвально.

А еще я для Севастьянова молоденькая бестолочь, хотя на самом деле я постарше, чем он.

– Как вы догадались, Любовь Платоновна, что это я?

А то, что ты не стал строить из себя джентльмена, неоценимо.

– Вы угадали, что мне тогда сказать на мой немой вопрос. И подозрительно точно назвали сумму. – Я поправила Аннушке воротник, свой манжет, решила, что ощипываться, как школьнице, самой не стоит вне зависимости от степени стыда, у нас беседа взрослых людей. Никто никому ничем не обязан. – Вы, вероятно, сейчас считаете, что эти деньги я вам верну, и это так. Верну, но не сразу. Я хочу договориться с господином ван Йиком, пока и он не уехал куда-нибудь, чтобы он начал работать на меня. Если я верно понимаю, в поместье княгини Убей-Муха не так много желающих дальше жить… Как, кстати, прошел разговор о покупке крестьян, вы так и не рассказали.

Анне наскучило разглядывать золото вокруг нас, она перебралась сначала ко мне на колени, но без успеха, потому что все место было занято животом, и перелезла к Севастьянову, потянулась за золотыми часами на его поясе. Капризная у меня дочь, никакого толком у нее воспитания, но Севастьянова не смутило ничего, и часы перекочевали к счастливой Аннушке.

– Я с ней и не говорил, – поморщился Севастьянов – я насторожилась. Подпись на всех купчих стояла Софьи. – Князь даже не выслушал, позвал вашу сестру, приказал принести бумаги, отобрал нужные, отнес жене на подпись.

На меня все сильнее накатывал липкий страх, с которым я не могла справиться, как и со всем, что происходило в моем бывшем теплом, уютном доме. Я вынуждена была все бросить, со всем смириться, я беременна, я не могу противостоять – но оправдания не спасали. Все, что я делала, не нужно никому, крестьяне узнали, почем фунт лиха, Софья не появляется на людях, как паршиво, и никто: ни Мартын, ни Ефимия, ни дед Семен – не рассказывали о ней, их не допускали к княжескому дому. Я знать не знала, что творится, а сестра…

Она меня не беспокоила.

Прогулка вышла хорошей, пусть не без ложки дегтя. Между мной и Севастьяновым было столько не высказано, но оба мы понимали, что залезать в дебри ни к чему. Недоговоренность – прекрасно, пусть так и будет. Хотя досадно, что император не наградил меня.

Я рассказывала о планах. Второй класс – нефтяное месторождение, алмазная трубка, акции компании по разработке программного обеспечения. Бесконечный источник дохода. Люди, которые имеют достаточно денег, пусть заемных, для того, чтобы утешать себя чем-то, потому что других утешений нет. Не двадцать первого века это проклятье: культ потребления и шопоголизм – всего лишь попытка уговорить себя на сиюминутное счастье, похожее на мираж. Я буду использовать людские слабости себе на благо.

Комната матери и ребенка, магазинчик, где можно купить все в дорогу необходимое. Для господ, которые в глазах не всех господами являются, лавка статусных и ненужных товаров – наверняка в городе куча купцов, у которых тьма невостребованных изделий от тростей до шляп и прочей мути-атрибутики.

Севастьянов неверяще качал головой, я шипела – я не могу тебе рассказать, как в аэропорту девица-удаленщица с пустой кредиткой скупает селективную парфюмерию, которой пользоваться не будет все равно. Не расскажу, что в том же аэропорту фастфуд дороже, чем блюда в столичных ресторанах. Дорога сводит людей с ума, она – иллюзия перемен, а средний класс как белка в колесе, и никакого просвета, никакого соскока, дорога для них – тот самый пресловутый выход из зоны комфорта в еще больший, такой многообещающий комфорт, и я никогда не лезла в их головы, какая мне разница, почему они это делают, важен факт…

Рынок для меня давно исследовали вдоль и поперек маркетологи, чьи прабабки и прадеды даже еще не появились на свет.

Мы вернулись, когда уже начало смеркаться, и солнце, будто прощаясь до весны, окрашивало стены вокзала и домиков в драгоценные рубиновые тона. Недавно прошел поезд в направлении города, и довольный дед Семен, сидя на крыльце, подсчитывал выручку.

А я полагала, что он от силы до двадцати умеет считать.

– Вас, барыня, там офицер дожидается, – вскочив, доложил дед Семен. Он отъелся, даже помолодел с тех пор, как ко мне попал, хотя прошли какие-то две недели. – Во-он там, – он указал в сторону вокзала, – все в дом просился, да куда, мимо меня просто так не пройдешь! Настойчивый, барыня. Может, мне колотушку взять? Только скажите!