Нелюбушка

Глава двадцать четвертая

Я методично обыскивала комнаты Софьи – одну за другой. Спальню, библиотеку, кабинет, музыкальный салон… Ее сиятельство повсюду оставляла ворохи бумаг, и в этой куче мне предстояло отыскать жемчужное зерно.

Хотя бы одно письмо, пусть старое, но какое пролило бы свет на перемену в отношении Софьи к ее мужу. Как назло, среди набросков пьес, стихов и опер попадались счета, договоры, долговые расписки, которые не смог сохранить в надлежащем месте аккуратный Мартын, – все что угодно, но не личные письма.

Мне начало казаться, что Софья совсем не ведет переписки, и это странно, в это время иных способов передать информацию, кроме как лично, через третьих лиц или на письме, не существовало. Но факт оставался фактом, и я исходила на нездоровый зубовный скрежет.

Степан за стеной бдил, и я ему верила. Между нами однажды пробежала кошка, но это пустяк, и я не глупа, чтобы ставить на человеке крест потому, что он предлагает, а ему не отказывают. В то, что Степка с девицами применяет силу, я не верила, хотя и допускала, что все может быть. Я ничего о нем толком не знала.

Трясущимися, уже почти потерявшими чувствительность руками я копалась в очередной шкатулке, услышала душераздирающий крик и грохот упавшей мебели и шкатулку едва не выронила. Меня с головой швырнуло в ледяную прорубь, но я заставила себя поставить шкатулку на место и оценить, насколько заметно мое вмешательство, стерла следы своего пребывания и только потом выбежала в коридор.

– Барышня, барышня, случилось что? – выскочили ко мне оставшиеся в доме бабы, я прислушивалась – тихо, но… – Барышня…

Я приложила палец к губам, бабы понятливо заткнулись. Картинно подхватив юбки, гордо неся живот, как горячий самовар, впереди, я потрусила по коридору, бросив Степану:

– Беги скорей, смотри, что там!

Мне еще долго ходить с животом, и это трудно, это, черт побери, тяжело, а если у меня двойня? Мог ли огонь ошибиться, вдруг я жду двух мальчишек, и тогда через месяц я окажусь практически неподвижна. Пока я добежала до дверей зала, где Софья заперлась с князем, я вспотела и запыхалась, мне адски хотелось пить, и подвывание баб злило как никогда.

Степан, стоявший уже перед дверьми, посмотрел на меня и пожал плечами. Матрена вид имела осведомленный, но в ответ на мой немой вопрос растерянно развела руками, и я, жестом приказав всем оставаться на местах, подошла к ней.

– Что там? – еле вымолвила я, так мне драло от короткого бега горло.

– Кто знает, барыня? – шепотом затараторила Матрена. – Их сиятельства там так и сидят. И голоса тихие-тихие, а потом ах, ох, крик, визг, я, барышня, аж струйку со страху дала! А потом все тихо – и голоса опять, и ведь ни слова не разобрать…

Вообще ничего не разобрать.

– Дайте воды, – простонала я и села на первый подвернувшийся стул.

Мне надо выбрать – или я продолжаю пытаться понять, что происходит, или все-таки занимаю себя работой. Есть и еще кое-что: нужно немедленно отправить отсюда сестру.

Отдышавшись и вдоволь напившись холодной воды, я поднялась и пошла в крыло, где вовсю шло строительство. Мужики подустали, но работали споро, я полюбовалась, как здорово у них получается, и спросила, далеко ли моя сестра, но никто Надежду Платоновну с вечера не видал и с ней не разговаривал. Я выругалась себе под нос: неисправимая ленивая дрянь.

– Баба моя сказала, что вы всех девок в поля отослали, – насупился один из мужиков. – А что же, моих троих тоже?

Я кивнула. Мужик спорить не стал, либо по рассказам очевидцев знал, что у меня был повод избавляться от девок в доме, либо предпочел надумать себе невесть что.

Многое остается за стенами крестьянских изб и никогда не доходит до барских ушей, и прислуга всегда видит и знает больше, чем мнят себе господа. Я до сих пор не вытрясла из Аркашки детали моего брака – а может, и подробности моей жизни в отчем доме, о которых он мог услышать из первых уст, от прежней Любови. Считала ли я прежняя Аркашку кем-то чуть больше говорящей мебели?

– А Аркадия моего давно видели?

– Да пару часов как тут ходил, барышня, – с веранды вышел Макар, оглядел последние приготовления, результатом весьма впечатлился. – Девка ваша с ним говорила, видел. А после ушли они – девка да Аркашка, с узелком. Сбежали, поди? – охнул он. – Пошли в сторону станции.

– Станции? – я, хмуря брови, прикидывала, когда Аркашка обернется. – Нет, не сбежала она, я Насте вольную дала… Когда вернется, он не сказал?

Красивая была бы у них любовь, но мешают обстоятельства, и только в книгах или кино влюбленные живут долго и счастливо. В реальности каждый идет своей дорогой, как бы им ни было тяжело. Расстанутся, даже не объяснившись, смелости Аркашке снова не хватит, а жаль.

– Так а что он вернется, барышня? Подвода купеческая со станции аккурат с час уже как ушла, а новая под ночь отправится. Ежели на ту не успели, так с последней уедут.

Макар подробно и основательно отвечал мне на вопрос, а мне казалось, что он своим молотком вколачивает гвозди в крышку гроба.

– Постой… ты уверен, что Аркашка уехал? – переспросила я, еле сдерживая вопль безысходности. – Откуда ты знаешь?

Макар переглянулся с мужиками, неуверенно мотнул головой, и у меня затеплилась надежда. Может быть, он сделал неверный вывод. Может быть. Я не могу остаться одна – хотя бессмысленно верить людям.

И в моем возрасте обижаться на то, что тобой пренебрегли, зазорно. Наивно и очень глупо.

– Он проститься зашел, вон, с Иваном, да и Фома… вот где Фома? Да кликните кто Фому, пусть барышне скажет! А мне Фома сам сказал – ушел Аркашка, с невестой своей ушел, – твердил Макар, и я старалась не разреветься.

Аркашка ушел с невестой и моим прошлым. Я медлила, я считала, что завтра непременно все узнаю, но не сейчас, и пытливость моя окажется сей момент не самой уместной. Есть куда больше дел срочнейших, первостепенной важности, я успею выяснить все, чем и как я жила, но – потом, а пока момент вообще неподходящий для разговоров по душам.

Время, время играет против нас.

– Надежду Платоновну увидите, пришлите ко мне, – пробормотала я.

Реветь бесполезно, отчаиваться преступно, показывать отчаяние другим – идиотизм. Это ведь не предательство, это выбор, и чья вина, что выбрали не меня.

Предчувствие беды давило на плечи, хватала за горло неведомая тоска. Я вышла на двор, непривычно тихий, крестьяне слонялись без дела и, похоже, уже скучали без крикливых, вечно гомонящих баб и девок. Две старухи разбирали постельное белье, которое я велела отправить в детский сад.

При виде меня все побросали свои дела, кто ими был занят, и поклонились. На лицах читалось уважение – может быть, так смотрели наши крестьяне на моего отца, если Настя не лгала… ох, Настя, Настя!

– Барыня! Барыня! – окликнула меня Матрена и бесцеремонно вытолкала на двор мою сопротивляющуюся сестру. Я вгляделась – Наденька кажется испуганной, но она безгранично зла, и, вероятней всего, на меня.

Я кивнула мужикам, улыбнулась, я крепилась, но кто бы знал, в какой прострации я пребывала. Софья там с человеком, который однажды ее едва не убил. Не в пьяном угаре, не в ссоре, а… меня передернуло, я не могла даже вообразить, какие обстоятельства на меня лично повлияли бы так, что я разговаривала с садистом, словно ничего не случилось.

Какие обстоятельства были у Софьи?

– Собирайся, – хрипло сказала я побледневшей сестре. – Поедешь в Соколино.

– На пепелище? – вздернула нос Наденька, губы сжались в бледную невидимую полоску. Она здорово уступала мне в красоте, не то чтобы мне досталась внешность, в которой нечего усовершенствовать толковому пластическому хирургу, не то чтобы я могла посоперничать с Настей.

Я приготовилась беспардонно на сестру наорать, но Наденька решила не обострять, что очень благоразумно.

– Устроишься у кого-нибудь из баб, – отмахнулась я. Мне было не до чужих рухнувших хрустальных замков, к тому же из дома донесся не то вскрик, не то визг, все закрутили головами, но звук не повторился. – Пока… – Нет, акцентировать внимание на князе сейчас – последняя глупость. – Пока я не решу, что делать дальше. Я говорю о нашем наследстве.

Наденька вздохнула, и хотя я нарочно бросила пробный камень, проверяя, что сестре может быть известно о махинациях матери, поморщилась страдальчески и слишком натурально, чтобы я заподозрила игру.

Или я ее недооценила и она намного умнее, чем кажется.

– Наше наследство – десяток никчемных баб, – проворчала она, кусая губы. – И родительские долги.

Она демонстративно смахнула несуществующие пылинки с платья, отказанного ей с княжеских щедрот. Как Наденька подношениям княгини ни кривилась, какую брезгливую гримасу ни корчила, я лишь ухмылялась – изрядно поношенная повседневная тряпка из сундуков Софьи дороже лучшего бального платья, которое эта мелкая дрянь успела поносить за свою короткую жизнь.

– Будешь артачиться, прикажу отвезти тебя силой, – пригрозила я, – а бабам накажу тебя запереть. И если ты полагаешь, что моего приказа ослушаются… впрочем, проверь. Вон пошла, и чтобы через двадцать минут была готова.

Не дожидаясь, пока Наденька соберется с силами на скандал, я подошла к мужикам, велела приготовить коляску, потом ушла в дом, напоследок кинув на бледную от гнева сестру быстрый взгляд.

Меня поджидали Степан и, как ни странно, дед Семен, которого я видела редко – он бодрствовал в основном по ночам, обходя вверенные владения с колотушкой.

– Барыня, – учтиво позвал меня Степка, потому что я собиралась уже пройти мимо. – Барыня, вы не нашли, что искали?

Я остановилась, Степка выставил вперед руки, смекнув, что я на него спущу всех полканов.

– Не серчайте, барыня. Только вот дедушка до вас два слова скажет, – он кивнул Семену и отступил, то ли снимая с себя ответственность за свой чересчур длинный язык, то ли наоборот, чувствуя себя героем дня. Улыбка у Степки была непонятная, он пытался ее скрыть, но, черт, я оказалась бы последней дурой, если бы полагала крестьян тупыми болванами.

Степке хватило услышать поставленную задачу и добавить неозвученные вслух переменные, чтобы понять, что я искала в шкатулках Софьи.

– Я, барыня, – шмыгнув носом, начал Семен, – про письма-то знаю. Мне ее сиятельство их дважды давала на станцию-то свезти. Так, чтобы никто не приметил того. А как то было? – спросил он и сам же себе ответил: – Получит ее сиятельство почту, а потом что да сожжет. А следом, ввечеру, значит, когда стемнеет, меня в окне завидит. Я все с колотушкой хожу, а ее сиятельство ночами сидят, тоскуют, роялю мучат, ну а тут я иду… И вот она мне говорит: свези, Семен, на станцию к утру, но чтобы никто! А я свез.

Я покосилась на Степана. Откуда ему об этом знать, не похоже, что с дедом Семеном у него дружеские отношения.

– Э-э… – протянул Семен, почесывая затылок, и я окончательно уверилась, что у крестьян немудреная житейская хитрость прокачана до джедайского уровня. – Так завсегда любопытственно, барыня, а Степка хоть как, но буквы знает. Я его с девкой ловлю, а он мне письмо читает.

Два полуночника, одному из которых сейчас я начну выдергивать патлы.

– Ты, значит, читал эти письма, Степан?

– Лесобог вам судья, барыня! – ужаснулся Степка. – Конверту читал! Охота мне разве поротым быть. А дедушка после на станцию вез, как раз с утра подвода купеческая, за пару монет кто почту и возьмет.

– И кто был написан на конверте?

И почему ты молчал, паразит?

– Да барин, барыня.

– Барин… – прошипела я. – Почему сразу мне не сказал?

Мужики переглянулись. Вот где круговая порука, случись что – и никто, ни один урядник, ни один суд, да сами Хранящие не дознаются, где правда. То, что Степан и Семен со мной откровенны или хотя бы делают вид, что не врут, нужно ценить.

– Почтой Мартын Лукич ведает, – пояснил дед Семен, – а раз мне барыня свезти письма на станцию наказала так, чтобы никто не знал… я-то грамоте не ученый.

Какая-то логика в этом есть, как и то, что Степка не сам выдал мне старика, а сперва узнал у самого Семена, готов ли тот признаться в проступке. Мне его прегрешения были до лампочки, я жалела, что мужики не пошли в своем интересе дальше и не вскрыли письмо.

Поблагодарив и наказав молчать, я отпустила обоих и заглянула к Мартыну Лукичу. Я спрашивала, писала ли Софья мужу, а стоило выяснить, писал ли ей князь.

Мартын Лукич доводил игрушку до ума, Аннушка спала, я тихонько вошла и села. Старик выглядел бодро, я взмолилась всем местным богам, чтобы они сотворили чудо и на нем никак не сказался удар.

– Дедушка, а князь ее сиятельству писал?

Мартын Лукич кивнул, не отрываясь от игрушки. Возможно, я застала этап, когда прерваться – значило запороть всю работу.

– Писал, Любушка. Но вот читала ли ее сиятельство его письма, не знаю. Жгла она их, это сам видел, жгла даже и не открывая.

Жгла, но не все… Что-то читала, а потом уничтожала, и тоже странно – зачем? Кто мог влиять на ее мнение, или она избавлялась от писем, как от неприятных сообщений в мессенджере – будто и не было ничего?

Наденька не уложилась в двадцать минут, я не сомневалась, что умышленно, поэтому я пошла на принцип и вытолкала ее из дома с парой небольших узелков. С сестрой я послала Макара и Степку, приказав им передать бабам, чтобы барышню в любой избе заперли, но голодом не морили. Взглядом, которым меня наградила на прощание Наденька, можно было если и не убить, то напугать до полусмерти.

Коляска скрылась, спустя четверть часа из дома вышел князь Убей-Муха и слинял во флигель. Матрена от души пожелала ему подавиться и угореть, я побежала к Софье, но она уже ушла в опочивальню, и то ли она догадывалась, что дворня подслушивала, то ли была не в настроении, то ли зла на меня, но разговаривать со мной не стала, попросила оставить ее до утра.

– Софья, – я упрямо продолжала стучать костяшками пальцев в дверь, – вы не один раз просили меня…

Ты меня умоляла, хотелось заорать мне, ты вроде неглупая девка, так какого же лешего ты теперь морочишь мне голову?

– Все после, Любушка, – прервала меня Софья, и все-таки голос ее звучал пусть устало, но не пораженчески. – Милая, завтра, завтра.

Еще позднее, когда я гуляла с Аннушкой перед ужином, явилась Матрена, взявшая на себя нелегкий труд добывать мне информацию с помощью третьих лиц, раз уж самой ей не удалось ничего расслышать. На этот раз она привела с собой Танюшку, горничную, единственную, кого я не смогла отослать. Но и Танюшка ничего не рассказала кроме того, что ее сиятельство была в «возбуждении приятном», и поди разбери, что имелось в виду. Лирика меня не устраивала, и я трепала бедную девчонку с полчаса, пока не установила, что Софья скорее была похожа на человека, получившего очень выгодное предложение, но пока не понявшего, что с ним делать, чем на дамочку, у которой в пустой голове гремит марш Мендельсона или же похоронный марш.

Я рассчитывала переждать. Утро вечера мудренее, Софья не дурочка, вон как ловко обирала обнищавших соседей, и если все так, как я думаю, то и князя она потрясла с пользой для себя. Вероятно, за развод она предложила покрыть ничтожную часть долгов, а прочее, что еще у князя осталось, прикарманит задешево.

Но она могла бы со мной поделиться планами – и не стала. Такого понятия, как «сглаз», тут я не встречала, хотя допускала, что нечто похожее может существовать.

Ужинала я с Ефимией и Мартыном простой крестьянской едой – запеченным в золе картофелем. От нашего он отличался размерами и был чуть более солоноват сам по себе, его лишь присыпали травами. Я хватала картофелины, перекидывала их из руки в руку, обжигала пальцы и, наверное, окончательно поставила крест на своей легенде о барыньке.

Сон не шел, я слушала плач ночной разошедшейся птицы и не переставала думать о том, на что повлиять никак не могла. Мне все казалось – я слышу то стоны, то вскрики, я старалась не дергаться, чтобы не разбудить дочь, и ругала себя за излишнюю эмоциональность. Заснула я под утро, спала кое-как часа три, встала напрочь разбитая и одевалась с внезапно принятым решением отправить Анну в Соколино. Наплевать, что дом сгорел, что там бестолочь Наденька, Кирило и бабы позаботятся о малышке и не позволят никому причинить ей вред.

Расцветал юный день, золотолистный, прохладный и ясный, на небе ни облачка, а я ждала гром и молнии. Обязанности мои никто не отменял, я все еще была на жаловании у княгини, и я вышла прибраться в ее кабинете, поскольку все равно делать это было некому, кроме меня. Помахивая пипидастром из перьев, я открыла дверь и замерла.

– Любовь… Прохоровна? – князь блаженно щурился от солнечного луча, и был этот мешок дерьма прекрасен до рези в глазах. Поправлять его я не стала, вступать в разговор тоже. Софья стояла у окна, ко мне спиной. Какого черта? – Присядьте, впрочем, не стоит, я постараюсь быть кратким. Вы же бежали из дома, родили ребенка от двоеженца, или я путаю?

– Да, – кивнула я, пожирая взглядом открытую шею и плечи Софьи – там синяки или тени так падают? – Я и беременна, если вы успели заметить, и справляться с обязанностями мне ничего не мешает.

– Ее сиятельство вами довольна, – произнес князь, и вот он-то явно доволен не был ничем, начиная с моего существования. – Но вы женщина… вольных нравов, если вы понимаете, о чем я, Любовь Прохоровна.

– Платоновна.

– Да-да-да. – Убей-Муха поднялся, и грации ему тоже отсыпали, не пожадничав. – Справедливо, если вы получите жалованье за два месяца. Возьмите, вон оно на столе.

Плотно набитый мешочек выглядел солидно, увесисто, дать бы им князю по голове.

– Софья? – окликнула я, она не пошевелилась, и в животе у меня закрутился противный холодный смерч. – Ваше сиятельство?

– Вы удивительны, Любушка, – рассмеялась она и обернулась.

Одно оружие неизменно, какой бы ни был мир или век и какое сословие им бы ни пользовалось, и не удастся скрыть последствия его применения.

Противостоять ему тоже почти нет возможности, по крайней мере, не у меня.

– Я благодарна вам за все, что вы сделали для меня, милая, – продолжала счастливая Софья, и глаза ее сияли, она даже стала красивой… Как мало нужно женщине для того, чтобы превратиться из дурнушки в богиню. Как мало времени – всего одна ночь, и кто знает, каким образом князю удалось ее уломать, и полно, да мерещились ли мне ночью стоны и вскрики? – Вы удивительная хозяйка, мой дом преобразился благодаря вашей твердой и умелой руке, но вам не место под этой крышей.

Ладно. В моем мире из-за любви совершались немыслимые преступления. Я еще помнила события в одном из городов, когда целый месяц волонтеры искали пропавшего ребенка.

– Вы безнравственны, Любовь Платоновна, и это то, с чем я всегда с трудом могла мириться. Вы порочны. Я прошу вас покинуть мой дом.