Нелюбушка

Глава пятнадцатая

Я взвесила все риски, обдумала все за и против и приняла решение вернуться домой. Домом я называла усадьбу Софьи.

Про себя издевательски прихихикивая, но сохраняя серьезное лицо, я приказала Аркашке выйти и позвать женщин. Фекла вернулась с зареванной Настей, обезглавленной курицей и корзинкой с суточными цыплятами. Я переоделась, привела себя в порядок, Аннушка играла с цыплятами, которые дико пищали в своей корзинке, а Фекла, стряпая из курицы суп, рассказывала, как лечила меня – во всех подробностях: как открывала окна, зажигала свечи, пыталась «выманить младенчика» на погремушку и леденец…

Фекла громко ахнула, бросила поварешку на стол, полезла в закрома, вытащила пресловутый леденец и протянула Анне. Я побледнела и чуть не визжа запретила давать его дочери – сладкое детям нельзя, на что Анна надулась, а Фекла обиделась – «Лесобог вам судья, барышня, то же сахар, Настюшка его у самой княгинюшки выпросила!» – но, вздохнув, сунула леденец обратно в замызганный битый горшок. Наверное, для другой несчастной с угрозой преждевременных родов.

Пришел Аркашка, принес дров, не глядя на Настю, сел в уголке и внимательно вникал в тонкости повивального дела. Фекла печалилась, что не сработал ни один ее проверенный способ, и придется мне, хочешь не хочешь, и дальше носить.

– Упрямый младенчик, барышня! – припечатала Фекла, доставая из печи горшок с куриным супом. – А вот чего не сидится ему, раз на свет не идет?

Я зачерпнула обгрызанной ложкой ароматнейший, невозможный в мое время куриный суп, вспомнила, как Фекла раздвигала мне ноги и гремела трещоткой, живо и в деталях вообразила, что происходило с леденцом. Пока алая Настя, не менее алый Аркадий и сама степенность Фекла передавали друг другу еще одну погрызенную ложку и хлебали ей суп, я сидела с каменным лицом. Если бы я сделала хоть движение или сказала хоть одно слово, тяжко пришлось бы всем – истерический смех так и рвался наружу.

– А как, бабушка, ты младенцев выманиваешь, если сахара нет? – спросила я. Мне нужно было чем-то перебить встающие перед глазами картины.

– А коли нет сахару, так его и нет, барышня, на каждую-то бабу откель я сахару напасусь? То княгинюшка для тебя дала, так ты и не баба. Яблочко разве печеное в меду кто пришлет.

Господи, вот спасибо, что меня не начиняли, как гусыню, печеными яблоками! Я выдохнула, поняла, что нужно смириться, это всего лишь начало моего знакомства с местными суевериями. Откроется университет для женщин, разрешат разводы, назначат алименты на детей, полностью реформируют уголовное законодательство, повсеместно откроют фельдшерско-акушерские пункты, но деревенские повитухи будут упорно продолжать посыпать клиенток сахаром или затыкать их яблоками – в зависимости от того, какой метод лечения ударит бабке в голову.

Никого из сидящих за столом изуверские способы родовспоможения не ужасали. Настя видела, возможно, и не такое, Аркашка вряд ли до сегодняшнего дня представлял весь процесс кроме самого его начала, Аннушка была слишком мала и ее куда больше занимали пищащие под лавкой цыплята. Фекла, принявшая угрюмое молчание за преклонение перед ее искусством, продолжала раскрывать все новые и новые тайны мастерства, к моему величайшему облегчению, уже обезличенные.

После обеда я сбежала, тепло поблагодарив старуху – все же она приютила меня, отдала свою постель и заботилась, как умела. Аннушка слезно просила взять цыплят, отвлечь ее сумел только Аркадий, пообещав лошадок – я притворилась, что не слышала. После будет проще соврать.

Возле кургузенького домика Феклы бродили толстые куры и подбирали с земли всякое дерьмо.

– Барыня прислали, – гордо сообщила Фекла. По ее хитрому лицу было понятно, что она за такую щедрость не против меня продержать под своей крышей до самых родов.

В доме княгини ничего не изменилось, и даже дворня не отступила от моих указаний ни на шаг. За этим строго следил Мартын Лукич, и я искренне обняла старика за поддержку. Бедняга прослезился, а остальные, ставшие свидетелями моей несдержанности, не знали куда деваться. Терпите, это гормоны, про себя усмехнулась я.

А потом все мое благостное настроение улетучилось, будто не было. Перед крыльцом стояла коляска, запряженная парой холеных лошадей.

– Кто-то приехал? – холодея, спросила я у Аркашки.

– Барин, – пожал он плечами. – Важный такой, я его прежде не видел… Барыня, Любовь Платоновна, да вам так бегать нельзя!

Я прекрасно изучила расположение комнат в доме и уже по голосам могла определить, откуда они доносятся. Равнодушие Аркадия меня не успокоило, напротив, я успела надумать самое худшее, что мог привезти визитер – мне, если это был кто-то из кредиторов, и Софье, если это был князь.

Но Софья, сидя в малой гостиной – руки ее были наспех оттерты от краски – разговаривала со статным мужчиной в форменном сюртуке. Я убрала князя Убей-Муху из уравнения и закусила губу, боясь, что сейчас мужчина услышит мое громкое дыхание и обернется, и поведает мне очередной приговор.

– Любушка! – легко поднимаясь, воскликнула Софья, словно я час назад с ней рассталась. Со светской улыбкой, сдержанной, но приветливой, она подошла ко мне, мужчина тоже повернулся, кивнул невозмутимо, и я немного перевела дух. Явись он с паршивой вестью, уже оскалился бы на меня. – Знакомься, Любушка, это Иван Иванович Севастьянов, инженер, начальник нашей станции. Иван Иванович, это Любовь Платоновна Веригина, моя бесценная помощница.

Севастьянов еще раз сухо кивнул. Меня покоробило это «помощница», но правда есть правда, что говорить, я не набивалась Софье в подружки.

– Так что скажете насчет Степана, ваше сиятельство? – спросил Севастьянов. Моя персона не вызвала у него интереса, я же смотрела на него во все глаза – на ловца и зверь бежит, хороший такой, бесценный, пушной. – Просится парень на дорогу. Отпустите?

– А вот как Любовь Платоновна решит, – глаза Софьи засверкали озорством. – Степка, которого я на работу отправила, хорошо себя проявил, как говорит Иван Иванович, просится теперь в кочегары или?.. – она со смешной гримаской взглянула на Севастьянова.

– Или в обходчики, – подсказал он. – Или какая работа на дороге найдется.

Меня все еще не покидало бурное воображение. Разыгралось оно так, что я будто наяву увидела, как несется за сердцеедом и греховодником Степкой обманутый муж, а дальше на железной дороге случается драма, достойная умелого пера местного именитого романиста. Но, скорее всего, ограничится борзописцем-газетчиком: «Попал под поезд».

Воображению я дала окорот, у меня на Ивана Ивановича были карьерные виды.

– Берите Степку, – непринужденно позволила я и никак не могла сообразить, прикинуться ради дела синим чулком с насупленными бровями или восторженной фанаткой прогресса. Со стороны я, наверное, выглядела отчаянной кривлякой. – Иван Иванович, возьмите меня на работу. Я знаю, что вам нужен кассир.

Севастьянов нахмурился, Софья остолбенела, от удивления, а может, и от обиды, открыла рот, глаза стали огромными. Меня бессвязно несло, вот он, тот шанс, которого я так ждала, и я его, похоже, бездарно трачу.

– Я знаю все, что нужно, и даже больше. Откуда? Мой муж рассказывал, да и среди людей, которые бывали у нас дома, были железнодорожники… – Слабый аргумент, но вдруг прокатит. – Я еще прежде думала, как это, должно быть, интересно. Просто возьмите меня хотя бы на месяц, и вы увидите, что я могу. Я даже с мужем обсуждала, что хочу работать в билетной кассе.

Взгляды Софьи и Севастьянова были направлены в мою сторону, но не на меня, и я недоумевала, но ровно до тех пор, пока мой малыш не подсказал разгадку.

Я положила руку на живот, успокаивая и ребенка, и себя.

– До родов мне еще четыре месяца, – улыбнулась я, вышло неубедительно. – Поезда не будут ходить часто, несколько часов работы по два-три дня в неделю, я справлюсь.

– Блажь, Любушка, – негромко произнесла Софья таким тоном, что я вздрогнула. Эта романтичная вроде бы аристократка умела парой небрежно брошенных слов настоять на своем, но я сдаваться не собиралась. Все зависело не от нее, а от Севастьянова, он и только он мог решить мою судьбу.

Расслышал ли он слова Софьи, я так и не поняла.

– Ценю ваш энтузиазм, Любовь Платоновна, – заметил он с оскорбительной снисходительностью. – Половина тех, кого я знаю, считает дорогу изобретением, которое так или иначе погубит мир. Вторая половина верит, что она принесет процветание, отрадно, что столь молодая и прогрессивная особа, как вы, горит желанием оказаться причастной, но ваше желание – не больше чем каприз.

Я услышала шаги, кто-то подбежал ко мне и обнял за ноги… Я опустила руку, потрепала дочь по голове. Анна оказалась еще одной гирькой на весах. Женщина с подмоченной репутацией, без образования, беременная, с ребенком – никто не войдет в мое положение, бесполезно просить.

– Вы избалованы, изнежены, как все барыш… – Севастьянов кашлянул в кулак, смутился и поправился: – Барыни. Ваше состояние потребует от вас отдавать всю себя вашим детям, что бы вы сейчас ни говорили, посему извольте, я откажу вам сразу и категорически, – он повернулся к Софье, поклонился. – Если вы, ваше сиятельство, не против, чтобы Степан работал и дальше… – Софья затрясла головой, Севастьянов кивнул. – В таком случае, мое почтение, не смею отнимать у вас больше времени.

Он быстро ушел, Софья села на стул, вся в расстроенных чувствах, и я понимала, что сейчас мне потребуется долго и дипломатично объясняться еще и с ней.

– Что на вас нашло, Любушка? – сварливо спросила она, некрасиво поджимая губы. – Железная дорога… Касса… Вам у меня плохо?

– Что вы, Софья, конечно нет! – воскликнула я, вложив в интонацию и жесты всю отпущенную мне природой честность. – Просто… я загорелась дорогой, как только узнала о ней.

Настя стояла в дверях, неотступно следя за Анной, которая успела отлипнуть от меня и сунуть нос в княжеские рисунки, но Софье было не до рисования, несмотря на то, что Анна подбиралась уже и к краскам.

– Я не брошу вас, милая! – я подошла к Софье, и она опять сидела так до боли прямо, как статуя, я присела на корточки, живот мешал. Я взяла в свои руки ее пухлую ручку с испачканными пальчиками, тепло стиснула. – Софья, все, что я обещала – правда, я не отказываюсь от своих слов. Всего несколько часов, несколько дней, и все остальное время я здесь, с вами.

Затем я пошла на хитрость.

– Поезд наверняка будет проходить утром, пока вы спите…

– Софьюшка, а можно я порисую? – с умилительной мордашкой попросила Аннушка, держа в одной руке кисточку, а в другой – лист бумаги, Софья рассеянно кивнула, даже не взглянув на Анну. Ладно, Софья сама виновата в своей невнимательности, потому что на обратной стороне был какой-то рисунок.

– Он упрямый, Иван Иванович, – с досадой объявила Софья, – но я ему ткани на вокзал дешевле предложу, если он даст вам место.

Когда-нибудь я научусь предсказывать ход мыслей этой удивительной женщины. Софья не переставала меня поражать, причем приятно, но сейчас я подумала, что однажды ложка дегтя испортит мед.

– Спасибо! – я легонько тряхнула ее руку, поднялась, чтобы ее обнять, и у меня потемнело в глазах от острой боли внизу живота. – Ох…

Комната полетела на космической скорости в небытие, свет превратился в одну пульсирующую точку в кромешной тьме. Так больно мне не было еще никогда – и так страшно.

– Мама!..