Нелюбушка

Глава шестнадцатая

Я почти без памяти вцепилась в руку Софьи, ей было больно наверняка, но я об этом, каюсь, не думала. Я тяжело дышала, справляясь с приступом и стараясь не закричать, чтобы не напугать Анну, Настя что-то мне говорила, но я не слышала, испуганное бледное лицо Софьи было как в тумане. Нет-нет-нет, только не снова угроза выкидыша, совершенно не подходящее время, хватит, хватит…

– Ты мне клялась, что все сделала! – разобрала я упреки Софьи. Она силилась подняться, но я скорчилась прямо перед ней, и все, что она могла, – в ответной поддержке пытаться свободной рукой схватить меня за запястье, а я не давалась. – Обещала, что больше Любушке ничего не грозит!

Настя обнимала меня за талию, руки держала на животе и успокаивала своим фиолетовым пламенем, стремилась оттащить и усадить, кто-то двигал стул мне под колени – по щегольским сапогам я узнала Аркадия, но сесть мне казалось абсолютным безумием. Я боялась, что пошевелюсь, и по ногам опять потечет кровь, но пока миновало.

Я глубоко дышала, и наконец пелена рассеялась, боль стала слабее, я расслабилась, Настя разжала руки, пламя погасло. В гостиной повисла мертвая тишина, лишь всхлипывала перепуганная Аннушка. Софья сориентировалась быстрее остальных, подошла к ней, взяла на руки и принялась ворковать. Несмотря на ровный, уверенный, ласковый голос, в сторону Насти она метала очень недобрые молнии.

– Прикажите коляску барышне заложить, ваше сиятельство, – потерянно прошептала Настя и затравленно, как, должно быть, смотрела прежде на мою мать, взглянула на Софью.

Они обменялись долгими и очень выразительными взглядами, которые мне не сказали ничего. Наверное, между ними уже была договоренность, и сейчас Софья давала понять, что время платить по счетам пришло.

Софья властно кивнула, и Аркашка выбежал из гостиной. Я была как каменная, и по моему исстрадавшемуся телу от низа живота все выше и выше крался мертвенный, пугающий, парализующий остатки воли холодок, и ноги становились непослушными, ватными.

Мне нужно принять решение здесь и сейчас. У Насти не вышло, что бы она ни задумывала, все усилия пошли прахом, я теряю ребенка – кто знает, кто ответит теперь, сколько раз у меня были выкидыши, как я вынашивала и рожала Анну. Но если бы кто мне и рассказал, эти бесценные сведения я могла лишь бесконечно прокручивать бессонными ночами в своей бедной голове, доводя себя до исступления. Медицина помочь мне бессильна, и магия, как оказалось, бессильна тоже.

Я могу держаться до последнего – и умереть, отдаться на волю провидения – и тоже умереть. Смерть не входила в мои планы, у меня дочь, так, значит, я должна оценить, в каком случае мои шансы умереть второй раз меньше.

Софья баюкала Анну, я старалась понять – была ли моя дочь свидетелем чего-то подобного или впервые смотрит на ставшую враз чужой и пугающей мать. Вбежала Ефимия, немыслимо для крепостной напустилась на княгиню за то, что ребенок видит, что ему не положено, и Софья не стала на нее огрызаться, устало опустилась в кресло. Ефимия увела Анну, умело отвлекая ее разговорами, вернулся Аркашка, и вдвоем с Настей, не смотря друг на друга, они подхватили меня и повели.

Будь что будет. Я не имею права приносить в жертву ребенку еще не рожденному уже рожденного мной ребенка. Не имею права оставлять Анну сиротой. Не знаю, как сложится, но если я должна прервать беременность, чтобы выжить…

Я пыталась от всего отрешиться, и это было нестерпимо. Каждый шаг, каждое движение напоминало, что я беременна, даже дворовая девка навстречу попалась с животом, но наконец Настя с Аркадием усадили меня в коляску. Легче мне не стало ни физически, ни морально, но осознание, что все скоро решится, слегка утешало.

– Я сама править буду, – негромко сказала Настя княжескому кучеру, и мужик не то чтобы охотно, но позволил. Впрочем, ему, как и мне, выбора никто не оставил.

Вместо того чтобы поедом себя есть, я задумалась о популярном словечке «обесценивание». Вот сейчас я ни в грош не ставлю возможные страдания мужика, если Настя опрокинет коляску и лошадь покалечится. Софья, быть может, прикажет кучера высечь. Значит ли это, что мои мучения перед предстоящим мне судьбоносным решением стоят намного больше, чем его исполосованная розгой спина?

Разумеется. Расскажите человеку с первой группой инвалидности, как сочувствовать жалобам на большой нос или редкие волосенки. Отдавая отчет, что между «жених перед самой свадьбой беременную в долгах бросил» и «фотограф в загс не явился» пропасть, я, как предприниматель, не могла не восхищаться умением людей продать другим людям чувство собственной важности.

Я заставила себя держаться за бортик коляски, а не класть руки на живот. Я приказывала себе не чувствовать, как шевелится малыш. Я кричала и мысленно хлестала себя по щекам – Анна, Анна, Анна, я должна думать только об Анне и ее будущем и не сметь торговаться. Меня словно резали наживо, и даже если мне предстояло подобное через четверть часа, больнее мне уже не могло быть.

Но Настя привезла меня не к доктору или более знающей повитухе, чем Фекла, а на берег реки. Я уже была в этом месте на празднике Водобога, и что-то начало складываться в моей ничего не понимающей голове.

– Идем, барышня, – Настя говорила тихо и невозможно торжественно. Возле украшенного «святилища» не было ни души, если не считать тревожно крякающих уток. Я взглянула на них, увидела целый выводок птенцов и не удержалась.

Почему, черт возьми, даже в таких мелочах меня режут по сердцу?

Обливаясь слезами, занимая себя бессмыслицей, чтобы только не просить прощения у моего обреченного малыша, – какая спокойная и чистая вода, рыбки плещутся, ива склонила ветви к самой воде, ветерок обдувает тело, – я позволила Насте себя раздеть. Я осталась в одной рубахе и, пока раздевалась до исподнего Настя, стояла и зажимала себе рот, чтобы не выть.

Настя протянула мне руку и первая пошла в воду, я за ней. Что должно произойти, я не знала. Многое бы отдала, чтобы и не узнать.

Вода, должно быть, была холодной, но я не ощущала ничего. Мы зашли по самую шею – не топить же меня Настя собралась, но вряд ли это понравится Водобогу. Или наоборот, ему нужна жертва, но на кой черт ему я?

Будет топить – пожалеет, успела подумать я, а Настя опустилась под воду с головой и потянула меня за собой – настойчиво, но мягко.

Почему нет, может, она считает, что меня исцелит речная вода? Если бы я не видела фиолетовое пламя, то посмеялась над очередным суеверием. Но я набрала в грудь больше воздуха и послушно ушла под воду.

Сперва белое, а потом ставшее фиолетовым свечение разгоралось все сильнее. Вода была настолько прозрачной, что я открыла глаза и смотрела, как пламя, которое под водой напоминало яркий туман, охватывает нас обеих, клубится, меняет цвет на голубой. Глаза Насти были закрыты, мне уже не хватало дыхания, еще немного, и я не выдержу, рванусь наверх, где живительный, такой нужный мне воздух, но туман, охвативший нас, как шар, начал быстро сжиматься, Настя открыла глаза, разняла наши руки, и голубое сияние осталось на моих пальцах.

Настя выпрямилась и потащила меня за плечо за собой на поверхность. Течение было почти незаметным, но шатало меня, как пьяную, я вдохнула не воздух, а дурман, и казалось, что меня выволокли не из воды, а из сказки, но я видела, что видела.

– Вот и все, барышня, – тихо сказала Настя. Я смотрела на свои руки, в которых пропадало, будто втягивалось в меня, голубое пламя, и, наверное, мне от испуга и непонимания сорвало клапаны.

– Ты сделала меня водной ведьмой? – крикнула я, шарахаясь от нее, конечно же, оступилась, чуть не упала, и Настя молча подхватила меня и вывела на берег.

Ноги подкашивались, в голове шумело, в животе… в животе перевернулся мой малыш. Было свежо, мокрую одежду холодил ветер, и мне бы подумать, что я могу простудиться и заболеть, что пневмонию здесь лечить некому, да и нечем, но я села на круглый валун и во весь голос заревела.

Гормоны. Это гормоны. Железная я во время беременности стала плаксивой. А Настя, не обращая внимания на рыдания, подняла меня и одевала прямо поверх мокрой рубахи и все еще не говорила ничего.

– Ты сделала меня водной ведьмой, – упрямо и зло повторила я, когда Настя застегивала на мне платье. – И что теперь будет со мной?

Я ведь уже мать, и я беременна. Значит, я доношу ребенка, рожу, а потом закончу так же, как мать Насти, верно? А потом такая же судьба ждет и Аннушку? Или – у меня сын, и дар пропадет, когда он родится?

– Не стали вы водной ведьмой, барышня, то лишь от матери к дочери идет, – нехотя произнесла Настя. – Я силу вам отдала, барышня. Водобог мог не согласиться, но смилостивился.

Так, ладно.

– И что дальше?

Меня не переставало трясти. Магия – неизвестное, я боюсь и не хочу, но я же уже приняла, что у меня нет выбора.

– Родите младенчика, барышня, так и все, – улыбнулась Настя. – Вам сила моя постоянно нужна, – она помрачнела, закусила губу, повернулась ко мне лицом-маской, стала одеваться сама. – Как, видно, барину покойному нужны были. Я так княгинюшке и сказала, как есть, что, мол, барина тогда не спасла, так и барышню не спасу, отдавать дар надо.

– И что Со… ее сиятельство?

Несмотря на свое близкое к помешательству состояние, я не могла не ахнуть пораженно и не прикрыть восхищенно рот рукой. Софья купила у моей матери Настю – может быть, втридорога, купила водную ведьму, безусловно, нечто очень редкое, а мать, пусть и не выносила магию, рассталась с Настей вовсе не так легко, как мне рассказывали. Или же Мартын Лукич был очень убедителен.

– Княгинюшка сказали, так и быть.

И я за это ей благодарна, без шуток.

– А как же ты? – Настя подняла голову, на меня смотрело одновременно лицо бесконечно прекрасное и чудовищное, и меня обожгло очередным сомнением. – Настя, стой. Почему ты себя не исцелила своим даром?

Что в нем такого, что его так боялась моя мать? Почему Настя передала мне самое ценное, что у нее было?

Настя расправила на себе рубаху, встряхнула и принялась натягивать сарафан, и мне было настолько жутко, что будь у меня в руках нож, я бы ее ударила. Я теряла контроль, перед глазами стояли фиолетовые и синие пятна, и я не была уверена, что это причуды психики, что можно еще пережить, а не влияние магии.

– Зачем, барышня? – Настя скривила живую половину лица, вторая половина исказилась – монстр, смотревший на меня, пока я лежала в забытье. – Так прожила бы девкой. Глядишь бы, померла спокойно, когда время настало.

Она снова прятала взгляд, и я понемногу осознавала: все, что я знаю о людях, все, что я привыкла от них ожидать, все, что я могла предсказать в их поведении в своей прошлой жизни, здесь я могу выкинуть как пришедшую в негодность грязную тряпку.

Красавица-крепостная с дивным даром несколько раз бежала от господ, алкая свободную жизнь, одна или с возлюбленным, где-то вдали отсюда. Вполне может быть, что, как в моем прошлом мире, в этой империи существовали места, где крестьянин мог объявить себя вольным, если туда доберется. Настю поймали, искалечили, убили ее жениха, и стало уже неважно, что оба они смирились с проклятьем волшебства.

Жизнь, о которой Настя мечтала, закончилась, не начавшись, и она решила век вековать, не позволяя проклятью сбыться. Нет венчания, не кончено девичество, и она до самой могилы будет водной ведьмой, но не погибнет сама и не погубит своего избранника.

Но что-то случилось, и Настя рассталась с даром. И я подозревала, что это «что-то» – не ее человеколюбие или авторитет Софьи. Мне казалось, что «что-то» я видела не один раз.

– Настя, – позвала я, она выпрямилась, посмотрела на меня настороженно. – Ты влюбилась в Аркадия. Так?

Настя вспыхнула, словно я ее застукала за чем-то постыдным. В этот век случился прорыв в науке, что совершенно не помешало всем, включая ученых, жить с оглядкой на предрассудки и стереотипы. Например, признаться кому-то, что тебе нравится человек, – покрыть свою честь несмываемым позором.

– Объясни мне, почему ты не исцелила себя, до того как передать мне свой дар? Я ведь тебя вылечить не смогу?

– Не сможете, барышня. Вам сила останется, пока вы в тяжести.

Настя отжимала свою роскошную косу, и вода стекала с ее волос сочной струйкой. В мое время любая девушка перевернула бы мир, продала все, что имеет, собирала по всем фондам и группам в социальной сети деньги на операцию. Это все потому, что Настя крепостная, или есть иное объяснение?

– Почему не исцелила себя до того, как мне передать дар?

Я уже не скрывала ярость. Настя выпустила косу, сгорбилась, закрыла лицо руками, тихо завыла. Она стояла так, раскачиваясь, возможно, раскаиваясь или изображая великую скорбь, я терпеливо ждала, пока ей надоест эта скверная самодеятельность.

– Да как же я, барышня, память Антипа предам? – плаксиво подвизгивая, проговорила Настя, не отнимая рук от лица. – Я же его сильнее жизни любила! Он меня сильнее всего на свете любил! Как я кляла себя, ругала, рада была, когда ваш мужик запропал, думала, уж и не вернется, Водобога благодарила за милость!

А ведь Аркашка не мужик, он человек вольный, подумала я, она специально его мужиком величает, кто уж ее знает почему. Принижает в своих глазах объект своей же запретной страсти? Как знакомо, так легче справиться с собственным унижением – поскольку она полагает, что нет ничего хуже ее вспыхнувшего непозволительного чувства.

– И ты считаешь, наказала себя за любовь к Аркадию тем, что осталась изувеченной? – я вздохнула, уселась на валун. – Дурочка, дурочка. Твоя жизнь продолжается, да и Аркашке ты люба и такой…

– Что говорите, барышня! – вскинулась Настя, отняв от лица ладони и тут же прижав их снова, но уже не в покаянном жесте, а в притворном возмущении закрывая от моего укоризненного взгляда горящие щеки. – Люба! Я же уродина, уродиной мне и жить! Зачем кому-то уродка?

Я пожала плечами и посмотрела на свой выступающий живот. Может быть, я ошибалась, я ведь Аркадия абсолютно не знала – та новая я, которой вообще ничего известно не было, только новости одна хлеще другой сыпались на меня, кто знает еще, что завтра будет. Я порвала и выкинула расписки, которые сама же просила Аркашку привезти… Я что, сдурела окончательно, готовясь покрыть чьи-то карточные долги?

Насте наскучило кривляться, она деловито продолжила выжимать косу, я решилась и погладила живот, улыбаясь малышу, а потом подняла голову и потеряла дар речи.

Проклятый мир, проклятые чудеса.