Нелюбушка

Глава одиннадцатая

Я взяла дочь за руку и всмотрелась в фигуру всадника. Анна дергала меня, я медлила – мне не убежать от конного, тем более с ребенком, тем более беременной.

– Почему нам нужно от него убегать? – спросила я, присев рядом с дочерью и продолжая нежно, но твердо сжимать ее ручку. – Аннушка, я хоть сейчас и прислуга, но я дворянка. И ты. Нам никто не угрожает.

Или, по крайней мере, тебе не стоит об этом знать. Если бы Анна или я заметили всадника раньше, то залегли в густую траву, но сейчас он прекрасно нас видел и бегство всяко не удалось.

– Это лукищевский барин! – Анна сделала страшные глаза. – Он кормит с руки Лесобога.

А вот за это, подумала я, скрипнув зубами, кому-то сегодня сильно влетит. Ефимия наплела моей дочери бабьи страшилки, но зато стало понятно, отчего крестьяне открыто Лукищева презирают, а втайне преклоняются: он делает нечто запретное и порицаемое, но для этого нужна смелость.

Всадник уже махал нам рукой, и я рассматривала его с недоумением. Старый барин – могло относиться как к возрасту, так и к прежнему владельцу этих мест, а этот барин был очень молод.

Ему вряд ли больше двадцати лет, у него открытое ясное лицо и восторженная улыбка, даже Анна перестала капризно хныкать и уставилась на него с интересом. Барин подъехал, спешился, поклонился мне, потом отдельно Аннушке.

– Если бы я знал, что встречу в этих местах такую прекрасную барышню, я привез бы ей самый роскошный букет! – объявил он, широко улыбаясь Анне, и я следила за ним с настороженностью. – Но, увы, я не знал, поэтому… – он полез в карман, вытащил оттуда какую-то сверкающую безделушку и протянул Анне. – Поэтому дарю вам брелок, сударыня. Надеюсь, вы не будете возражать, – негромко уточнил он у меня и представился: – Евгений Лукищев, помещик. Вы, верно, гостья ее сиятельства?

То, что я видела и слышала, не вязалось с рассказами крестьян. Чересчур молод, но даже если ему чуть больше двадцати, накуролесить он успел бы за три-четыре года как пить дать. Кожа бледная, слишком нежная для сельского жителя, чересчур изысканен для балующегося охотой, и сам он походил скорее на придворного, чем на богохульника и изувера. Но – я никогда не судила людей по внешности. Неблагодарно и часто чревато разочарованиями.

– Я работаю у ее сиятельства, – заметила я, слегка скривившись, Евгений доброжелательно кивнул, казалось, его не смутила разница в социальном положении. – В частности, разбираю последствия ваших привычек и пристрастий.

– Моих пристра… – повторил он обескураженно, а затем вскинул голову и обворожительно рассмеялся. – Простите, не знаю вашего имени! Я живу здесь чуть больше года. Вы, возможно, говорите о моем дядюшке, эти земли когда-то все принадлежали ему. Если быть точным, то моему деду, могли бы принадлежать следом моему отцу и мне, но… увы, светский образ жизни безжалостен, наша семья почти разорена. Ее сиятельство меня не привечает, что понятно, но я заезжаю не к ней, у нее прекрасные агрономы… Пытаюсь кое-что внедрить и у нас, но выходит не так успешно. Помещик из меня никудышный, стоит признать.

Он взял лошадь под уздцы, и мы, не торопясь, пошли по дороге. Анна собирала цветы, потому что прежний букет уже успела порядком обтрепать, я следила за ней и внимательно слушала неожиданного визитера.

– Вы, может, слышали, а может быть, нет, но я собираюсь жениться, – продолжал Евгений. – Столько всего не в мою пользу! Мне всего девятнадцать – матушка моей возлюбленной считает это огромным минусом. Имение разорено, а я так и вовсе племянник, ждущий наследства, семья моей возлюбленной небогата, и я принимаю, что ей хотят устроить хорошую партию, но… – он остановился, посмотрел на меня. Плохого он выбрал себе слушателя, чтобы рассказывать о романтических незадачах. – Я люблю ее, она любит меня, и, поверьте, я не строю иллюзий, я знаю, как запятнана честь дамы моего сердца, но это такое пустое! Простите, как вас зовут?

Я посмотрела на Анну, которая сосредоточенно выдирала с корнем яркий красный цветок. Свистун и оглоед – невежливо, зато точно. Если Евгений лил свои любовные страдания в любые свободные уши, даже не удосужившись выяснить, кому они принадлежат… Трепло и балабол.

Впрочем, в деревне и без него были весьма вольные в плане сплетен нравы.

– Любовь Платоновна, – ответила я. Я до сих пор не знала свою фамилию. Соколина, наверное, судя по названию имения, но это фамилия девичья, носила ли я ее сейчас – неизвестно.

– Веригина? – выдохнул Евгений и остановился, хотя успел сделать только шаг. – Любовь Платоновна Веригина?

Пусть Веригина. Я все равно без понятия, какая фамилия была у моего фальшивого мужа. Парень, а у тебя такое лицо, будто ты зажал в лифте инвестора, но я ничем не могу тебе помочь, хоть изобрети ты аэроплан.

– Вы посланы мне всеми хранящими нас богами! – торжественно заявил Евгений. – Я был уверен, мне говорили, что вы… пропали… давно… – он сбился, смутился, покраснел. – Но это совершенно неважно, как неважно и то, что из-за вас дядя против моего брака.

– Я тут при чем? – вырвалось у меня что-то из моей прошлой жизни. Евгений не повел даже ухом.

– Я ведь хочу жениться на вашей сестре. Идем же, Любовь Платоновна! – он дернул лошадь, она покорно пошла, зачем-то прислушиваясь к разговору. – Вы, конечно, вернулись напрасно, я имею в виду, что… ваш поступок, ваше бегство и брак осуждают. Но вы можете искупить свою вину.

Все чудесатее и чудесатее. А главное – очень бесхитростно.

– Все против моей женитьбы, буквально все. Мой дядя – из-за вас. Матушка моей возлюбленной – из-за моего дяди. Из-за нашей, прямо будем говорить, нищеты, и я как будущий возможный отец дочерей ее понимаю, для своего дитя хочется самого лучшего, а я могу предложить имение, которое не приносит совсем никакого дохода, к тому же еще и перезаложено, вот, пожалуй, и все.

Даже лошадь закатила глаза от такой непосредственности, а Евгений не думал подбираться к сути вопроса. Я была с лошадью солидарна и полагала, что крестьяне, обозвавшие Евгения свистуном и оглоедом, зрили в корень и добавить к этой характеристике нечего. Еще я думала, что агрономы Софьи не приказали гнать этого трепача прочь потому, что из его болтовни ни слова не понимают.

Подбежала Аннушка, дернула меня за юбку и просительно заглянула мне в глаза.

– Что такое, счастье мое? – я, мгновенно забыв о Евгении, присела рядом с дочерью, и она протянула мне яркий красный цветок с желтой каймой по краям листьев.

– Я хочу в прическу! – выпалила Аннушка, и я, смеясь, стала прилаживать цветок в ее косы, уложенные вокруг головы. Поначалу волосы дочери были распущены, но я сразу начала ее заплетать, Анне нравилось, потому что так ходили ее новые знакомые, крестьянские девочки, а дети любят копировать подруг, им плевать на любые сословные предрассудки. О прическах дворянок начинали заботиться ближе к семи-десяти годам и сразу воротили какие-то вавилоны, и, вспоминая виденные когда-то картины, я подозревала, что волосам на пользу эти вавилоны не пойдут.

Есть свои плюсы в жизни в деревне, Софья тысячекратно права.

– Любовь Платоновна?.. – услышала я сдавленный хрип над ухом и недовольно дернула плечом – что бы Евгению ни было нужно, он подождет со своими требами. – Вы… но так ходят…

Аннушка кокетливо поправила цветок и посмотрела на него с видом триумфатора.

– Я Кармелита! – и она изобразила что-то похожее на цыганский танец. – Мама, помнишь, папенька приглашал хор?

Я кивнула. Папенька, без всяких сомнений, одним хором не ограничился, если в конце концов уселся на нары. Если бы он не тратился или хотя бы воровал, зная меру, то, может быть, никто бы не взял его за горло, и жили бы мы как прежде – муж, я и дочь.

Я выпрямилась, Евгений был близок к обмороку, лошадь и та окаменела.

– Гитанский хор? – зачем-то уточнил Евгений, я не стала отвечать, потому что черт знает, так это или нет, еще кивну невпопад или ляпну глупость. – Вы позволяете дочери ходить как гитанка?

– Она ребенок, – хмыкнула я и подмигнула лошади – знай наших. – Пусть играет во что угодно.

– Она перебивает взрослых.

– Ну и что? Вы считаете, что ваши проблемы она должна ставить выше своих, даже если это просто прическа? Вы говорили о ваших трудностях, вот теперь я готова снова о них послушать, но если вы перестанете воду лить.

Лошадь дерзким «и-иго-о» меня поддержала. Мы опять пошли по направлению к усадьбе, и Евгений молчал минут пять, собирался, видимо, с духом. Я бросала на него косые взгляды и полагала, что он решает, как на меня надавить.

– У вашей дочери прическа, как у крестьянки, – наконец признал Евгений, и я открыла рот, чтобы довольно грубо сообщить ему, насколько ценно его мнение, и предложить несколько вариантов на выбор, что он может с ним сделать. – Но это неважно. Любовь Платоновна, Платон Сергеевич не оставил завещания и имение принадлежит вам и Надежде Платоновне в равной мере. Вы… запятнали себя, и лучшее, что вы можете сделать ради сестры, это отказаться от вашей доли в ее пользу.

В своей жизни я слышала и плохие новости, и хорошие, и те, с какими сложнее всего сохранить лицо. Я не сбилась с шага, не дрогнул ни один мускул, я лишь азартно на секунду сжала руки в кулаки. Евгений этого не видел.

Он жил здесь чуть больше года, он только что сказал об этом сам, и я не торопилась вставать на дыбы и признавать за собой право на половину имения. Евгений мог ошибаться, причем легко, ему могли наплести все что угодно, он мог, в конце концов, мне врать.

– Что толку? – как можно более равнодушно заметила я. – Имение заложено, тех денег, что матушка получила за изъятие земель в казну, едва хватило, чтобы уплатить проценты.

– Имение заложено задешево, – горячо заговорил Евгений, лошадь поддакнула. Ей-то откуда знать? – Если мы продадим половину, сможем выкупить половину для Надежды Платоновны. – «Мы» – да парень не промах, на ходу подметки режет. – Мария Георгиевна называла ровно такую сумму в качестве отступного за руку дочери.

Она называла, вероятно, сумму в два раза больше, то есть полную стоимость заклада, но я не стала спорить, ни к чему. Не столь важна для меня сейчас договоренность с банком, как то, что у меня может быть право на отцовское наследство. Жаль, что выяснить это я пока никак не могу.

– Спасите нас, Любовь Платоновна, – Евгений прижал руку к груди, прикрыл глаза, лошадь вздохнула, мерзавка, предательница, усыпляла мою бдительность. – Ведь это так просто – сделать нас счастливыми.

Я мечтала в этот момент наступить на что-то острое, удариться мизинцем о камень или хотя бы прижать осу – все что угодно, лишь бы на глаза навернулись слезы. Но я из себя выдавила кривенькую ухмылку, изображающую сострадание. По тому, как перекосился Евгений, стало понятно – актриса из меня так себе.

– Вы предлагаете благородное решение, – изрекла я трагически. Настолько благородное, что принять его может только клинический идиот. – Я попрошу у вас отсрочку, мне нужно подумать. Нет-нет, не провожайте нас, господин Тинно сейчас в поле, вам туда, а господин ван Йик – в оранжерее.

Я взяла Анну за руку и быстро пошла через декоративный мостик к усадьбе. Евгений сунулся было за нами, но очень кстати мимо прошаркала Фекла со снопом остро пахнущей травы и обреченно висящей головой вниз курицей, и Евгений отстал. Аннушка получила от Феклы медовый шарик и счастливая унеслась на задний двор к подружкам.

– Тьфу, – сказала Фекла, глядя Евгению в прямую тощую спину. – Вот Лесобоженька уберег по моим мольбам от таких бар. Ходит сюда и ходит, хоть бы шею себе по тьме свернул. На княгинюшку нашу молиться надо!

Софья, как оказалось, видела Евгения и нас с Анной в окно. Она сидела за мольбертом, что было верным знаком – рисовала она обычно в неплохом расположении духа.

– Что ему было нужно от вас, Любушка? – поинтересовалась она как бы ненароком, но взгляд стал цепким, хищным, я даже поежилась.

– Хотел, чтобы я отдала свою долю сестре, – ответила я, садясь рядом и заглядывая в начатый натюрморт. Софья любила, когда за работой ее развлекают, ей не мешала болтовня, но иногда, и я так и не научилась предсказывать когда именно, она бесилась и требовала уйти. – Оказывается, он хочет жениться на Надежде.

– Ох, – Софья нахмурилась, сосредоточенно облизала кисточку и, окунув ее в краску, начала выводить линию на холсте. – Ваша матушка, помнится, принимала как жениха его дядю. Надежда Платоновна собой недурна, я бы искала ей партию получше, несмотря на печальное состояние имения и семьи. Ипполит Матвеевич был когда-то предводителем дворянства, но справедливо был изгнан, он неумерен, как сапожник, впрочем, вы о его предводительстве должны знать лучше меня… что же смешного?

Я прикусила губу, благо что рана давно зажила. Попрекать себя за неумение сдерживаться мне приходится чаще, чем того бы хотелось, но не рассказывать же Софье, почему я разулыбалась, как скверный клоун, она не поверит, а если поверит – еще хуже, я не горю желанием выяснять, как сильно тут развита психиатрия.

– Вспомнила, что о нем говорит дворня, – кстати сказала я, рассчитывая, что Софья прояснит мне странности, которые передала Аннушка. – Что он кормит с руки Лесобога.

– Это они о медведе, – Софья поморщилась, повторила манипуляции с кистью и линией. – Но согласитесь… кого иного медведь бы давно задрал. Говорят, и не знаю, насколько можно этому верить, что Лукищев приносит медведю жертвы. Может быть, в этих слухах есть зерно истины. Мне он не нравится, я не хочу проверять, правда ли то, что о нем болтают. Подайте мне чистый стакан, будьте любезны.

До конца дня я беспрестанно хлопотала. Я проверила, как разобрали и вычистили комнаты – две хорошо, еще две – паршиво, пыль, паутина и разводы на окнах, я осерчала и отправила девок все переделывать. Часть белья выстирали, и я точно так же устроила тщательную ревизию, прошла по заднему двору, где развесили белье, и следом за мной шла хмурая Матрена с огромной корзиной: если я считала, что постирано плохо, она снимала белье с веревки и кидала в корзину. Девки и бабы тревожно шушукались, сознавая, что схалтурить не удалось и новый день начнется все с той же работы.

Ужинала я поздно, когда Аннушка уже уснула и Ефимия все пела ей колыбельную, ожидая, пока я уйду к барыне и можно будет полакомиться леденцами и фруктами, которыми Софья щедро баловала мою дочь. Анна ела немного, и я не настаивала, как и не была против того, что лакомства таскает Ефимия что для себя, что для внучат.

Софья, с моим появлением получившая больше времени на излюбленные занятия – рисование и литературу, сидела в малой столовой с альбомом для стихов. В отличие от большинства поэтов, она не спешила делиться со мной результатами, и так как я стихи не любила, тем более дрянные, то была искренне рада подобной скромности.

– Я почти закончила натюрморт, – рассеянно сообщила Софья. – Завтра подсохнет, и можно будет повесить его в гостиной, проследите, Любонька.

Я кивнула. По меланхолическому настроению моей душевной хозяйки я догадалась, что остаток ночи она проведет за музицированием, и надеялась, что это будет фортепиано, на котором Софья играла неплохо, а не скрипка. Струнные ей не давались, и если арфа была хотя бы тихой, то от скрипки в ночи выли, кажется, даже волки в дальнем лесу.

Принесли ужин, я начала было отчитываться о сегодняшней работе, но Софья замотала головой, умоляя меня избавить ее от унылых будней. Я вгрызлась в печеный утиный бочок, Софья махнула рукой, отпуская слугу, и в этот момент с улицы донеслись конское ржание и голоса.

– О нет, – простонала Софья, по-бабьи швыряя на стол нож и вилку. – Я так и знала, что Лукищев-младший таскался сюда неспроста. Пожаловал Ипполит Матвеевич – Любушка, выйдите к нему и скажите, что мне нездоровится и я не приму.

– А что он от вас хочет?

– Денег, конечно, – захныкала Софья. – Похоже, у него подошел срок выплаты заклада. В прошлый раз мы подписали бумагу, что я даю ему в долг, но могу требовать как деньгами, так и долей в имении… Мартын! Принеси шкатулку из кабинета! Нет, обе! – Она опять повернулась ко мне. – Там, кажется, две с половиной тысячи, дадите ему и пусть напишет расписку, найдете в шкатулке, там похожие есть… Мартын, что тебе?

Она раздраженно уставилась на Мартына, который не успел уйти, как вернулся, и в руках у него не было ничего.

– Там, ваше сиятельство, урядник приехал, – негромко доложил он. – Прикажете пропустить?

Софья кивнула, я почувствовала противный холодок. У моего мужа были долги, и прежняя я о них никому не сказала, а значит, и Настя и остальные помочь мне никакой информацией не могли. Софья досадливо морщилась, но ничего не опасалась, и я позавидовала ей. Как мало нужно иногда, чтобы тебя возненавидели на очень и очень короткий миг: просто не дергаться из-за визита представителя власти.

– Ночи доброй, ваше сиятельство, – урядник поклонился, был он уже немолод, спокоен и нетороплив. – И вам доброй ночи, Любовь Платоновна.

Я пробормотала что-то в ответ.

– Я за вами приехал, Любовь Платоновна, – урядник сделал ко мне шаг вразвалочку, я не пошевелилась. Какие за мной грехи? Черт знает, но, видимо, придется провести эту ночь в каталажке. – Ваше сиятельство, не обессудьте, – он понизил голос, не глядя Софье в глаза, но и на меня не смотрел. – На барышню Веригину жалобу в совестной суд подали: к родителям непочтительность проявила. Оставить так не могу, за то, сами понимаете, несколько месяцев тюрьмы, так собирайтесь, Любовь Платоновна.