Нелюбушка

Глава восемнадцатая

Зрелища как они есть с веками утратили актуальность, их требовалось запечатлеть, выложить в сеть, собрать лайки и комментарии. Чужих эмоций стало такое количество, на любой вкус, что избалованный потребитель в них разборчиво рылся, не вставая с дивана и не прекращая жевать.

У крестьян Софьи не было самокатов, мобильников с камерами и интернета, никто не собирался им подавать мякотку прямо к столу. Но люди неисправимы, посмотреть на пожар хотелось каждому, и в десять минут из трехсот с лишним человек остались лишь старики, степенные бабы да несмышленые дети. Над деревней стоял рев мальчишек, которых мало того что не пустили с отцами и старшими братьями бдительные матери, так еще и навешали тумаков.

Мартын Лукич сориентировался быстрее прочих и приказал седлать лошадей. Софья, глядя на меня с раздраженным сочувствием, ехать отказалась наотрез, и мне почудилось – она больше недовольна, что пожар сбил ей весь творческий настрой, чем что он вообще случился. Я же с не меньшей досадой смотрела на стройного вороного коня.

– Велю коляску заложить, барышня, – пробормотал опростоволосившийся Мартын Лукич и вышел, вслед ему неслась беззлобная брань Ефимии:

– Ишь чего удумал, старый хрен, барышня на сносях, а он ей лошадь! Совсем, что ли, из ума выжил, пень косматый?

Ветер разносил колокольный звон, и я, заглушая тревогу, гадала – откуда он, ведь колокольня совершенно не похожа на те, которые существовали в моем мире. Колокола на ней были маленькие и звонкие и издавали нежный, мелодичный перезвон, а этот гремел как набат.

– Прикажете в рынду бить, ваше сиятельство? – Мартын обернулся, переминался теперь с ноги на ногу, мрачно взирая на княгиню. – А вам, Любовь Платоновна, коляска заложена. Макар свезет, ждет вас.

Я кивнула, взглянула на Софью – та стояла вполоборота, смотрела в окно, хмуря брови, и только рассеянно помотала головой в ответ Мартыну. Я вздохнула и вышла.

Макару стукнуло за пятьдесят, это был коренастый бородатый мужик, спокойный и обстоятельный, отличный плотник, – Фома, помогавший мне с гардеробной, приходился ему сыном. Ехали мы не спеша, хотя меня подмывало поторопить Макара, и всю дорогу он бурчал.

– Вот, барыня, горит, а пошто горит? Горит, значит, Огнебога прогневали. Зависть, алчность, гордыня – вот те грехи, за которые кара следует. А барин наш прежний, барыня, помяните мое слово, поплатится, ох поплатится! Боги нас хранящие терпеливы, время дают осознать да покаяться, а уж ежели раскаяния нет, так нет. Придет час, и барин ответит. Когда вот придет тот час, барыня?

Из рассказов дворни, которым я не полностью верила, я знала, что жену Макара Лукищев засек до смерти. Одни говорили, что якобы она украла что, другие – что она отказала барину в женском внимании, я сомневалась и в первом, и во втором. Жена Макара была птичницей, и вряд ли она нуждалась в куриных яйцах и тушках, как некогда я. И так же вряд ли Лукищев запал на уже немолодую бабу, когда кругом полно ярких девок. Страсть зла, кто бы спорил, но я считала, что Макар потерял жену, а Фома мать, просто потому что бедняжка подвернулась Лукищеву под горячую руку, без всяких на то причин.

Зачем я согласилась поехать в имение, я толком сказать не могла. Помочь я ничем не сумею. Да, в первую очередь я беспокоилась о людях, во вторую… о бумагах?

Завещание отца, если оно вообще было? Закладные? Внезапные деньги, которые тоже могли сгореть?

Макар сокрушался, что горит Соколино, а не Лукищево-Нижнее, и как-то я не могла его упрекать. Все остальным, включая Софью, моя поездка виделась логичной донельзя – в беде мой дом, пусть меня и выставили оттуда взашей.

Мы тащились настолько неторопливо, что я готовилась увидеть одни головешки. Макар трясся надо мной и лошадь стегать отказывался, но когда мы добрались, и по моим прикидкам на дорогу мы потратили не менее получаса, пожар не затих, напротив, разошелся.

Если бы у матери оставались крестьяне и избы были жилыми, все метались бы, таскали воду, пытались залить огонь, спасали вещи, но я застала стоящих истуканами двух мужиков – одноглазого смурного парня и седого как лунь старика, и нескольких воющих баб. Все они сшиблись в кучку и таращились на горящий господский дом. Крестьяне Софьи, а может, и Лукищева, и их отличить от моих можно было по более добротной одежде, с удовольствием скакали вокруг трех занявшихся изб и не столько тушили, сколько весело перебрехивались.

Погода стояла безветренная, от барского дома до ближайшей горящей избы было метров пятьдесят, а до прочих изб и того больше. Захиревший плодовый кустарник был изломан и вытоптан, пахло палеными тряпками, мужики громыхали полупустыми ведрами, хаотично плескали воду на огонь и по моему скромному мнению только раззадоривали его. Избы были заброшены, и я не понимала, к чему вообще нужда их тушить, если пламя не перекинется дальше.

Господский же дом был обречен, даже если бы я приехала раньше. Ни один чужой крестьянин не подчинился бы моим указаниям, здесь они были по доброте душевной и потому что быт заел, хотелось острых ощущений.

Я выбралась из коляски, подошла к дворне, убедилась, что Агапка цела и исправно воет вместе с остальными, тряхнула за руку кривого парня.

– Барышня! – растерянно сказал он, не отрывая взгляд от дома. – А барышню Надежду Платоновну да барыню не видал никто.

Мать и сестра вызывали у меня меньше всего переживаний.

– Люди все вышли? – хмурясь, спросила я. Задавать такой вопрос было глупо, но я в лицо знала лишь Агапку и Настю, которая сейчас была в безопасности в доме Софьи.

– Все, барышня. Да вон холопская половина-то еще не горит, – рассудительно ответил вместо кривого парня старик. – Федька, шел бы вынес что? Совсем ведь голыми останемся.

Федька погрустнел и посмотрел на кучу спасенных вещей, судя по всему, не господских. Горшки, прялки, сапоги, какие-то ткани, ткацкий станок. На старом сундуке сидел черно-белый кот и старательно вылизывался.

Пламя гудело негромко и ровно, как слаженный двигатель, но иногда давилось потоками воздуха и выплевывало столб огня, прихватывая все новые и новые участки крыши. Горел второй этаж – те самые комнаты, в которых я сцепилась с матерью. Мимо нас пробежали мужики, кто-то остановился, плеснул воду в окно на первом этаже и понесся обратно к колодцу, прочие кинулись к избам. Люди прибывали, двое мужиков собрались забежать в дом, их остановили, и нет-нет, но все поглядывали на меня, а стоять так близко к огню становилось жарко.

Я отошла, за мной последовали мои крестьянки. Я смотрела на комнаты, соваться в которые было уже чистым самоубийством. Никто не видел моих сестру и мать, и окажись на моем месте иной помещик, приказал бы людям проверить дом. Я не считала, что вправе отправлять крестьян на верную гибель, даже если речь шла о спасении семьи.

Была бы мне та семья еще хоть сколько-то дорога, чтобы я меняла одну жизнь на другую.

Мое присутствие не одобряли, но и прогнать никто не решался, а то, что я не давала распоряжений, всех еще и нервировало. На удивление столпилось очень много баб, они стояли вдалеке, не мешая, молча, даже, похоже, не перешептываясь.

– Шли бы, барышня, от греха, – посоветовал мне старик. – На сносях-то вам тут делать нечего.

Четверо чужих мужиков подошли к нему, уверенно ему говорили что-то, указывая на дом, потом Федька и парочка самых крепких крестьян все же направились к холопской половине. Окна там пока что чадили серым дымом, мужики завернули за угол, появились в окнах через полминуты – вероятно, зашли через черный ход, и стали выбрасывать из окон остатки немудреных пожитков, бабы и другие мужики ожили и споро принялись оттаскивать вещи.

– А где мои мать и сестра?

Это поджог, и окажись здесь сейчас хоть один грамотный человек, он придет к такому же выводу. Барский дом и избы слишком далеко друг от друга.

Имение не видно со станции и не было видно из Лукищева-Нижнего и Поречного до тех пор, пока зарево не разнеслось над горящими крышами. Если мать и сестра в гостях у Лукищева, почему не явились? В обмороке лежат?

– Мы, барышня, комнаты-то оглядели, – вздохнул старик и снял картуз. Я не придала значения этому жесту, здесь он не означал «упокой с миром», больше символизировал почтение, причем ко мне. – Обошли все, пока вон совсем дышать не можно стало. Нету их. Нате вот!

Он еще раз вздохнул, переглянулся с Агапкой, потом с подвывающей баском бабой, которую я не знала, вручил ей картуз и полез за шиворот шитой потрепанной рубахи. Шарил он там так усердно, будто ловил на груди блох.

– Я, барышня, Федьке сломать приказал, а что уж там, не ведаю, глазами слаб стал, да и грамоте не ученый. Только барина покойного наказ помню, как он говорил: гореть барский дом будет, ломай ящик, Кирило. Я и сломал. При барине не горел, а при барыне – вон, загорелся. Я себя сколько помню, не горел. А тут вон – пожалуйста.

Он скрутил бумаги в рулончик и отдал мне, и мне показалось, они жгли ему грудь и руки пуще пламени. По крайней мере, Кирило повеселел, хотя плясать от радости не осмелился.

– Барыне бы отдать, да где барыня? Не знаем. Верно, Маланька? – он обернулся за поддержкой к подвывающей бабе, та перестала выть и кивнула. – А раз барыни нет, то барышне.

Мне не нравилось единодушие крестьян, не нравилась их пассивность. Они что-то видели, что-то знают, но не скажут, хоть вешай их на дыбе.

– Они куда-то уехали?

Что за ящик Кирило велел Федьке вскрыть, понятно: бюро или аналог сейфа. Рулончик я по примеру Кирилы сунула себе за шиворот, самый надежный схрон. Приказ барина на случай чрезвычайной ситуации правилен, но что я прячу – обычные правоустанавливающие документы, которые легко восстановить, или не легко, но вполне возможно, как водительские удостоверения, паспорта и выписки на недвижимость. Или то, что я пригрела у себя на груди, уникально, в единственном экземпляре и бесценно. Тогда: почему мать до сих пор не прискакала и не орет, требуя либо немедленно отдать ей бумаги, либо так же немедленно лезть за ними в огонь.

С матерью что-то произошло? Она всех переиграла, и я поглаживаю пустышку, ради которой мужики еще и рисковали?

– Дома были, барышня. Барыня точно дома, – отозвалась Маланька и, оглянувшись, потянула меня прочь, потому что искры уже сыпались на траву, но сразу гасли. – А барышня – не видали мы ее с ужина. Я им болтанки наделала, хлеб еще с обеда остался, так я луку порезала и подала, а прибирала после уже, барынин голос слышала наверху, а барышня – не, ее не видала.

Крышу над господским крылом огонь захватил целиком, я вытерла выступивший от жары пот и отошла еще дальше. Федька и мужики выбрались наконец, холопскую половину затягивало дымом, но открытого пламени видно все еще не было. Спасенные вещи отволокли в жиденький яблоневый сад, одну избу, самую близкую к барскому дому, успешно отстояли и теперь бегали и проливали ее водой. Две другие избы полыхали вовсю, но угрозы деревне не было, и на них все махнули рукой.

Зачем изображать из себя героев – чтобы после давать правдивые показания?

– Ванька! А Ванька! – услышала я крик старика Кирилы. – Ванька, барыня наша не к вам поехала?

– Не-е, дед Кирило! – проорал рыжий парень, размахивая ведром. От этого Ваньки, пожалуй, при тушении было меньше всего толку, одни хиханьки. – Она к нам уже почитай месяца три нос не казала! Неужто сгорела?

Он выпучил глаза, расставил ноги, вцепился в ведро, словно говоря «вот тебе, бабушка, и Юрьев день, повезло-то как». На лице деда Кирилы я заметила понимающую ухмылку.

Крестьяне матери устроили бунт?..

Кукушкин не пророчил и не угрожал, а предупреждал, и мать подожгла барский дом и сбежала, а крестьяне вслед подпалили избы. Зачем? Далеко ли смогла удрать мать, где сестра – не в горящих ли избах?

Если мои подозрения справедливы хотя бы на треть, стоит кликнуть Макара и смыться. Я не обзавелась привычкой сама себе врать, мне плевать на мать и сестру, они мне чужие, но, оставаясь здесь, я могу тоже стать жертвой расправы. Но – но мне отдали бумаги как индульгенцию. Значит, я крестьянам еще для чего-то нужна.

Я села под дальнюю яблоню на чей-то сундук, посмотрела, как пламя, задумавшись, ахнуло, проглотило крышу и охватило всю господскую половину – если и оставались улики, им пришел конец.

Местные боги отнюдь не вымысел, и убить человека так, чтобы это выглядело несчастным случаем, задачка не из простых. Физически утопить несложно кого угодно, но можно прогневать Водобога. Не получится имитировать повешение или нападение хищников. Не выйдет скинуть с колокольни. Что остается – удавка, погреб, лестница, что?

Если я следующая, как меня убьют?

В деревне полно крестьян Софьи и Лукищева, но покажут они на моих убийц или покроют их? Я поискала взглядом Макара, он так и стоял возле коляски, и рядом с сытым конягой из княжеских конюшен переступала спичечными ногами тощенькая пегая лошадь. Лошадь вывели, вещи вынесли, исполнили наказ барина, давно покойного, отдали мне то, что по этому указу спасли, и такое равнодушие к судьбе барыни и барышни…

Нет, не странно, учитывая барский поганый нрав, но доля здравого любопытства быть должна?