Нелюбушка

Глава десятая

– Как давно он здесь был, барин? – все с той же нарочито надменной гримасой спросила я. Софья не упоминала, что ее муж в имение приезжал, вероятно, она опустила подробности неспроста. – Его сиятельство сюда носа не кажет.

– Его сия-а-ательство! – протянула все та же не в меру нахальная девка и понимающе переглянулась с остальными. По комнате пронеслись негромкие смешки. – Что ему нос казать, когда ее сиятельство, как он приедет, шасть из дому! Последний раз его сиятельство тут без малого седмицу торчал, пока урядник от барыни не приехал да не выгнал его взашей. Нашли тоже барина, барышня. Мы люди ее сиятельства, какой он нам барин. Он нам не указ.

Терпение – величайшая из добродетелей, напомнила я себе, и иногда приходится довольно долго ждать на берегу реки. Но труп врага, плывущий мимо, искупит все.

– О старом барине, прежнем, речь, барышня, – сжалилась надо мной уже не девка, а баба, суровая хлопотунья Матрена. – Ты, барышня, смотри: я, да Степка, да старик Семен, да вон и Лушка, – она кивнула на стоящую рядом с нахальной девкой совсем молоденькую девчонку, – мы в приданое пошли ее сиятельству от Поречного, что в Демидовской губернии, отсюда-то ой далече. Князь-батюшка, – она поклонилась, – нас княжне еще на шестнадцать годков подарил. А прочие – те у лукищевского барина были, так и продали их с землей. Вот им и заведено, кощунником.

– Кощунником? – переспросила я. Выражение лица Матрены подсказывало, что барина она едва ли не презирает, но при этом, вот упрямая баба, она попытки не сделала последовать моим указаниям без препирательств.

– А как? – пожала плечами Матрена. – Кажно лето ждем, что его Лесобог покарает. А поди же, живой, что ему сделается. На капище жертву даже в великие дни не носит, и ведь, окаянный, с охоты лишок какой кинет, с лошади не слезая – зайца там или куропатку нещипаную, и прямо на камни. Вот как земля его носит, охальника?

Прочие девки и бабы согласно закивали, проступок лукищевского барина действительно был огромен. Я затруднялась сказать, чему он мог быть равен в моем прежнем мире, но отчего-то подумала – Лукищев держит медведя. Не святотатство ли это похуже, чем принесение в жертву лесному божеству убитого против необходимости животного, причем само подношение, если верить Матрене, было скорее подачкой – на, мол, всесильное нечто, ешь.

– Вот у него, барина, заведено так было – барские комнаты…

– Я поняла, – прервала я Матрену тоном, дискуссий больше не допускающим. Она, возможно, могла бы рассказать что-то о барине, но мне было важно заставить их делать то, что сейчас нужно мне. – Старый барин, святотатец, завел порядок, ты сама ее сиятельству еще в девичестве ее принадлежала, а теперь по указу лиходея и осквернителя живешь. И кто ты после этого?

Матрена остолбенела, девки и бабы попятились. Я перегнула палку, но, понимая, что сказанного не воротишь, несколько раз постучала ладонью по столу.

– Возьмешь цыплят, под вечер на капище сходишь, – велела я как можно более сурово. Слова прозвучали весомо, все уставились в пол. – А вы все подумайте, не грех ли воле богохульника следовать.

Может быть, и не грех, размышляла я, разгоняя наконец дворню работать. Явное пренебрежение лукищевского барина местными верованиями я не знала, как обернуть в свою пользу, поскольку здесь не было даже священников, и спросить было некого, а вот замечание про князя Убей-Муху насторожило меня сильно.

– Что, Любашенька, сегодня в доме такое? – встретила меня сонная, растрепанная и очень недовольная Софья в своем будуарчике. Она чаевничала, горничная Танюшка хлопотала с платьем, и Софья жестом велела ей выйти, а мне – сесть за стол.

Настроение у Софьи было не радужное, суета в имении не дала ей как следует выспаться, хотя солнце перевалило за полдень. Она с неохотой завтракала, а обычно лопала, как редкий мужик, даром что была невысокая и не то чтобы слишком в теле.

– Уборку затеяла, Софья, – улыбнулась я. – Зашла вот спросить… Девки сказали, ваш супруг сюда нет-нет, да и приезжает, как комнаты его готовить и готовить ли?

Софья резко поднялась, перед этим так грохнув фарфоровой чашечкой о блюдце, что я была уверена – разобьет. Она отошла к окну, долго в него смотрела, потом произнесла, не поворачиваясь ко мне:

– Наезжал первое время. Год уже не был. Я жду, что явится все же деньги просить… А комнаты… комнаты – то пустое, во флигеле он жил. Мужики его по моему указанию в дом не пускают.

Она еще немного молча посмотрела в окно, тряхнула головой, закрыла створки, опустила легкие светлые занавеси и лишь после этого обернулась. Софья очень старалась сохранить безразличие и скрыть боль, я почувствовала укол, что затронула эту тему.

– Я уезжаю, как только мне мужики говорят, что коляску приметили. Обычно в скит, в женский скит ему хода нет. Любушка…

Она покусала губы, задумчиво потерла лицо, села за столик и пристально посмотрела мне в глаза.

– Любушка, я снова уеду, как только он явится. Боюсь я его, не хочу видеть. Вы примите его, узнайте, что ему надо, и если что будет от меня нужно, любую девку отправьте в скит, они дорогу хорошо знают. Если деньги… – она вздохнула. – Кабы можно было все деньгами решить, как было бы славно, правда?

Все можно решить деньгами, милая, абсолютно все, ты умна, но еще не настолько опытна, чтобы научиться применять замечательные звенящие кружочки по назначению. А может, не знала нужды, и тебе трудно представить, что у каждого есть цена, главное – угадать эту цену, не предлагать больше, иначе человек решит, что это обман. Чуть меньше, чем требуется, а еще лучше – намного меньше, и некто извернется, чтобы вытрясти из тебя всю необходимую ему сумму.

– Не тревожьтесь, Софья. Я все решу.

Порой и я расслабляюсь некстати, получаю удар и не успеваю отбить.

– Вам, Любушка, с Соколино бы сперва разобраться, – с чарующей улыбкой огорошила меня Софья. – Матушка ваша всем заправляет, а ведь имение ваше и Надежды Платоновны, а вы, барышня, в чужом доме за девками крепостными доглядываете.

Ах ты мелкая змея! Но ты права, необходимо этим заняться. Из долгих, порой утомительных бесед с моей юной хозяйкой и немногословным Мартыном Лукичом я успела узнать, что вдова в этом мире и времени ничего не наследует после смерти супруга и все отходит детям, и будь у моих родителей сыновья, мне и сестре досталась бы какая-то очень ничтожная доля. Но у моих родителей не было сыновей.

Как подобраться к имению, я не знала. Был шанс, что отец вовсе лишил меня наследства, а матери как раз все и завещал, но я не могла это выяснить, находясь в Лукищево. Нужно было ехать в Ленберг, в столицу, тратить несколько дней, и я отложила поездку на месяц – дольше тянуть не получится, если я хочу что-то выяснить, мне нужно сделать это до того, как живот станет мешать мне быстро и долго ходить. И лучше будет, если к моей поездке запустят железную дорогу, а все к этому уверенно шло.

Несколько раз Софья мне намекала, что с матерью стоит попробовать примириться, поскольку тогда у меня будет больше шансов добраться до документов. Я кивала, соглашаясь, но Софья не знала, что я слегка потрепала мать, и сильнее меня беспокоило, что княгиня вдруг решит, что в моих услугах более не нуждается, и мне придется искать новое место. Но пока, несмотря на регулярные разговоры, дальше настойчивых и, бесспорно, от души, добрых советов дело не шло.

Я признавала правоту Софьи – я, не зная всего, сорвалась, катастрофически поспешила, но я не искала оправданий и не ругала себя за день, когда я перешагнула черту. Речь шла о моем ребенке, и я, не задумываясь, оттаскала бы мать за космы еще не один раз, и черт с ним, с наследством. Если оно мне принадлежит, я найду способ его вернуть, но никто не имеет права поднимать руку на мою дочь. Никто.

Софья была не в духе для ежедневной прогулки, поэтому я, обстоятельно проверив, как идут дела с уборкой, и пропесочив девок для профилактики, забрала Анну и пошла гулять с ней сама.

Я понимала правоту Софьи не только в том, что мне следовало бы попытаться отыграть назад в отношениях с матерью – исключительно ради дела. Я понимала княгиню в ее любви к деревне – нельзя оставаться равнодушным к спокойной, пахнущей разнотравьем красоте, налитым лугам, зеленым темным лесам, откуда девки приносили сочные ягоды, быстрой холодной реке. Нельзя не влюбиться раз и навсегда в россыпи звезд над головой ночью, в свежий ветер, в бледное росистое утро, и даже строительство железной дороги вдохновляло меня не меньше, чем все остальное – а быть может, и больше.

Я застала десятилетие удивительного баланса – природа еще жива, прогресс уже наступил. Миг в истории человечества, отмеченный историками в календарях. Как быстро человек поймет, на что он способен, какие варварства он может творить безнаказанно, и выкосит луга, выкорчует леса, перекроет плотинами реки, потравит моря, осушит болота, разроет недра в поисках сиюминутной наживы, и небо затянется вечными серыми тучами, прозрачный свежий туман сменит удушливый смог, и капли росы превратятся в ядовитые клейма на листьях.

К железной дороге, на пригорок, откуда все было видно как на ладони, мы с Аннушкой и ходили, когда гуляли одни. Анна вспоминала, как мы жили с ее отцом – это было прелюбопытно, я поддакивала и поощряла ее рассказы, и узнавала от нее многое, не напирая и не требуя.

Мы жили в отличной квартире с прислугой, имели собственный выезд. Друзей у Аннушки не водилось, зато у нее было столько игрушек и даже живых лошадок, и папенька брал ее кататься в седле. Вечерами в доме собиралось много людей, и это было шумно и скучно – я покивала: малышку, конечно же, отправляли с нянькой в комнату и гомоном мешали ей спать. Гости ели и пили, пели, веселились и танцевали, а иногда папенька был невозможно веселый, дарил мне украшения, а я разрешала Аннушке их примерять и учила ее танцам. Где те украшения, с досадой думала я, пропуская хныканье по поводу танцев мимо ушей. Прости, солнышко, но с этим мы лучше обратимся к ее сиятельству…

С мужем я жила как сыр в масле каталась. Балы, драгоценности, приемы, экипажи. Все это, как я понимала, мне обеспечивали втайне от начальства и за казенный счет. Растрата обнаружилась, как и двоеженство, мой ненастоящий муж отправился по этапу, его супруга – уж даже не знаю, может, обрадовалась такому исходу для изменника, а я сижу у разбитого корыта и не унываю. У меня ведь есть дочь.

Я готовила Анну к предстоящей поездке в столицу и рассказывала все, что знала о железной дороге, о паровозах. Рассказывала, как мерно стучат колеса и стелется по земле дым, а за окном мелькают деревеньки, поля, холмы, и жизнь кажется удивительной и прекрасной, пока ты едешь куда-то далеко-далеко…

Как же здорово, что ребенок не задает глупых вопросов, откуда мне это известно, черт возьми.

– Мы поедем! – восторженно кричала Аннушка и кружилась с охапкой сорванных по пути цветов.

До того, как мы поселились в Лукищево, она и не знала, что такое – собирать цветы и вить венки, но я охотно дозволяла Ефимии отводить Анну к крестьянским детям. Только на княжеский двор, не дальше, не в деревню, ребенку нужно общение со сверстниками, нужны игры и социализация, и хотя Софья однажды не слишком довольно заметила, не пожалею ли я, что разрешаю дочери носиться с крепостными детишками, я ответила – нет, не существует ничего страшного, чему бы мою дочь могли научить другие дети. Взрослые научат ее гораздо более скверным вещам.

– Вон свистун едет, оглоед, – остановившись, очень серьезно, как взрослая, заметила Аннушка, указывая в сторону перелеска, и я обескураженно почесала висок. Анна все-таки наберет лексикон, который дворянке не подобает. – Мама, мама! Бежим от него, бежим!..