Нелюбушка

Глава девятнадцатая

Стар и млад пялились на огонь, доказывая, что бесконечно можно смотреть на три вещи.

Я заметила Аркашку и не особо удивилась, почему бы и нет, полно крестьян из Лукищева-Поречного, что бы и Аркашке не принять участие в веселье, если наказания не последует. И я подумала, что Настя назвала Аркашку мужиком, а что я знаю о нем, он может быть и внебрачным сыном какой-нибудь крепостной, и отпущенным когда-то давно на волю – моим же мужем или его родителями.

Я встала, подобрала юбку и, свободной рукой отстраняя застывших с открытыми ртами мужиков и баб, направилась к избам. Они занимали меня больше, чем дом, в них крылась тайна. Быть может, тайна всего пожара, и если это так, мне нужно быть невероятно осторожной. Любой из тех, кто сейчас отскакивает, лебезя, стоит мне потребовать освободить дорогу, мог поджечь и барский дом, и избы.

Три избы и господский дом. Одна изба вся залита, но сгодится, она и до пожара была немногим лучше; две другие сгорят до основания, мое родное гнездо постигнет та же участь. Я коснулась бумаг за шиворотом – что в них такого, зачем отец велел эти бумаги спасать, зачем старик Кирило отдал их мне, ведь мог отдать и барыне, сам сказал. Бумаги сгорели бы, а вместе с ними – секреты, но Кирило авторитет, повелел ломать сейф – приказ исполнили, среди крестьян матери дед самый старый, к тому же мужчина, в этот век его пол и возраст значат довольно много.

Есть ли разница, кто получил бумаги, я или мать?

Вскрикнула женщина, после секунды молчания все тревожно заголосили, и я, выругавшись, обернулась, хотя до намеченной цели – уцелевшей избы – мне оставалось метров десять, и я уже ощущала жар. Должна бы учуять и какой-то запах кроме пали, возможно, керосин или масло, но огонь мог уничтожить и эти следы.

– Матушка! Матушка! Где матушка? Что вы стоите, матушка где моя?

Сестра выбежала на давно опустевший пятачок перед господским домом – туда летели пепел и головешки, там разило удушливым дымом и жжеными тряпками, но барышню никто не подумал оттаскивать. Надежда душераздирающе вопила, с каждым словом поддаваясь все большей панике, накручивала себя, и руки ее были в опасной близости от висков, того и жди начнет драть себе космы.

Я опять чертыхнулась сквозь зубы и быстро пошла к ней.

Сестра нашлась, загадка ясней не стала. Одета она по-простому, не по-домашнему, но так, как могла бы каждый день наряжаться княгиня Софья, не будь она так богата. Волосы собраны и подколоты, но растрепаны, и пока я шла, ловила себя на мысли, что оцениваю беспорядок платья сестры. Мне не было никакого дела до того, как и с кем она проводит вечера, но, наверное, стоило над этим задуматься.

– Любушка! – Надежда увидела меня, повернулась, прижала руки к груди. Жест насквозь фальшивый, наигранный, но вся дворянская манерность – сплошная фальшь. – Любушка, где матушка? Не молчи!

Однако для нее не новость меня здесь застать, а для меня не должен быть новостью ее разбитый, уже посиневший нос. Я видела Надежду мельком пару раз, и мне было не до того, чтобы ее рассматривать, но ее лицо точно не было обезображено.

То ли сестра упала, то ли мать в припадке гнева избила ее, сломав аккуратный носик. Увы, медицина помочь не в силах, а Настя? А Настя, скорее всего, была уже крепостной княгини Убей-Муха, и если Надежда в отчаянии и послала кого за ней, ответ Софьи был «нет». Почему? Да черт ее знает, в конце концов, и если спросить, она запросто не ответит.

– Кто это сделал? – крикнула я, и дворня подобралась, окружила нас за мгновение так, что удрать теперь не могли ни я, ни Надежда. – Кто это с тобой сделал?

Надежда подскочила ко мне, схватила за руки. В глазах ее был невыразимый испуг.

– Где матушка, Любушка? Матушку спасли?

Я закусила губу. А я легко отделалась, могла бы и окриветь, попади мать тогда чуть выше.

– Ее никто не видел. Где ты была? Кто это сделал с тобой?

Надежда выпустила меня, опустила голову и зарыдала. Бабы перешептывались, мужики предпочитали молчать, я бросила взгляд на Кирилу – он ухмылялся. Старик не так прост… да все они не просты, от древней старухи до вон того пацаненка, который явно удрал от старшей сестры лет семи и приплясывает бесштанный.

– Так, барышня, почитай, барыня ее избила… а когда это было? – Маланька пробралась мне под правый бок и угодливо смотрела снизу вверх, хотя была меня на полголовы выше. – А вот опосля как Настю барин купил.

– Скажешь – барин! – насмешливо прокричал кто-то из толпы. – Ахрономь то был княжеский. Ни слова по-нашему не разумеет, с управляющим княжеским приезжал. Вот зачем ему Настя?

– Тю, дурной! – крякнул здоровенный мужик, выступая под падающий от огня свет, и я его узнала. Садовник Софьи, один из. – Да кто агроному девку продаст без мужика и без земли? То-то. Барыня наша ее купила, ее сиятельство, значит.

– А я и говорю! – согласилась Маланька. – Как ее сиятельство Настю-то купили, барыня наша барышню кликнула, принялась на нее кричать, а барышня-то вскинулась, а…

– Замолчи! – сквозь слезы взвизгнула Надежда. – Замолчи, не смей даже упоминать о моей матери, ты, баба грязная!

Обезображенное, распухшее от слез лицо перекосилось, губы прыгали. Я жестом поманила стоявшую ко мне ближе всех молодую грудастую девку и приказала ей принести воды.

– Нет, Маланья, говори! Что дальше было?

– А дальше, барышня, – гордо подбоченилась Маланька, польщенная таким количеством слушателей. Нечасто ей внимали крестьяне из нескольких деревень и одна барышня. – Барыня веер схватила, тот, помните, коий барин покойный ей из города привез, и как барышню хлестнет! А веер возьми да переломись. А барыня… нет, барышня, стойте, уж я скажу, мне барышня Любовь Платоновна – как и вы госпожа, а как она старшая, так и больше! Барыня поднос цоп со стола, я аж в дверях-то застыла, все с подноса попадало, побилось, а барыня подносом барышню и ударила. Кровь, крики, я с перепугу не знала куда бежать, у княгини, говорят, живет знахарка, так я к Агапке, она с той старухой на короткой ноге, а она…

Я отмахнулась, понимая, что дальнейшие подробности лишние, взяла у подоспевшей девки глиняную кружку с водой и сунула зареванной сестре. Руки у Надежды дрожали, она мотала головой, я прикрикнула, и только тогда она стала пить, глотая вместе с водой и слезы.

Платье ее было пыльным, и вода, проливаясь, рисовала на светлых рукавах темные пятна. В темноте они выглядели как кровь – зловеще.

– Пойдем, – скомандовала я, пока сестра опять не ударилась в истерику. – А вы все, где что уже прогорело, еще раз осмотрите! Все избы, а в барский дом пока не суйтесь. Отведи нас куда-нибудь, – попросила я девку, и она растерянно пробормотала:

– Так моя-то изба, барышня, поди, далече… Я лукищевская.

Я махнула рукой и выбросила из головы все понятия о личном пространстве. В этой деревне я имею право зайти в любой попавшийся дом.

Но в первой избе у колыбели сидела сонная девчонка, и я закрыла с порога дверь. Во второй избе было пусто, не считая теленка, который почему-то скучал в сенях. Впрочем, вот это точно дело хозяев.

Я села, Надежда осталась стоять. Ее колотило, а я была спокойна. Пропала мать? Найдется, как и сестра нашлась, когда ее, похоже, все уже похоронили. Или не найдется, потому что дед Кирило пристукнул ее, когда она вмешалась во взлом сейфа. Или ее затолкали в подвал, где она и задохнулась. Но если крестьяне к поджогу непричастны, то они действительно залезли в каждый угол – да хотя бы своровать все, чью утрату можно после списать на огонь.

Крестьяне могли поквитаться с барыней, но пощадить ее младшую дочь. Маланька говорила, что мать была наверху, а сестра где-то шлялась, могу ли я верить ее словам?

– Сядь! – рявкнула я, Надежда надула губы, готовясь снова зареветь. Новая я ей не нравилась, но мне было недосуг разводить перед ней церемонии. – Сядь, или пусть я беременная, но встану и надаю тебе по щекам, как мать тебя не лупила.

Я обняла руками живот и подумала, что ни разу не озадачилась выбором имени для сына. Анатолий, вдруг мелькнуло в голове, и в тот же самый миг малыш ласково толкнул меня ножкой.

– Да-а? – негромко протянула я, поглаживая живот. – Ну хорошо. Если тебе нравится.

Надежда осела на скамью кулем, моя блаженная глупенькая улыбка напугала ее сильнее возможной гибели матери.

– А теперь отвечай, где ты была, – вальяжно велела я, обняв живот. Я бы прикрыла от удовольствия глаза, но не хотела выпускать Надежду из виду. Придет время, я начну наслаждаться материнством без ограничений и без оглядок на людей.

– На реку ходила, – помолчав, отозвалась Наденька. – Лицо мыла. Говорят, Водобог исцеляет.

Слухи о чудесном преображении Насти до Соколино уже дошли? Бесспорно, и все знали, чему я была свидетелем, лишь пожар помешал бабам вытрясти из меня весь спектакль. По меркам этого мира исцеление не считается чудом, но явно случается не каждый день.

А Надежда мне врет в глаза. Платье мятое, но сухое, если не считать пятен от пролитой воды, какая, к черту, река.

– А еще где была? Тебя не видали.

– В колокольне.

– И матушка отпустила тебя? – ухмыльнулась я. – Ой, лжешь.

– Она наверху была, а я спать пошла. Ей сказала, что спать, – тихо проговорила сестра. – Я столько дней на реку хожу, – она неприязненно посмотрела на меня, закусив губу, задержала взгляд на моем животе. – Грешная, вот Хранящие и не помогают.

Она сидела в полуметре от меня, и несмотря на живот мне удалось податься вперед. Я взяла ее за подбородок и пристально осмотрела, в свете лучины особо не разглядишь, но свет не нужен. Нос сломан, но заживет и будет самым обычным, Насте пришлось в сотни раз хуже и больней.

– Ничего, с лица воду не пить, – утешила я ее с откровенным смешком.

Сестра открыла рот, но вспомнила, что ее всегда найдется кому лупить, и возражать не стала. Моя жестокость еще не дошла до пределов, но я была бы добрей к Надежде, реши она говорить.

– Рассказывай, что еще произошло. Говори, иначе у баб спрошу, бабы все знают. – Сидеть мне, наклонившись, было сложно, я оглянулась назад, прикинула, что вполне могу опереться спиной на печь… хорошо! – За что мать тебя избила?

Я все-таки прикрыла глаза, но сквозь ресницы посматривала, в любой момент готовая к обороне. Наденька-Наденька, сельская барышня, что же ты такая каверзная.

– Думала, что я с Евгением уехала.

Евгений уехал – право, логично, но непонятно, что это мне дает. Реакция матери предсказуема: избить дочь, потому что она могла сбежать из дома, совсем как это сделала я. Да, не сбежала. Но хотела же наверняка.

– Матушка ему от дома отказала, – продолжала Надежда сипло, она опять настроилась реветь в три ручья. – Сказала, что замуж меня за него не выдаст и принимать его больше не будет. Мы с ним в роще потом увиделись, попрощались…

– Он тебя с собой звал?

Черт меня тянул за язык, но разве знаешь, что вызовет слезы у людей? Надежда согнулась в три погибели, зажимая рот, чтобы не слышно было всхлипов, и сидела так, скорчившись, как древняя бабка. Я вздохнула, поднялась, получив пинок от малыша – спать мешаю, и прошла по избе в поисках воды. Деревянную кружку, безмерно грязную, я нашла сразу, а потом открылась дверь, зашла молодуха с хитрым лицом, забрала у меня кружку, сунула ее куда-то – я не смогла рассмотреть в темном углу, подала мне полную и неслышно вышла.

Да я обе руки дам на отсечение, что половина собравшихся баб торчит под окнами и ловит каждое слово, будто их собственная судьба тут решается. Впрочем, пускай, мне от их сплетен ни жарко ни холодно.

Сестра выпила воды, немного успокоилась, стыдливо начала икать. Я стояла у нее над душой, ожидая признаний, и желание вырвать кружку и настучать Надежде по голове было велико, ох, велико.

– Да если бы звал, Любушка, – выдавила она, смотря на опустевшее дно кружки. – Попрощался и был таков. А матушка обвинила, что я ему самое ценное отдала, вот он меня и бросил. Я ей – да как вы, маменька, обо мне могли так подумать, а она… а… а…

– Нет, стой, хватит реветь, сделанного не воротишь, – прошипела я, отобрала кружку и прикинула – подойдет для самообороны, хотя ей легко и голову проломить. – Хватит, хватит. Значит, мать тебя избила за то, что ты пошла по моим стопам. Ты не пошла, не реви только, но ей без разницы. Она редкая тварь, ей и так дерьмово, и так дерьмово. Как ты ни повернись, все равно будешь бита.

Я поражала свою сестру, и мне это нравилось.

– Ты стала такая, Любушка… – упрекнула она.

Какая есть, пожала я плечами, не вдаваясь в детали. Что-то у моей здешней матери есть общее с моей настоящей матерью – те же замашки, те же амбиции на пустом месте. Моя мать не била меня, но потому, что ее осудили бы, все-таки я была инвалидом, а «что люди скажут» мать учитывала всегда.

Ненависть мне была знакома без битья. Невысказанная, вперемешку с ненавистью и жалостью к самой себе. Не получилась дочь, как пирог, подгорела, и так хочется со всей силы шмякнуть его о пол, останавливает лишь то, что отмывать самой придется. Как там вещают инфоцыгане-психологи? Не держите эмоции, дайте им выход? Ну да, ну да, ведь продать людям индульгенцию на признание собственного бессилия проще, чем объяснить, что такое подлинная неудача.

У моей матери в этом мире дочери тоже не задались.

– Что теперь со мной будет, Любушка? – прошептала сестра, и ее всхлип потонул в гомоне с улицы. Я расслышала голос мужика – «барышни в избу Степанидки зашли», а затем распахнулась дверь, и я прикрыла собой зареванную сестру от настороженных взглядов Федьки и незнакомого мне дюжего парня.

– Барышня, барыня нашлась, – придушенно прохрипел Федька, пуча глаза. – Идем, барышня.

Я оглянулась на Надежду, она сжалась и замотала головой, даже вцепилась руками в скамью. «Барыня нашлась» – мать прибежала и воет на пепелище, а Наденька боится опять схлопотать по щам?

– Ничего, изб полно, без крыши не останетесь, – легкомысленно пообещала я сестре и вышла за мужиками. Как бы то ни было, но им обеим вековать в покинутой крестьянской избе.

Штиль рисовал фантастические картины – над черными руинами поднимались снопы мелких искр и гасли, будто гномы пускали фейерверк. От горячего воздуха трепыхались обгоревшие занавески в крайней комнате холопской половины, стена беззубо скалилась провалами окон, и мужики волокли баграми тлеющие бревна, поливали их водой и оттаскивали подальше.

Где шастала мать? Где угодно, если сестра бродила в окрестностях. Кто поджег барский дом – Наденька, мать или кто-то из наших крестьян? Сгоревший дом влияет на выплаты банку и залог? А избы?

Я провела рукой по груди, и бумаги приятно хрустнули, потом опустила ладонь на живот. Толенька и Аннушка, мои сокровища, ваша мама здесь все перекопает от и до, но вы будете жить в довольстве и любви. И если кто-то…

Я дошла до сгоревших изб. Бабы все так же наблюдали издалека, мужики были в первых рядах, в гуще событий, они облепили одну избу как мухи вонючую дрянь, показывали на что-то, переговаривались. Матери не было видно, я замедлила шаг и как могла глубже потянула воздух. Горелым мясом воняло бы так, что ни у кого не осталось сомнений.

– Сюда, барыня, – мрачно позвал дед Кирило, и наступила тишина такая, что я слышала треск догорающих бревен и собственные шаги.

Все как могли залили водой, я ступала в горячие лужи, и каждый шаг отдавался чавканьем, словно я шла по болоту.

– В подполе, барыня, – дед Кирило неотступно шлепал за мной и подсказывал с невиданным доселе почтением, и «барыня» – понятно почему. – Осторожно, барыня, пусть вас Фомка да Фимка под ручки поддержат, не ровен час, оступитесь.

Я делала столько предположений, одно оказалось в самую точку. Я стояла почти на краю зияющего проема, и света факелов хватало разглядеть нелепо лежащее тело.

Но я не собиралась спускаться, нет.

– Достаньте, – приказала я. – Вы двое.

– Да, может, жива еще! – услышала я и обернулась к деду Кириле:

– Зачем полезли в подпол?

– А как, барыня? – он услужливо кланялся, руки складывал, бороду потирал, но был доволен, даже счастлив. – Дом-то брошенный, а поди там много чего! Теперь-то горелый, ничейный!

Лет через пять, вряд ли раньше, до меня начнет доходить, какими извилистыми путями бродит логика что у господ, что у крестьян. Брошенный дом все еще значит «чужой», но дом уничтоженный – уже общий, и можно от души мародерствовать, вот зачем все собрались.

Любое действие, отличное от тех, что крестьяне выполняли каждый день, вызывало у них желание поучаствовать. Посмотрев, с каким рвением мужики кинулись вытаскивать из подпола тело матери, я ушла, вернулась к Макару, вещам и лошадкам. Голос невидимого Аркашки разносился в ночи – на правах вольного он с превеликим удовольствием командовал.

Я не эксперт-криминалист, улики уничтожены огнем и десятками ног. Я не судмедэксперт, мать умерла, но когда, как и что стало причиной смерти?

– Мне теперь хоронить ее, да, Макар? – жалобно ужаснулась я. Он принялся объяснять, я слушала краем уха, кивая и убедительно притворяясь, что вся внимание.

Я и не следователь, мне невдомек, как делаются верные выводы. Мои крестьяне не стали бы так топорно прятать тело, зная, что кто-нибудь полезет искать уцелевшую утварь, они подыскали бы другое место. Да хоть барский дом, где не один подпол.

Как мать выманили в избу? Как убили? Не то чтобы мне важно это знать. Кто выманил и кто убил?

Мужики вынесли на плечах что-то светлое и скульптурное. Тело уже начало коченеть и осталось в неестественной, скрюченной позе, мертвая барыня пугала баб – они с визгом разбежались.

В какой-то книге давным-давно я прочитала, что трупное окоченение наступает быстрее, если смерть вызвана травмой, а воздух сухой и жаркий. На что сейчас мне списать застывшие, по-клоунски раскинутые руки, поджатые ноги и вывернутую, но явно не сломанную шею?

– Страсть какая! – пробасил мне вслед Макар.

На матери было домашнее платье, такое же, как на сестре. То ли пыль, то ли труха засыпали ее, и вода, которой мужики проливали избу, просочилась сквозь щели в подпол, превратив белое одеяние – почти саван – в пятнистое окровавленное тряпье.