Нарисую себе счастье

Глава 9. Туманные перспективы

Завтракать Казимир предпочел в постели. Снова был мрачен и молчалив, знать, спал дурно, и мне никак не удавалось его развеселить. Тогда я решила съездить домой, раз уж Хозяин с барского плеча позволил мне пользоваться бричкой, но не успела, потому что в дом прибыли гости. Сразу двое.

Один был высокий, плечистый, с русыми кудрями и широкой улыбкой — явный уроженец Юга. Другой — длинный, изящный и немного грустный, с темными, чуть раскосыми глазами. Северянин, видимо. И оба желали видеть Казимира. Очевидно, гостей раньше принимала Ольга, поэтому Устина с дочерью своей Просей заметались, как курицы, которым отрубили голову, не понимая, можно ли им беспокоить хозяина, коли доктор велел тому отдыхать, или мэтра Пиляева лучше не слушать теперь вовсе. Каюсь, последнюю мысль, кажется, я вчера женщинам в голову вложила.

Пришлось прийти им на помощь.

— Дражайшие господа, я Маруш, помощник Казимира Федотовича. Можно сказать, его правая рука, — выкатилась я навстречу молодым мужчинам. — Все, что вы имеете ему сказать, я передам Хозяину.

— Казимир — левша, — фыркнул кудрявый.

— Миленький какой помощник у Долохова, — заметил, прищурившись, темноглазый. — Вот только слишком молод.

Мне он не понравился с первого взгляда. Северяне эти такие противные!

— В самый раз, — буркнула я, краснея. — Возраст — дело наживное.

Или он что-то другое в виду имел?

— Доктор Синегорский, — наконец, догадался представиться темноглазый.

— Доктор Озеров, — прищелкнул каблуками кудрявый. — Нам Марк Пиляев прислал весточку, что господину Долохову нужна врачебная помощь.

Я скептически оглядела мэтров — ой, какие молоденькие! Не мог Пиляев прислать кого-то более опытного? Но что есть, то есть, лекари нам сейчас очень нужны.

— Проходите, пожалуйста. Я доложу Казимиру Федотовичу.

Лекари переглянулись насмешливо и принялись разуваться. Оба были в галошах поверх красивых лаковых ботинок. Экие франты, ты подумай!

— Устя, не признала, что ли? — спросил громко Озеров. — Что, и чаю не нальешь?

— Признала, конечно, признала, Данила Святогорович, как не признать. Уж и чаю налью, и ватрушек горячих подам.

Вот как? Мне она ватрушки не предлагала. Чаю, правда, налила. Но в простую чашку, не гостевую. Спрашивается, чего сразу-то не пустила, если узнала гостя?

Я еще немного поглазела на мужчин, а потом быстро поднялась по лестнице. Казимир Федотович стоял у окна босой и в одном лишь халате, засунув руки в карманы.

— Ольга вернулась? — спросил он, не оборачиваясь.

— Лекари по вашу душу приехали. Озеров и еще один, с Севера.

— Синегорский.

— Да, он самый. Будут вас мучить, микстурами пичкать и клистирную трубку вставят.

Глухой смешок стал мне наградой за дерзость.

— Помоги мне лечь, Маруш. Страдать так страдать. Эти не отвяжутся.

— Старые знакомцы? — хмыкнула я, поправляя подушки, на которых Казимир Федотович разлегся с самым небрежным видом. Я невольно заметила ужасно волосатую лодыжку и отвернулась смущенно. Кажется, это зрелище не для девичьих глаз!

— Озерова с младенчества знаю. Матушки наши дружили. Второй не так давно с Севера в Буйск переехал, хороший лекарь, очень его хвалят. Они на двух сестрах женаты, поэтому вдвоем и ходят теперь.

— Так, значит, всяческие почести им оказывать?

— Однозначно. Князь Озеров — владелец песчаного карьера, между прочим. И мой самый щедрый заказчик.

Я чуть не хлопнула себя по лбу: точно же, князь! Вот откуда мне фамилия кудрявого лекаря знакомой показалась! Только в голову разве могло прийти, что его сын — лекарь? Ежели у нас княжичи людей лечить вздумают, то что дальше будет? Княгини, верно, прачками работать станут? Впрочем, вряд ли сам Озеров людей лечит. Потому с помощником и ходит, чтобы руки не пачкать. Только я хотела по этому поводу снасмешничать, как Казимир добавил:

— А Синегорский тоже княжич, кстати. Только северный.

Я рот сразу и захлопнула. Верно говорят: промолчи вовремя — умнее покажешься. Надобно мне об этом вспоминать почаще.

Господа пили чай в гостиной и тихо о чем-то беседовали. Увидев меня, заулыбались и жестом пригласили присоединиться. Ну уж нет, кто я и кто эти важные княжичи? Как бы не оскорбить их хрупкое достоинство неуместным поведением.

— Казимир Федотович вас ожидает, — торжественно объявила я.

— Подождет, — махнул ватрушкой Синегорский. — Раз доселе не преставился, то еще полчаса потерпит. Чай славный у вас. Где покупаете?

Я сначала хотела возмутиться на это его “подождет”, потом вспомнила, что буквально минуту назад пообещала себе поменьше раскрывать рот, и только зубами скрипнула.

— Не ведаю. Спросите у Усти.

— Так спрашивал. Она сказала, что всегда Ольга такими деликатными покупками заведовала. А теперь, стало быть, некому.

— Ну почему некому, — вздохнула я. — Есть кому. Я буду заниматься, значит.

Лекари весело переглянулись и кивнули. Озеров почему-то сказал:

— Ты прав был. Я проспорил. Будет тебе новый инструмент.

— Так дело же ясное, уж поверь. Я тебя опытнее буду.

Не поняла я, о чем они, ну и не нужно, значит. Ерунду какую-то обсуждают, пока Хозяин там сверху без сил лежит, что за люди, право слово! Кто им патент вообще выдал? Хотя о чем я, знамо дело, сам князь Озеров и выписал. А что, хорошо в такой семье родиться. Никаких проблем ни с работою, ни с деньгами.

Встала возле дверей, с укоризною провожая каждый кусок ватрушки, исчезающий во рту ненасытных княжичей, и вздыхала до тех пор, пока Синегорский раздраженно не звякнул чашкой.

— Маруш, тебя когда-нибудь пороли?

— Не доводилось.

— А зря. Надо бы. До чего ж ты противный!

— Оставь его, — фыркнул Озеров. — Он за Казимира волнуется.

И почему-то мне подмигнул. Вот ведь чудные люди!

Как бы то ни было, своего я добилась. Лекари отставили чашки и поднялись. Я поплелась за ними следом, но дверь захлопнулась перед моим носом.

— И не вздумай подслушивать!

Я попыталась заглянуть в замочную скважину и едва успела отпрянуть, когда Синегорский выглянул в коридор.

— Кому сказано? Вон пошел.

Обидевшись, я спустилась в гостиную и утащила с блюда теплую еще ватрушку. Села на окно, ногами болтая и вздыхая. Не доверяют. И кому? Мне! Да я… да я на все готова, чтобы Хозяину лучше стало! И вовсе даже не из-за денег. А просто мы с ним подружились уже. И пусть он меня дюже старше, в отцы, верно, годится. Разве для настоящей дружбы это препятствие?

***

Спустились лекари не скоро, и лица их были сердиты. Сели на диван, молча налили себе чаю. Ухватили по ватрушке. Я испуганно глядела на них и молчала. Вопросы задавать как-то расхотелось. А ведь видела, как Долохову стало дурно на карьере! И все равно не верила!

— В общем, так, Маруш, — вздохнув, заговорил Синегорский. — Марк прав был. Дела поганые. Казимир сказал, чтобы мы от тебя ничего не скрывали, мы и не будем. Если он себя побережет, то протянет до будущего лета, а то и до осени. А если нет, то любой приступ может стать последним.

— Волноваться ему совсем нельзя, — добавил Озеров. — И непременно пить укрепляющие отвары. Каждый день. Будь тут Ольга, она бы проследила. Но теперь придется тебе. Ты вроде ответственный.

— Я прослежу, — гулко сглотнула я. — А что, совсем ничего сделать нельзя? Вы же лекари! Целители!

— Но не волшебники, — пожал плечами Озеров.

Синегорский опустил глаза и кинул в остывший чай еще два куска сахара.

— Значит, есть способ, — тихо сказала я. — Вижу же, что есть!

— Операция, — не поднимая глаз, сказал Синегорский. — Но…

— Но?

— Мы ее никогда не делали. И Марк тоже. На Юге такое не практикуется.

— Значит, нужно привезти целителя с Севера! — воскликнула я.

— Шансов все равно немного. Мы, возможно, и сами могли бы… В шесть-то рук. Чай не дураки и Университет все закончили. Но видишь ли, он ведь может умереть прямо во время операции.

— Как будто он без нее не умрет! — поджала губы я. — Сколько процентов на благоприятный исход даете?

— Десять… пятнадцать, если Марк поможет, — поднял темные глаза княжич. Второй лекарь кивнул молча.

— Ноль против пятнадцати, — протянула я. — Дайте-ка подумать, что лучше?..

— Не согласится Казимир, — сумрачно вздохнул Озеров. — Марк ему уже несколько раз предлагал. Если б раньше согласился, то шансов было бы больше.

Я сникла. Да, Долохов упрям, и его можно понять. Я бы, наверное, тоже не согласилась. Страшно это — когда тебя заживо режут. Да еще сердце, наверное, достают.

— А что делать-то нужно? — тихо спросила у невеселых докторов.

— Вскрыть грудную клетку и поглядеть, где там дырка. Если получится — зарастить. Мы — хорошие целители, сильные. Возможно…

Он снова замолчал, а я налила себе чаю и села рядом.

— Еще способы есть? Если лекарь всегда рядом будет, то что?

— Как минимум, купирует очередной приступ. Но сердце может и во сне остановиться, и, простите, в уборной. Рано или поздно оно не выдержит.

— А Ольга знает? Ольге сказали? — спохватилась я.

— Нет. Казимир просил раньше времени ее не тревожить. Тем более сейчас.

Я кивнула: это было справедливо. От Ольги больше шуму будет, чем проку. Прилетит, начнет командовать, суетиться. Казимир разозлится, будет орать… и помрет еще до лета. Нет, не стоит сестре говорить пока. К тому же она наслаждается супружеством. Пусть мэтр Пиляев с ней дело имеет, а не я.

— Вот что, Маруш, я тебе оставлю рецепты. Съездишь в город, в аптеку. Как отвары делать, знаешь? Не кипятить, а на водяной бане.

— Знаю, матушке так и делал.

— Чудно. Завтра кто-нибудь из нас приедет. Если получится… поговори с ним про операцию еще раз, ладно?

Я только губы скривила. Как же, так меня Хозяин и послушал!

Лекари ушли. Устина, снова вздыхая, убрала со стола и напомнила про обещанного кролика. Я проведала Казимира — он спал. Точно спал, грудь мерно вдымалась и борода подрагивала. Не стала его тревожить, ушла в кабинет. Взяла из стола бумагу и карандаши и принялась рисовать новые узоры. Хотелось чего-то яркого, чтобы с позолотой. И без огурцов. От нечего делать нарисовала осенний лес. И маки на синем. И, подумав немного, вензеля “М и О”. Будет Пиляевым в подарок фамильный сервиз. Красиво же!

К вечеру Казимир зашел в кабинет. Выглядел он обыкновенно, почти даже не бледно, и нестерпимо пах табаком.

— Или вы курить бросаете, или я домой уезжаю, — спокойно сообщила я. — Мне следить за вами велели, а что толку от мальчишки, если вы сами себя в гроб загоняете? Потом с меня ведь спросят.

— Напугал гадюку голой задницей, — хмыкнул Долохов. — Покажи, что нарисовал?

И сгреб своей кривой ручищей мои эскизы. А ведь и в самом деле — левша. Как я раньше не заметила?

— Неплохо, — спустя какое-то время вынес он приговор. — Лес прямо очень неплохо. Я такого раньше не видел. А это что?

— Вензеля, — буркнула я нехотя. — Для Марка и Ольги. Именной сервиз. Ни у кого такого больше не будет.

— Мысль любопытная, только перебьются. Шиш им, а не подарки. Что еще есть? О, а это зачем?

— Ну вы стекло цветное хотели, а что из него, стаканы и графины делать?

— Бутылки. Для вина дорогого. У меня и заказчики есть. Гальянов хотел игристое в цветном стекле продавать.

— Ну вот и кубки к бутылке приложите, как бы в подарок. Бокалы хороши тонким стеклом и изяществом, а кубки — они роскошные. И звенят. Можно золотые ободки сделать, будет броско.

— Броско… — пробормотал Казимир, почесав нос. — Броско — это хорошо. На Юге любят все блестящее и увесистое. Но тут, видишь ли, проблема: ножку такую сделать сложно. На чашу пуансон выточить не проблема. И матрицу тоже. А ножку нужно отдельно штамповать. Или отливать.

— Так сделайте отдельно, — пожала я плечами. — И приляпайте. Лишнее потом уберете. Вы же маг в конце концов.

— Как у тебя все просто!

— А какой смысл усложнять?

Впервые за сегодняшний день я увидела на лице Казимира улыбку. Настоящую, искреннюю, светлую. Работа делает его счастливым. И это прекрасно.