Нарисую себе счастье

Глава 13. Флюиды

В кабинете тихо и темно. Зажигаю лампу, усаживаюсь в хозяйское кресло. Нагло закидываю ноги на стол и сама себе кажусь такой важной персоной! Воображаю себя Долоховым: владельцем заводов, богачом, уважаемым, солидным человеком. Уж я… а вот государю во дворец сервизы поставлять буду! И чтобы послам всяким дарили только мой фарфор! И что с того, что везти далеко и дорого? Приезжайте зимою на санях, так быстрее.

Да, конечно, мы будем участвовать в ежегодной выставке посуды на Излом Года. Уже рисуем зимние пейзажи на тарелках и чашках. И снегирей, и веточки морозные на кобальтовой глазури.

Благодарю, господа, за медаль! Такая честь, такая честь! Да, деньги кладите в этот сундук. Не нужно на счет в банке, хочу в руках сначала подержать.

Ах, вы из Икшара? Очень кувшины наши нравятся? Те, что с тюльпанами? Сколько штук желаете приобрести? Двести? Конечно, будет готово через два месяца…

Спустя несколько минут сладостных мечтаний я вдруг вспомнила, что Казимир совершенно точно не поедет на Зимнюю выставку. И до покупателей из Икшара, скорее всего, не доживет. Погрустнела, села нормально. Стол рукавом протерла. Зажгла светильники и придвинула к себе стопку корреспонденции. Хозяин еще утром просил ее рассортировать. Деловую — в одну сторону, личную — в другую, а непонятные или мерзкие письма, которые тоже приходили частенько. С угрозами или вымогательствами, мне Долохов давал их читать. Некоторые смешные, а какие-то даже жуткие. Впрочем, с пистолетом революционера мало что по устрашительности сравнится.

Повертев в руках очередной конверт (от госпожи Шанской, известной своей предприимчивостью дамой Большеграда, я засомневалась. Могла ли она иметь дела с Долоховым? Конечно, могла. И заказ тоже сделать могла на сервиз или что-то подобное. Так в деловую переписку откладывать, или все же заглянуть одним глазком? Не утерпела, справедливо рассудив, что конверт вскрыт и оставлен на столе, значит, ничего секретного в письме нет. Пробежалась по строкам, вздохнула, опустила лоб на скрещенные руки.

“Уважаемый Казимир Федотович, от лица своей дочери сообщаю, что сердце ее расположено к другому мужчине. Не желая сделать вас несчастным, мы отказываемся принять ваше, без сомнения, лестное предложение. Прошу не сердится на юную девушку. Уверена, что судьба предназначила вам более достойную партию”.

Отложу в личное. Или сожгу. Обидное письмо, унизительное. Между строк сквозит, что Шанские даже за деньги не желают отдавать дочь за Казимира. С одной стороны, оно и понятно: не красавец. Тому же Гальянову или революционеру Снежину уступает. Те молодые, высокие, стройные, с залихватскими усами, гордыми носами и высокими лбами. А что Казимир — в плечах широк, да ростом не вышел. Борода дурацкая, рука покалечена, в волосах уж седина. Глаза красивые, живые, да многие ли ему в глаза осмелятся смотреть?

Ну и не надо нам таких переборчивых невест. А если захотим остроты будним дням придать, так на то у нас Ольга имеется. Ее темперамента на всех хватит.

Конечно, знай Шанские о состоянии долоховского здоровья, примчались бы первые. Шутка ли — перспектива через полгода сделаться молодою вдовой? Но они не знали, и на том спасибо.

Я поглядела даты на конверте, нашла приписку, что ответ этот дан на письмо, отправленное еще в серпене (*августе, по-современному), и окончательно успокоилась. Если б Казимир был влюблен в юную Шанскую, я бы точно заметила. Никаких сердечных привязанностей к кому-то, кроме сестры и своей работы, Долохов не проявлял, а значит, нечего и вздыхать о несбывшемся.

***

— А что, Казимир к старости слаб глазами стал, да? Может, попросить ему очки выписать?

Я с растерянностью смотрела на Ольгу. Что этой женщине от меня нужно? Она меня пугает.

Завтрак прошел вполне мирно. Долохов и Пиляев не пытались друг друга убить. Доктор даже обещал провести медицинский осмотр и выволок беднягу Казимира на короткую прогулку. Сказал, что дождь не помешает. Мне сразу стало спокойнее – Хозяин в добрых руках. Все же Марку я доверяла, он хороший целитель.

Но вот беда, Ольга на прогулку с ними не пошла, а осталась со мной и стала задавать какие-то странные вопросы.

— К чему это вы, госпожа?

— Волосы у тебя красивые. Не жалко резать было? И лицо тонкое, и глаза, и руки совершенно не мужские. Откуда ты взялась такая странная, девочка?

Если бы прямо сейчас на меня рухнула крыша, а сервиз фарфоровый сам собой затанцевал, я испугалась бы меньше. Какая я ей девочка? Уже почти два месяца я — мальчик! Я привыкла говорить о себе в мужском роде, я широко шагала, громко сморкалась и порой ругалась непотребными словами. Еще немного — и я бы по малой нужде начала стоя ходить! Где она тут девочку увидела, в зеркале, что ли?

— Да вы что, Ольга Федотовна, ополоумели? Какая я вам девочка?

— Миленькая, — усмехнулась она и поглядела на меня хищным взглядом. Того и гляди портки потребует снять.

— Оскорбительно звучит, — выдавила из себя я, делая шаг назад. Вот же полоумная! И Казимир, как назло, не придет мне на помощь! Хотя это хорошо. Неизвестно, кому он поверит. А вот что он найдет под моими портками, вполне себе известно. Что ищет, то и найдет. То есть, не найдет. Тьфу, запуталась.

— Слушай, Маруш…

— Такого я от вас не ожидал, сударыня! — прохрипела я в панике. Что делать-то? Сбежать уже не выйдет, признаваться никак нельзя! Лучшая защита, как известно, нападение! — Домогаетесь до меня?

— Ч-что?

— А вот я ужо вашему супругу доложу, что вы меня раздеть пытались! Обзывали девкой, намеревались стянуть с меня портки, да? А я не такой, мне всего пятнадцать! Как вам не стыдно!

Небеса, что я несу? Дались мне эти портки! Под рубашкой, между прочим, тоже свидетельства имеются…

Ольга вдруг залилась веселым смехом. Я только бессильно сжимала кулаки, желая провалиться сквозь землю.

— Так портки не снимешь, да? — она откровенно надо мною насмехалась.

— Ни за что! — мотнула головой я. Подумала и добавила: — Будь вы хотя бы незамужней… А так — грех на душу не возьму.

К моему искреннему удивлению, безумный блеф сработал.

— Ладно… насильно раздевать не буду. Надеюсь, ты готова к последствиям, — но не успела я выдохнуть, как Ольга добавила злорадно: — Девицу, что проживает под одной крышей с одиноким холостяком, сама знаешь как называют. Что на Юге, что на Севере.

И поднялась, давая понять, что увлекательный наш разговор закончен.

В полном разброде мыслей я отправилась на кухню в надежде выпросить у Устины пирожок и заесть им неприятное послевкусие от едва не свершившегося разоблачения. Но увы, и там меня не ждали.

Ольгин кучер, что привез ее вчера, любезно ворковал с Просей. И то верно, парень он молодой, вполне видный. А Прося у нас девица бойкая, но честная. И еще с косою до пояса и лукавыми серыми глазками. Отчего бы им не поворковать? Тем более, что они хоть и сидели за одним столом, но по разные его стороны. Вроде бы ничего странного, но я-то сразу почуяла, что в воздухе витают флюиды любви.

Это все Ольга со своими брачными забавами их принесла в этот скучный дом.

Дождавшись возвращения Хозяина, я убедилась, что он румян и свеж. Спросила, нельзя ли мне съездить домой в Подлеску. Получила вполне ожидаемый ответ, что нельзя, только не в непогоду. Вот дождь кончится, тогда сколько угодно.

Выловила в коридоре Марка и пристала к нему:

— Казимир поправится? Ему ведь лучше?

— Врать я не умею, Маруш. Даже ради ваших красивых глаз. До весны, может, чуть дольше. Не ждите чудес.

И это про глаза! Видать, Ольга наябедничала! И, наверное, Казимиру тоже рассказала…

Я спряталась у себя в спальне, передав через Просю, что не желаю мешать семейным разговорам. Так страшно мне не было никогда. Что теперь будет? Он прогонит меня? Обругает?

Руки тряслись, в висках стучало. Нужно было сказываться больной, и это не стало бы ложью. Я натурально заболела от волнения. Защипало в горле, заложило нос, кажется, даже жар начался. Нет ничего мучительнее ожидания неминуемой казни! Скорее бы все свершилось! Может, пойти к Казимиру и признаться самой? В то, что Ольга промолчит, мне не верилось.

Но время шло, за мной никто не посылал. Закончился дождь, прихватил мороз. Нужно бы съездить к матери. Где взять храбрости?

Из окна я видела, как Ольга и Марк собираются уезжать. Казимир проводил их до поворота дороги, потом долго стоял и глядел им вслед. Такой одинокий, потерянный. Мне было его жаль. Наверное, так ощущают себя отцы, которые выдают замуж дочерей. Как же мне захотелось его поддержать, развеселить! Но увы, я сама себя загнала в ловушку, выхода из которой не видела.

— Маруш, тебя Хозяин вызывает, — стукнулась ко мне в дверь Прося. — Ты как, выздоровел?

— Немного получше, — мрачно прохрипела я. — Уже иду.

— Жаль, Ольга Федотовна так мало погостила! Я по ней так скучать буду!

— Надо думать. Вы ж с детства вместе, верно?

— Ага. Спрошу маменьку, нельзя ли мне к ней в город перебраться. Как она там, бедняжечка, поживает? Кто ей пирожки печет? Кто волосы заплетает?

Не слушая жалобного причитания Проси, я поплелась в кабинет Долохова. Дверь была открыта. Сам Казимир Федотович сидел за столом и что-то писал в большой тетради.

— Что, кот из дому — мыши в пляс? — не удержалась от ехидства я.

— О чем это ты?

— Доктор уехал, а вы сразу за работу? Поди еще и закурили.

— Нет, курить я окончательно бросил. А что до работы, так она меня успокаивает.

— А чего вы волнуетесь-то?

— Да уж причин достаточно. Сядь-ка, Маруш. Разговор есть.

— Спасибо, я постою лучше.

Волнение с новой силой охватило меня. Я сжала пальцы, чтобы не выдать себя дрожью рук.

— Как знаешь. Что матушка твоя, не заждалась? Как она вообще тебе позволила к чужому мужику в дом идти? Не побоялась за твою честь?

— Вы о чем…

— Молчи, не перебивай, — Казимир тяжело вздохнул. На бледном лбу выступила испарина. Кажется, он тоже разволновался не на шутку. — Вот что, поигрались и хватит. Ты же не думала, что я девку от парня отличить не умею? Давно понял, ждал, когда сама сознаешься. Из фабрики тебя забрал, защитил от всех, думал, начнешь доверять и расскажешь, как есть. Видимо, зря думал. Зовут тебя как, малая?

— Марушка, — выдохнула я, осторожно отступая на шаг и раздумывая, не сбежать ли через окно. Уж очень вид у него был странный. На меня вдруг накатило странное облегчение. Убивать он меня не будет, орать тоже. Дышать сразу стало легче, словно смертную казнь в суде заменили помилованием.

— Марушка, замуж за меня пойдешь?