Нарисую себе счастье

Глава 15. Новые реалии

— Ты очень красивая, — сказал мне Долохов, когда я выползла наконец на белый свет. Умытая и в нижнем белье под широкими юбками. — И цвет тебе к лицу. Ты прекрасна как заря над морем.

Услышав подобное от любого другого мужчины, я бы не сдержала смеха. Но Казимир глядел по-особенному. Он замечал и оттенки осени, и тоскливые крики журавлей. Восхищался прожилками на листьях, каплями дождя на паутине и колыханием травы. Комплимент от него был настоящим, искренним. Он ведь художник.

Я на миг даже задумалась, а как это — заря над морем?

Прося притащила шкатулку с лентами, отдала ее, разумеется, не мне, а Долохову, а он, покопошившись, извлек крошечные костяные гребни. И сам закрепил мне волосы. Я снова поглядела в зеркало и покорно вздохнула. Пожалуй, для этого художника я — благодатный холст. Недаром он собрался меня одевать…

Впервые за последние месяцы я была не просто похожа на девушку. Я была хорошо и почти даже элегантна. Не так, как Ольга, с Ольгой мне никогда не сравняться. Но и мальчика во мне никто бы не признал.

— Завтрак стынет, — тихо напомнил Казимир, отворачиваясь. — Все же нужно тебя выпороть.

— За что? — возмутилась я, оживая.

— Какова наглость — нарядиться в одежду брата и мечтать всех обмануть!

— Ну, вы же мне… ты мне сам и подыгрывал!

— Это было забавно.

— Ну да. А посылать меня одну в Большеград тоже забавно?

— Не одну, а с Ермолом. Он всегда был рядом, забыла?

— А через лес отпускать не страшно?

— А я тогда еще не собирался на тебе жениться.

Я невольно хихикнула. Так, перешучивась и подкалывая друг друга, мы и дошли до столовой. И там снова меня охватила неловкость. Быть Марушем я привыкла. А как должна вести себя хозяйская невеста?

Села на краешек стула, вцепилась в салфетку, робко подняла ресницы… и встретилась взглядом с Казимиром. Он смотрел на меня с удивлением и даже с жалостью.

— Ты меня боишься? Говори честно. Как Маруш. Я его всегда за честность любил.

— Боюсь, — призналась я. — Вы… ты на медведя похож.

— Что? — изумился он. Брови поползли вверх. — На медведя?

— Ну да. Огромный, страшный. Зубастый.

— Ну знаешь! А Просе ты говорила совсем другое.

— Одно другому не мешает.

— Понял. Я — красивый медведь. Верно?

— Вроде того. А я, видишь ли, заяц. Мы с тобой странная пара.

— Согласен. Но кому какое дело, если нас обоих это устраивает? Мари, не бойся меня, я не кусаюсь.

Мне казалось, он хотел сказать что-то другое, но все же в последний момент перевел все в шутку. Немного расслабившись, кивнула.

— Я привыкну.

— Мне ведь тоже непросто. Видеть вместо задиристого мальчишку такую… интересную барышню. Тоже привыкать нужно. Давай договоримся — останемся друзьями? Пусть все будет как раньше? Ты же что в мальчишечьих портках, что в красивом платье — та же самая. Не нужно передо мной играть никаких ролей, мне все это не важно. Просто будь собой.

Я прикрыла глаза. Конечно, ему-то легко. Его вот сейчас в дамскую юбку не одели. Но да, так проще.

— Я поняла. Это что у тебя, кофе? Даже не думай, доктор запретил. Пей молоко.

И я придвинула к себе кофейник.

— А блинчики у Усти всегда отменные. Не женщина, а настоящая волшебница. Ты чего не ешь? Не голодный?

Казамир закатил глаза и наложил себе завтрак. Кофе, конечно, тоже отобрал, но щедро разбавил молоком. Не так уж и страшно.

— Если ты не против, я поеду к матушке сразу после завтрака.

— Много у вас вещей? Утварь никакую не бери, тут всего хватит. Точно не нужно ехать с тобой?

— Нет, матушка слаба и глазами, и здоровьем. Увидит этакого медведя, перепугается сразу. Я ее подготовлю.

— И все-таки медведь? Знаешь, а мне нравится. Могучий зверь, умный. Лучше уж медведь, чем обезьяна или крот какой-нибудь.

Я вежливо согласилась.

А дальше встал серьезный вопрос: в какой одежде мне ехать. У Маруша была теплая куртка и шерстяные портки. У Марушки не имелось даже туфель. Казимир потребовал, чтобы я сожгла мальчишечьи одежки, я воспротивилась.

— Меня не позорь! Что матушка твоя подумает, если ты скажешь: я невеста Долохова. А сама — как чучело огородное одета.

— То же, что и всегда. Подсдеповата она, даже не заметит.

— А деревенские?

— И плевать на них!

— А если кто знакомый встретится?

— Так все равно болтать будут. Ты же сам сказал, что все знали.

— Ну, не все. На заводе народ простой, он и не приглядывался к тебе.

От первой еще не семейной, но уже ссоры нас спасла Прося, бесхитростно предложив свое пальто. Не новое, перешитое из Ольгиного плаща, но добротное и теплое. Возражений не нашлось ни у меня, ни у Казимира. Поэтому к матушке поехала настоящая приличная барышня в пальто и шляпке, а не как обычно. А ботинки собственные я отстояла, я к ним привыкла.

Быть барышней мне заранее не нравилось. Больше не поболтаешь с Ермолом — попробуй-ка из закрытого экипажа! На сиденье не разляжешься, ноги толком не вытянешь. И юбка ужасно мешает. Все же мужская одежда куда практичнее и, кстати, теплее. В платье у меня озябли коленки и икры.

Впрочем, были и плюсы. В карете не дуло. И сиденья мягкие. И встречные путники не сворачивают шею, чтобы меня рассмотреть.

Чем ближе мы подъезжали к деревне, тем больше я волновалась. Сейчас все сбегутся. Точно сбегутся. Герб Долохова — две дубовые ветви и кувшин с двумя ручками — был известен даже тут. Его можно на донышках чашек и блюдец увидеть. Да и карета роскошная, из лакированного дерева с пунцовыми дверями и красными колесами. Сразу видно, не простой человек едет. А тут — я.

И все же выйти пришлось.

Деревенские, действительно, прибежали. Обступили карету, заглядывали в окна. Увидев меня, ахнули, но, кажется, не признали. Я же, пряча лицо под шляпкой с петушиным пером, ловко проскользнула в наш дом.

— Вам кого, тетенька? — неприветливо встретил меня брат.

— Какая я тебе тетенька? — Уф, можно сдернуть эту бестолковую шляпу! — Что, Ильян, не признал?

— Фу ты! Марушка! А ты чего так вырядилась?

— А я замуж выхожу, братец. За Казимира Долохова. Собирай вещи, да побыстрее. Мы переезжаем прямо сегодня.

Вдоволь полюбовавшись на ошарашенную физиономию мальчишки, хлопающего губами как рыба, я прошла в комнату матери. Она сидела в кресле возле окна и вязала длинный носок. Привычные движения пальцев завораживали.

— Матушка, я с новостями к тебе.

— Мариша! — мать отбросила вязание и порывисто поднялась навстречу. — Как я соскучилась! Понимаю, дожди были. И не ждала, но молилась, чтобы ты была здорова.

— Мама, Казимир Долохов хочет меня в жены, — бухнула я, не в силах придумывать какие-то оправдания. — Я согласилась. Мы все переезжаем в его дом прямо сейчас. Вот.

Воцарилось удивленное молчание. Мать обняла меня за плечи, погладила по волосам. Вздохнула.

— Стоит ли нам с Ильяном ехать? Мешать будем.

— Это все, что ты мне скажешь?

— Свадьба будет скромной?

— Матушка!

— Мариша, ты мне все уши прожужжала этим Казимиром. Казимир то, Казимир се. И умный он, и добрый, и заботливый. И маг вдобавок, и талантливый гончар! Ясно же, что ты в него влюбилась.

Я открыла рот изумленно. Вот это выводы! Я — влюбилась? Смешно даже! Да я и знать не знаю, что такое любовь!

— И ты у меня красавица и умница. Он не мог не заметить. Вот и сложилось у вас.

— Мама, так он болен, умирает! — Об этом я тоже ей рассказывала.

— Да, я помню. Решил последние дни в тепле и счастии семейном провести, это правильно. Кабы я знала, что Игнат мой умрет, я бы от него ни на шаг не отходила.

Опустившись в матушкино кресло, я обхватила голову руками. Все ясно, она всегда была не от мира сего. В голове — одна черемуха. Тут же и любовь придумала, и семейное счастие. Погодите, скоро о внуках заговорит! И все же… так будет проще. Она серьезно облегчила мне задачу. Не нужно ничего выдумывать, нет смысла оправдываться — матушка все сделает сама.

— Собирайся, карета во дворе, — сказала я. — Там Ермол, он тебе поможет вещи уложить в багаж. Казимир очень хотел приехать за тобой лично, но я не позволила. Не хотела тебя смущать.

— И верно, нечего ему наш убогий дом видеть. Пусть думает, что мы приличные люди, а не нищета подзаборная.

Я вспомнила, в каком виде перед ним предстала при знакомстве, и скривилась. Да все он знает уже. Недаром вечно ругал меня за отцовские ботинки!

— Я никуда не поеду! — заорал на улице Ильян.

Я вскочила, намереваясь наподдать ему как следует, но матушка меня остановила неожиданно властным жестом.

— Я с ним поговорю. Отдыхай.

Ушла. Загрохотала чем-то в сенях. Зашуршала в кухне. Забремчала в кладовой.

Спустя час братец заглянул в комнату и, не глядя на меня, буркнул:

— Мы готовые, можно ехать.

Вот как? Быстро же они.

Вещей было мало. Небольшие узлы с тряпками, матушкин рукодельный сундучок да отцовские инструменты.

— Все?

— А что нам еще брать? — грустно спросила мать. — Рваные юбки? Битые горшки? Кому наше старье нужно в большой усадьбе?

Я заглянула в узел с вещами, фыркнула и вернулась в опустевший дом. Достала из шкафа свои старые рисунки, про которые никто не вспомнил. Подержала в руках и положила обратно. Не нужно. Нарисую новые, еще лучше. А вот что я заберу, так это пыльную скатерть, полотенца и наволочки, матушкой вышитые. Да, пожелтевшие, с пятнами, но такие красивые! Может, Устина поможет отстирать. Или… в прачечную самую лучшую отвезу.

— Да зачем ты эту ветошь принесла, — ахнула мать, с трудом разглядев, что у меня в руках. — Сжечь давно пора!

— Мне надо, — отрезала я, помогая ей подняться в карету.

— Надобно с соседями проститься.

— Не надобно.

— Обидятся ведь.

— Их проблемы. Ермол, едем.

И откуда только во мне столько гонору? Но соседей наших я вправду не любила. Когда отец умер, никто нам не помог, не поддержал. Когда мать болела, деревенские лишь спрашивали, не померла ли она. И любопытствовали, уедем мы обратно в город или нет, а то Ждан Хромой избу не строит, хочет нашу занять. Надо думать, теперь займет. Но документы на дом у матери в шкатулке, я видела. Как займет, так и прочь уйдет, если понадобится. Надеюсь, что я сюда не вернусь.

Уже на полпути я обнаружила две вещи. Во-первых, я забыла шляпку. Темно-зеленую, с петушиным пером. Возвращаться за ней бессмысленно, ее уже утащили, не найдем. А во-вторых, под скамейкою обнаружилась кошка. Одна из соседских мышеловок. Спряталась, хитрюга, и молчала, пока мы уже далече не отъехали. Красивая, кстати, кошка. Молодая, гладкая. Сама белая, а пятна рыжие и серые. Мы долго не могли понять, откуда слышно мяуканье, а когда обнаружили внезапного пассажира, даже растерялись.

— Выбросим в поле, — сказал Ермол. — Кошки — животные умные. Найдет дорогу домой как-нибудь. Или не найдет.

— Пропадет! — возразила мать. — Хорошая кошка, ласковая. Я ее часто кормила.

— Выкиньте и дело с концом, — буркнул Ильян. — Что, у Долохова своих кошек нет?

— Нет, — подумав, сказала я. — Не видела. Так ведь, Ермол?

— Нету. Ни кошек, ни собак, — подтвердил кучер. — Это потому, что Оленька Федотовна от животных чихает и плачет.

— А Казимир?

— А он любит зверей. У него пес был… Пришлось его отдать Озеровым.

— А теперь и кошка будет, — решила я. — Надеюсь, не откажет.

Я видела, как мать вцепилась в несчастного зверька. Как заблестели ее глаза. Как на губах расцвела неуверенная улыбка… Кошка так кошка, я люблю кошек. А все маме не так одиноко по началу будет.

— Так мы скажем, что это ваша кошка, — хмыкнул Ермол. — Имя только придумайте.

Совет был хорош. Всю дорогу спорили и перебирали имена.

— Мышка! — наконец, решила мать.

— Но она же кошка…

— Поэтому и будет Мышкой.

Я вздохнула. А ведь отец говорил, что я вся в мать уродилась. Неужели я такая же блаженная?