Нарисую себе счастье

Глава 12. Неприятности начинаются

Я все же пискнула невольно, и молодой человек тут же повернулся. Теперь дуло пистолета смотрело прямо на меня.

— Зашел. Молча. Дверь запер.

Я послушалась.

— Оставь его, он тебе зачем? — устало пророкотал Казимир. Я уже достаточно хорошо его знала, чтобы уловить в голосе нотки беспокойства.

— А тебе зачем? — фыркнул мужчина. — Кто это?

— Мальчик на побегушках. Отец помер, мать сильно больна. Взял к себе на работу из милости.

— Из милости, значит? — скрипнул мужчина. — Ясно. Рабочий класс? Нет, я его убивать не стану. Молодец, парень. Не ноет, не побирается. Работает.

— Так и я работаю, — усмехнулся Долохов.

— Ты кровопийца и… и…

— И кто? Меня тоже убивать бессмысленно. Во-первых, мои заводы — это рабочие места. Причем не только для сильных мужчин, но и для баб, и для стариков. И рабочим моим положен горячий обед, один выходной в неделю и пенсия по старости. А во-вторых…

Словно завороженный ровным голосом Казимира, стрелок медленно опустил свое оружие. Наморщил высокий белый лоб.

— Что во-вторых?

— Хоть стреляй, хоть нет, я все одно помру скоро. Я болен смертельно. Лекари дают срок до конца весны.

— Врешь!

— Не врет, — тихо сказала я, невольно обращая на себя внимание. — Он оттого и сестру за Гальянова хотел выдать быстрее, чтобы она одна не осталась. Оттого и вместо водки отвары пьет. Оттого вторую неделю на заводах не был, врачи запретили.

Казимир вздохнул и раздраженно закатил глаза. Ну да. Меня снова бес за язык потянул.

— Вот как? — стрелок окончательно поверил и убрал пистолет в кобуру на бедре. — Но это же меняет дело! Долохов, ты должен отдать все свои деньги на благое дело! У гроба карманов нет, все равно с собой под землю не утащишь!

— На революцию, что ли? — фыркнул Казимир. — Перебьетесь. Я же живодер проклятый. Кровопийца. Деньги чеканю из пота и крови своих рабов. Зачем вам кровавое и потное золото?

— А тебе зачем?

— Так в фонд Университета отпишу. Для талантливых студиозов. И сестре еще. И мужу ее. Слышал же, Ольга замуж вышла за нищего лекаря. У него братья-сестры мал мала меньше, всех надо на ноги поставить. Им деньги точно пригодятся.

— Я все же застрелю тебя, Долохов! — вновь вспыхнул “революционер”. — Не смей надо мной смеяться!

— Я похож на веселого человека? — устало вздохнул Казимир. — Слушай, Снежин, я все равно денег не дам. Езжай уже… ну, куда подальше. Здесь Юг. Здесь никто не хочет кровопролитья и революции.

— А знаешь… — Снежин вдруг расправил плечи и ухмыльнулся недобро. — Я тебя и вправду не трону. Я вон его застрелю. Мальчишку твоего. От него все равно толку пока нет. Мал еще.

Я вздрогнула и в ужасе взглянула на Казимира. Тот даже в лице не переменился.

— Стреляй. Мне плевать. Не хватало еще за таких вот переживать. Этот помрет — другого найду.

Теперь-то я не обиделась. Теперь я все поняла. Он знал, кого принимает в своем доме, и не хотел меня пугать.

— А ты циник, Долохов.

— Как и ты, Снежин. Красиво дворец горел, да? Бомбы сам метал? Да нет, такие, как ты, за чужими спинами прячутся и в глаза своим жертвам не смотрят.

Что он говорит? Я вдруг поняла, что Казимир очень зол. Его спокойствие — лишь маска. И тогда я перепугалась по-настоящему. Отвар! Ему срочно нужно выпить отвару! Поискала глазами кувшин, обнаружила на окне. Хвала небесам, никуда бежать не нужно!

Революционер почему-то не отвечал. И за оружие не хватался. И тогда Казимир отодвинул ящик стола, извлек из него пачку новеньких банкнот, перевязанных лентой, и небрежно швырнул перед собой.

— Этого хватит, мой настырный друг, чтобы ты навсегда забыл дорогу в мой дом?

— Еще столько же, — шепнул Снежин, улыбаясь.

— Подавись.

И из стола появилась еще одна пачка.

Революционер прищелкнул каблуками, схватил деньги и запихал в карманы штанов.

— Здоровья тебе, Долохов! Надеюсь, что увидимся.

— Это вряд ли.

— Как знать, как знать.

Оттолкнув меня плечом, Снежин выскочил из кабинета, а я подлетела к окну и заглянула в кувшин. Отвар, родненький! Налила в чашку, поднесла Долохову:

— Пейте.

— Я в порядке, — будто бы даже удивленно ответил Хозяин.

— А руки почему дрожат?

Он опустил глаза, взглянул на дрожащие пальцы левой руки и пожал плечами:

— Старая травма.

Под моим гневным взглядом он все же выпил лекарство.

— Если сейчас будете на меня орать, я расплачусь, — честно предупредила. Понюхала чашку, налила и себе. Гадость какая, как он это пьет вообще?

— Не буду, — вздохнул Казимир. — Ты, конечно, дорого мне обошелся. Если б не сунулся, то я бы вообще Снежину денег не дал. Но тут подумал, что ну его в баню, вдруг и вправду сорвется…

— Так не сорвался ведь.

— Он не совсем дурной. Осторожничал. Скорее всего, и пистолет-то не заряжен.

— Так зачем вы денег дали?

— Ну я ж точно не знал, заряжен или нет.

О небеса! Я схватилась за голову. Что за человек! Я тут за него переживаю, а ему все шуточки!

— Ты чего хотел от меня?

— Уже ничего, — вздохнула я. — Завтра расскажу. Сегодня уже не смогу. Еще из гостей кто-то остался?

— Нет. Гальянов и Синицын уехали давно. Этот попросился на ночь. Я не отказал.

— Он и взаправду революционер?

— Да.

— Из тех, что бомбы бросал?

— Из тех, кто бомбистам приказы отдавал. Ратмир Снежин, слышал о таком?

— В газете читал. Я думал, их нашли и повесили всех.

— К сожалению, нет. Некоторые сбежали. Ничего, я завтра Ермола в Большеград пошлю к дознавателям. Пускай ловят.

У меня было еще много вопросов, но вот теперь точно следовало заткнуться. Какие чашки, какие бокалы, когда в наших краях такая ужасть творится? Я вышла было за дверь, а потом обратно голову просунула и заявила:

— Теперь хоть пристрелите, один ездить не буду. Страшно.

— Теперь я и не пущу, — сумрачно ответил Долохов.

Ура! Больше никакой верховой езды! Наконец-то с задницы и бедер синяки сойдут!

***

Если что-то пошло не так, то дальше будет еще хуже. Беда одна не приходит. Этот закон я хорошо усвоила за свою короткую жизнь. Думаю, во всем был виноват революционер. А если зрить в корень, то вообще господин Гальянов. Казимир хотел отдать ему в жены Ольгу — Ольга воспротивилась и сбежала. Долохов от этого заболел.

Гальянов приехал его навестить и привез революционера. Революционер тыкал в Казимира пистолетом и требовал денег. Разумеется, никакого удовольствия нам это происшествие не доставило.

А потом вернулась Ольга, и как по мне — тут же затмила собой все неприятности.

Не могу сказать, что я ее любила. Завидовала? Несомненно. Ей досталось многое — и броская красота, и удивительный брат, и богатство, и связи. Она не мерзла и не голодала.

Зато у меня были любящие родители, а она осталась сиротой в младенчестве. Не уверена, впрочем, что ее стоит за это жалеть.

А еще я ее боялась, смутно подозревая, что Ольга и неприятности родились в один день. Зачем она вернулась, да еще именно сейчас, когда Казимир пошел на поправку? Неужели наигралась со своим (нашим) доктором? Заскучала по большому дому, по вкусным обедам, по роскошным платьям? И, конечно, я ревновала. До сего момента Казимир был всецело мой. Со мною завтракал, со мною читал газеты. Обсуждал новости, делился новыми идеями. Я следила, чтобы он пил отвары. Лекари, что приезжали каждый день, мило со мной здоровались и сообщали: да, чуточку лучше. Нет, перспективы туманные.

Потихоньку ко мне привыкли и Устина с Просей. Стали звать меня в кухню, расспрашивали про город, про матушку с братом, про фабрику, просили читать вслух газеты. Устина меня, горького сиротинушку, взялась опекать как курица цыпленка. Подкладывала лучшие кусочки, приносила теплое молоко в спальню.

А теперь вот Ольга воротилась, и домочадцы были ей очень рады. Они ее любили ничуть не меньше, чем Казимира Федотовича. Выбежали свою “душеньку ненаглядную” встречать, а я же помчалась наверх, предупредить Хозяина.

— Там Ольга приехала, Казимир Федотыч, — ворвалась я в кабинет. — Идите скорее в спальню да прилягьте!

— Зачем? — удивился Долохов, откладывая отчет по выполненным за летний сезон работам на фабрике. Мы вчера за этими бумагами ездили с Ермолом, весь день потеряли. Зато я снова матушку навестила и убедилась, кстати, что ей снова нездоровится. Ильян, бездельник, так дом и не утеплил, а ведь уже пасмурно, скоро, совсем скоро дожди нагрянут! А у меня дел по горло, не выбраться ну никак!

На самом деле я, конечно, лукавила. Казимир бы отпустил, нужно только попросить. Но здесь, в усадьбе, было куда как интереснее, чем в деревне!

— Пусть Ольга увидит, как вы страдаете. И ей станет стыдно!

— Ольге? Стыдно? — изумился Долохов. — Хотел бы я на это поглядеть. Спорим, что я же еще виноватым останусь у нее.

— Она одна приехала, без супруга, — вспомнила я. — Никак разругались они.

— Рановато как-то, — фыркнул Долохов. — У нее еще деньги не закончились. Я думал, что полгода еще поживут.

И он тоже врал. Я-то слышала, что Хозяин пару раз Устине запретил про мэтра Пиляева гадости говорить. Он-де мужик хороший, надежный. А что Ольга — вертихвостка, так это ее избаловали. Зато с Пиляевым она точно не пропадет, Марк никогда ее не обидит.

— Пожалуй, все-таки лягу, — решился вдруг Казимир. — В глаза ее бесстыжие погляжу.

— Помочь?

— Что помогать собрался? Портки снимешь мне? — ухмыльнулся Долохов. — Пока я с ней беседую, лучше газеты спрячь, Марк запретил их читать. Да папиросы убери с окна.

— Вы ей правду скажите, — кивнула я с полной серьезностью. — Про полгода и все такое. Она имеет право знать.

— Без сопливых разберусь. Вон пошел.

Я выразительно закатила глаза и поспешила обратно вниз, заодно прихватив из Ольгиной спальни домашние теплые туфли. Лето красное кончилось, полы холодные. Нам только еще одной больной в доме не хватало! Нет уж, пусть немного погостит и к мужу отправляется. Сама его выбрала, нечего тут карты назад сдавать.

Разумеется, я пыталась подслушивать под дверью, точно зная, что Казимир не поднимется и не застукает меня, но слышно было плохо. Брат и сестра разговаривали тихо. Наверное, это даже хорошо — зачем нам еще один скандал, не надо нам скандалов! Но с другой стороны, Ольга как-то не собиралась пока домой, и это меня тревожило.

А за окном хлестал дождь. Тот самый, которого я боялась. И в голову лезло всякое. Дороги, конечно, размоет. Лекари добраться не смогут. Ольга не уедет. А в Подлеске дом не утеплен, там сейчас холодно и сыро. А я тут, далеко. Может, пешком дойти? Не так уж и страшно, я не телега и не бричка, чай, в грязи не застряну. Только вот болеть мне никак нельзя, недосуг. И по всему выходит, что осень на Юге — самое опасное время года.

К вечеру за Ольгой приехал супруг, и они всю ночь мешали мне спать. Эти их стоны, скрип кровати, жаркий шепот… И нет, чтобы вслух говорили, мне же слов совсем не слышно, хоть я и в соседней спальне! Устав прислушиваться к звукам, о которых незамужней девице знать не следовало, я оделась и отправилась в кабинет. Надо почту разобрать, что ли. Все равно не засну.

Неугомонные.

Интересно, близость супружеская так ли сладка, как я предполагаю? Судя по происходящему за стенкой — даже и лучше. Жаль, что замужество мне не светит, а с другой стороны, оно мне надо? Сейчас-то жизнь куда как интереснее!