Игра Хаоса: Искупление

— Никто, вам придется поверить мне на слово. И вы поверите, когда сегодня начнется пятое испытание и вы поймете, что я не лгал.

Я скрещиваю руки на груди и подхожу к нему, заслоняя собой Хелл — она стоит слишком близко к этому типу. — Окей, допустим, это правда. Что нам дает эта информация? Сегодня пятое испытание, и что с того?

— А то, что я могу тебе помочь.

Я фыркаю.

Он, однако, и бровью не ведет. — Я серьезно. Я здесь, чтобы помочь. Я не знаю всех деталей игры, но знаю достаточно, чтобы сказать: что бы ни случилось, ты не должен идти к Гипериону, твоему отцу. Не ходи к нему, Арес.

Что это за бред? Без контекста в этой фразе нет никакого смысла. И кто гарантирует мне его искренность? С какой стати мне держаться подальше от отца?

— Как тебя зовут? — спрашивает его Хейвен.

— Меня зовут Каден. Но Уран Лайвли зовет меня Эридой.

Кайден. Каден. Какая изысканная шутка. У нашей мамаши совсем туго было с фантазией.

— Эрида была богиней раздора, — напоминает Посейдон. — Это как-то не особо играет в твою пользу.

Каден кривится, поначалу не зная, что ответить. Он чешет затылок, и это резкое движение заставляет Афину дернуться вперед — она уже готова его отметелить. Аполлон вовремя её ловит и возвращает на место.

— Имя выбирал не я, заметьте. Я здесь, чтобы помочь Аресу. Если поверите мне — это пойдет вам в плюс. Если нет — вам же хуже.

— С чего тебе мне помогать? По доброте душевной или потому что Уран велел тебе вести двойную игру? И если ты реально нам помогаешь, зачем так рисковать? Уран может тебя раскусить. Всё говорит против тебя, — констатирую я.

— Всё, чего я всегда хотел от жизни — это быть частью семьи. Быть частью вашей семьи лучше, чем быть частью «семьи» Урана и Геи, — шепчет он.

Его уязвимость кажется искренней. Мы все это понимаем. По крайней мере, я так думаю. Потому что выражение его лица и эмоции в голосе — те же самые, что у каждого из нас, когда мы говорим о том же самом. Мы все здесь — дети, которые просто хотели семью.

— Если ты так жаждешь помочь и быть на нашей стороне, почему решился только сейчас?

— Арес прав, — встревает голос Хелл. — Когда я встретила его в Мексике, в баре отеля, намерения у него были совсем не благие. Наоборот, он был вполне согласен с Ураном насчет того, чтобы убить тебя. Ему нельзя доверять. Арес прав.

Общее мнение мгновенно меняется, и я внутренне выдыхаю с облегчением.

Каден отступает, качая головой. — И вы ей верите? Той самой девчонке, которая разболтала Танатосу про водобоязнь Ареса? Вы никогда не думали, что предательница — она? Что она — шпионка, которую Уран подсунул в вашу компанию, и теперь она выдумывает эту историю, чтобы еще сильнее сбить вас с толку?

— Я не лгу! И я никогда не говорила Танатосу… — протестует Хелл.

Я перебиваю её: — Извини, Хелл. — Поворачиваюсь к Кадену. — Предупреждаю один-единственный раз: не смей вякнуть про Хелл ни единого слова. Хоть плохое, хоть хорошее — чтобы я её имени из твоего рта больше не слышал. Ты меня понял?

Каден издает раздраженный звук. — Да я её в глаза никогда не видел! Я приехал как раз к игре в цирке. Я понятия не имею, кто она такая. Она всё выдумывает…

— Заткнись, — снова предупреждаю я, кулаки так и чешутся от ярости.

Делаю шаг в его сторону, он — назад. Хайдес встает между нами вместе с Коэн. Мой близнец вскидывает руки в знак капитуляции и указывает на всё еще открытую дверь.

— Ладно, как хочешь. Я ухожу и оставляю вас в покое. Но если сегодня вечером ты пойдешь к Гипериону и он из-за этого погибнет — остановись и подумай еще раз о моих словах и моих намерениях. — Он переводит темные глаза на Хелл, глядя на неё с неприязнью. — И, возможно, о её намерениях тоже.

— Проваливай отсюда! — рявкаю я на него, заставляя его вздрогнуть от испуга. — Вон, живо!

Я всю жизнь боялся доверять людям после того, что случилось с моей матерью. Гиперион и Тейя научили меня доверять семье. Коэн научила давать шанс другим после многих лет неудач.

Хелл — первая, кто заставляет меня поверить, что капля любви найдется и для меня.

Я не позволю своему новоявленному близнецу разрушить всё, что я строю.

Глава 44

МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ СЧИТАЛ ЦИФРЫ В ОДИНОЧЕСТВЕ, ТЕПЕРЬ ОБРЕЛ СПУТНИЦУ

Эрида несет не только боль, зверства и отчаяние. Как и у любого божества, у неё есть и положительная сторона. В её случае это здоровая конкуренция, желание людей превзойти самих себя и выйти за рамки собственных возможностей.

Арес

Я не знаю, сколько проходит часов, пока я сижу на пожарной лестнице балкона, примыкающего к гостиной. Знаю только, что в какой-то момент Тимос приносит мне сэндвич на обед и бутылку воды, а потом исчезает. Знаю, что Гермес и Лиам мельком прощаются со мной, объявляя о возвращении в Йель. Хайдес и Коэн пытаются составить мне компанию, ведя себя как типичные родители, готовые выслушать и дать выговориться. Даже Аполлон заходит спросить, в порядке ли я. А Дионис присылает безграмотное сообщение: «Пнивет, кск деда?»

Хотелось бы мне быть как он. Вечно пьяным, где-нибудь в сторонке, занимающимся своими делами. Я продолжаю сидеть на ступенях, прислонившись спиной к перилам и глядя на небоскребы и здания перед собой. Я всегда терпеть не мог природные пейзажи и, наоборот, до безумия любил высокие внушительные строения с их сверкающими огнями.

Шум за спиной заставляет меня напрячься, пока не появляется Тимос во всей своей мощи. Челюсти сжаты, глаза превратились в две узкие щелочки, под мышкой — папка, похожая на ту, что я читал несколько часов назад, про мою мать. Он наклоняется до уровня моих глаз, присев на корточки и балансируя на носках. Протягивает мне досье. В нем много листов, это не та папка, что была раньше.

— Кое-чего не хватало.

Я беру её, но не решаюсь открыть. — Что ты имеешь в виду?

— Здесь перечислены все преступления, в которых её обвинили в суде после покушения на убийство. Помимо хранения наркотиков и огромного количества психотропных веществ, здесь есть и всё то, что… она делала с тобой. По крайней мере, то, что удалось выяснить после твоих обследований в больнице. Раньше я держал их отдельно, не хотел, чтобы это видели остальные. Решил, что это что-то личное, только твое.

Я с трудом сглатываю. — Ты правильно сделал. Спасибо.

— Не за что, мелкий сопляк. Оставить тебе всё или забрать?

— Оставь и уходи.

Он не произносит ни слова и не пытается утешить меня дежурными фразами. Тимос бесшумно исчезает, и я снова остаюсь один. Я помню, что мать со мной творила. Помню, еще как. Пощечины, удары кулаками, пинки, швыряние об стену, скудная и просроченная еда. Помню крики и оскорбления. Помню её руки, которые толкали меня под воду.

Я не ожидал найти здесь что-то новое. И всё же… об этом знали и мои братья, и кузены. Почему Тимос это скрыл? Я начинаю перелистывать страницы, пальцы слегка дрожат.

Множественные гематомы в области живота и на ногах. Трещина в трех ребрах. Там есть отчет с результатами анализов крови. Ни один показатель не был в норме, всё сбито. Истощение. Дефицит веса. Нехватка белков и различных питательных веществ, таких как: […]

Переворачиваю страницу. Там подробное описание квартиры, в которой мы жили. Помещение грязное, лишенное освещения, в разных углах обнаружены экскременты грызунов, в холодильнике только просроченные продукты, ребенок спал в маленькой комнате на матрасе, лежащем на полу, с одной подушкой. У него было всего два свитера, две футболки с коротким рукавом и две пары брюк. Одна пара носков. Одна пара обуви. Нижнее белье отсутствовало, ткань брюк вызвала раздражение в паховой области. Единственными личными вещами были грязная плюшевая лиса и тетрадка, содержащая упорядоченный числовой ряд, начинающийся с нуля. На диване разбросано не менее пяти шприцев, на столике обнаружены остатки кокаина в смеси с другими препаратами, такими как Лексотан, Прозак и Викодин. Ванная комната […]

Чем больше я читаю, тем больше вспоминаю. Каждому слову на бумаге соответствует обрывок воспоминания, который заполняет пустоты в памяти. Всё то, что я пытался забыть. Яркая вспышка во тьме моего разума. У ребенка не обнаружено признаков сексуального насилия, однако проводятся дополнительные проверки.

Если бы я закрыл глаза и сосредоточился, то, вероятно, вспомнил бы гораздо больше. Вещи, которым я не могу позволить вернуться. Унижения. Оскорбления. Урчание в животе от голода. Кислый вкус еды. Надежда, что хоть раз она окажется нормальной. Удары. Её руки повсюду. Мужчина, которого она приводила домой, и…

Мне не хватает воздуха. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Надеюсь, ты когда-нибудь сдохнешь. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Мальчик, иди сюда!

ОдинДваТриЧетыреПятьШестьСемьВосемьДевятьДесятьОдиннадцатьДвенадцатьТринадцатьЧетырнадцатьПятнадцать.

— Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…

Мои мысли превращаются в слова, которые летят по воздуху и мечутся между зданиями вокруг. Они срываются с моих губ, потому что даже они не выдерживают веса моей боли. Даже они меня не терпят. Дверь на террасу со скрипом открывается, и ко мне приближаются легкие шаги. Я знаю, что это Хелл. Я чувствую её аромат и вижу её туфли, но не могу ни на чем сосредоточиться. Она опускается передо мной на колени и делает последнее, чего я мог бы от неё ожидать.

— Тридцать, тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть… — начинает она считать вместе со мной.

Её голос смешивается с моим, и мы вместе продолжаем числовой ряд.

— Хелл… — зову я её, прерывая счет.

Она тоже замолкает. — Да?

Наконец наши глаза встречаются. Я глотаю воздух, не в силах вытолкнуть то, о чем думаю. Пожалуйста, поцелуй меня. Пожалуйста, обними меня. Пожалуйста, продолжай считать со мной и дай мне почувствовать себя нормальным. Пожалуйста, останься здесь. Пожалуйста, повтори мне, что мой близнец лгал и что ты на моей стороне. Пожалуйста, не переставай так на меня смотреть.

Кажется, она понимает всё без слов: она обхватывает моё лицо ладонью, запуская пальцы в волосы. Притягивает меня к себе и накрывает мои губы своими.

Это поцелуй нежный, осторожный, и он напоминает мне о том, что человек, который целует тебя так, никогда не сможет предать. Я не шевелюсь. Не касаюсь её. Этот поцелуй принадлежит ей. Она его начала. Она первая его захотела. Я же просто замер, во власти её воли, словно верующий, который молит Бога и ждет ответа, хотя и знает, как редко тот приходит.

Наши губы с влажным звуком разъединяются, и от этого звука у меня по коже бегут мурашки. Она отстраняется, но остается совсем рядом.

— Я не могу заставить тебя перестать считать, Арес. У меня нет компетенций, чтобы починить то, что в тебе сломали. Но я могу считать вместе с тобой и быть рядом, пока ты исцеляешься. Надеюсь, этого достаточно.

Я едва заметно улыбаюсь и тоже обхватываю её лицо, поглаживая щеку большим пальцем.

— Я никогда тебя не предавала, Арес, — шепчет она.

— Знаю.

Но сейчас не время это обсуждать. Я не знаю, когда начнется испытание, не знаю, сколько минут покоя мне еще отпущено. Я хлопаю по месту рядом с собой, убрав папку, и Хелл присаживается сбоку.

— Хелл, если тебе страшно, ты можешь уйти. Я пойму. Правда.

— А ты бы этого хотел? — шепчет она.

Я усмехаюсь. — Нет, я слишком эгоистичен. Я бы никогда не попросил тебя уйти, но и никогда не стал бы заставлять остаться.

— Я здесь, Арес.

Знаю. Но ты не представляешь, как я от этого счастлив. Ты не…

Внезапный грохот заставляет нас почти подпрыгнуть на месте. Следом раздается оглушительный вой пожарной сигнализации. Хелл едва не соскальзывает вперед. Я ловлю её за талию и помогаю удержаться.

Как только она обретает равновесие, я поднимаюсь вместе с ней. Из квартиры доносятся голоса тех, кто еще там. Голос Тимоса перекрывает остальные, и спустя пару мгновений, прислушавшись, я различаю свое имя.

— Пошли, — бурчу я, беря Хелл за руку.

Внутри входная дверь распахнута настежь; Поси и Гера как раз переступают порог, когда мы с Хелл вбегаем в комнату.

— Что за херня происходит? — ору я.

Тимос уже закинул свой чемоданчик на плечо и подгоняет Аполлона и Афину, чтобы те выходили первыми.

— В здании утечка газа. Нужно немедленно эвакуироваться. Живо, шевелитесь!

Хелл останавливается лишь на секунду, чтобы схватить джинсовку со спинки стула. Я жду её, убеждаясь, что она вышла, а затем дежурю у двери. Пропускаю Хейвен, после чего Хайдес делает мне знак следовать за ней.

— Спасибо, папочка, — иронизирую я.

В здании пятнадцать этажей, оно старое, и лифта в нем нет. Мы несемся вниз по лестнице; стук подошв по ступеням в сочетании с сиреной вот-вот сведет меня с ума.

— Ведь никакой утечки газа на самом деле нет, да? — кричу я, стараясь перекрыть топот и гул.

— Никогда не думал, что скажу это, но я на это надеюсь, — отвечает Тимос. — В противном случае это значит, что началась новая игра.

Добежав до площадки первого этажа, мы обнаруживаем, что двери заблокированы. Перед ними стоят двое мужчин в элегантных костюмах, неподвижные, как статуи. И они явно не собираются расступаться, чтобы нас выпустить.

— Пожалуйста, в ту сторону, — произносит один из них, указывая на что-то за нашими спинами.

Я оборачиваюсь. Там еще одна дверь, и, судя по табличке на ней, она ведет в подвал. Я кривлюсь. В подвалах никогда не происходит ничего хорошего.

Я первым срываюсь с места и открываю её, начиная свой спуск в Аид.

Глава 45

ПОМНИ, ЧТО…

Среди духов, заключенных в ящике Пандоры, Апата была богиней обмана, в противовес Алетейе, богине истины.

Арес

Лестница заканчивается широким, плохо освещенным коридором. Здесь горит всего одна лампа, которая, кажется, из последних сил борется за жизнь.

Четыре двери по бокам указывают на наличие четырех комнат, и все они заперты.

Прямо передо мной в темноте вспыхивает второй источник света, выхватывая новый предмет. Металлический ящик, на котором стоит включенный ноутбук.

— Подойди к компу, Арес, смелее, — подбадривает меня знакомый голос за спиной.

Позади нас, прямо у подножия лестницы, по которой мы только что спустились, появляется Танатос со своей верной Дженнифер Бенсон на привязи.

— А вот и мои два яичка: всегда парой, всегда вместе, — приветствую я их с ироничной ухмылкой.

Аполлон бросает на меня предостерегающий взгляд. Ладно, пожалуй, лучше их не провоцировать, пока я даже не знаю, что за игру мне приготовили.

Я оглядываюсь через плечо, прежде чем подойти к ноутбуку. На данный момент из-за меня в потенциальной опасности Хелл, Хейвен, Хайдес, Поси, Аполлон, Афина, Гера и Тимос.

В безопасности только Лиам, Герм, Дионис и Зевс. Лучше, чем ничего.

Я нажимаю на случайную клавишу, экран оживает, и на нем появляется лицо незнакомого мужчины.

Он сидит, прислонившись к стене, но я не понимаю, где именно. У него пустые голубые глаза, небритая щетина и ни волоска на голове. Морщины изрезали кожу лица.

— Привет, Арес, — здоровается он, даже не глядя на меня.

— А это еще кто, блядь, такой? Только не говорите, что очередной Лайвли, а то я окончательно чокнусь.

— Ты можешь называть меня тремя именами, — бормочет мужчина, который, очевидно, меня видит и слышит. — Например, Дэвид Мейерс — это мое имя по паспорту… или можешь называть меня Апата, организатор этого испытания. Помнишь, кто такая Апата? Я мог бы объяснить, скормив тебе всё то дерьмо, которое твой дед велел мне рассказать, просто чтобы показаться умным и нагнать страха. Но мне, на самом деле, вообще до пизды на всё это. Я просто хочу отыграть этот раунд, победить и забрать обещанное бабло.

Апата, с греческого: «обман». Час от часу не легче.

— И как звучит третье имя?

Он ухмыляется. — Папа?

Слюна попадает не в то горло, вызывая приступ кашля, от которого на глаза наворачиваются слезы. — Что, прости?

Странно, почему я никогда о нем не думал. Мне никогда не было дела до моего биологического отца, а уж тем более — до того, чтобы узнать его или встретить.

И вот он здесь. Дал себя подкупить Урану и называет себя Апатой. Всё в пределах нормы.

— Это игра отцов, Арес, — врывается голос Танатоса. Я чувствую, как он обходит меня, подходит к ящику с ноутбуком и встает за ним. — До Афины был Зевс, до Зевса был Кронос, но до Кроноса был Уран… А еще до Урана был Хаос. Исток всего.

Биологический отец одаривает меня кривой улыбкой, демонстрируя желтые неровные зубы. — Скоро увидимся. Наверное.

Сука.

Он здесь.

В одной из комнат.

Танатос с хлопком закрывает крышку ноутбука. Указывает на две двери справа и слева от себя. — Здесь две комнаты. В одной заперт твой биологический отец, Апата. В другой — приемный, Гиперион…

— Нет! — вскрикивает Гера в глубине коридора.

Посейдон хватает её за талию и удерживает на месте, прежде чем она бросится к нам и начнет избивать Танатоса и Цирцею.

К сожалению, я понимаю её отчаяние и разделяю его. От одной мысли о том, что мой отец — единственный, кого я готов называть отцом, — в опасности, меня тянет вывернуть нутро наизнанку.

Танатос продолжает как ни в чем не бывало. — Ты можешь спасти только одного из них. Тебе достаточно опустить выключатель, который находится внутри комнаты. Он есть в обеих. Но как только ты это сделаешь, пути назад не будет. Выбор сделан.

Вспыхивает еще один свет, прямо над дверями комнат. Это не обычные двери. Это те дурацкие механические заслонки, которые сдвигаются вертикально.

— Всё ясно?

Я киваю. — Но как мне…

— На этом объяснение правил заканчивается, — продолжает Цирцея. Она проскальзывает мимо и при этом касается моих волос. — Но есть еще одно правило. У тебя есть право на один вопрос, Арес. Один-единственный. Можешь задать его, и мы ответим правду. Никакого обмана, никаких уловок. Мы ответим честно.

Я открываю рот, уже готовый спросить.

Танатос поднимает указательный палец. — Осторожнее, Арес: только один вопрос. Подумай хорошенько, что тебе действительно нужно знать в этой игре.

— Нет ли способа избежать этого выбора? Способа спасти обоих и не рисковать? — допытываюсь я.

Цирцея отходит в сторону. Останавливается в плохо освещенном месте. — Есть третья комната. Ты можешь войти туда и умереть вместо них. Тогда оба будут спасены.

Мои родные начинают кричать. Опять они меня переоценивают.

Цирцея пожимает плечами. — Как хочешь, трусишка.

Когда Афина пытается выкрикнуть мне подсказку, Дженнифер Бенсон приподнимается на цыпочки.

— А вы стойте молча и не дергайтесь. За вашими спинами люди, готовые стрелять, если сделаете хоть одно движение. Ясно?

— Стрёмная сука, — бросаю я ей.

Теперь, когда я знаю правила, можно и пооскорблять.

— У тебя есть минута, чтобы придумать вопрос, после чего ты должен выбрать, какую дверь открыть.

Случайно на экране ноутбука появляется обратный отсчет. 00.59, 00.58, 00.57.

Ладно. Что мне нужно знать? Где мой отец, в какой он комнате. Так? Это самый логичный и в то же время самый банальный вопрос.

Они и сами дали мне это понять. Очевидный вопрос — это тот, который задавать не стоит.

Но какой смысл спрашивать что-то другое, если я не знаю, где мой отец?

Секунды мелькают перед моими… перед моим глазом. Чем дольше я на них смотрю, тем быстрее они летят. Я сжимаю волосы пальцами, перебирая в голове все возможные вопросы и пытаясь представить последствия.

Что бы я ни спросил, это бесполезно, если я не знаю, где мой отец.

00.30, 00.29, 00.28, 00.27.

И тут мне в голову приходят слова Кадена, Эриды, моего близнеца. Он велел мне не идти к Гипериону. Несколько часов назад это не имело смысла и несло за версту ловушкой. Но сейчас это обретает значение.

И всё же — могу ли я ему верить? А вдруг это обратная психология? Или обратная психология обратной психологии?

Он сказал Хелл, что хочет моей смерти.

Я не могу.

Но он оказался прав насчет испытания.

Однако за всем этим может стоять Уран.

Может, они хотят заставить меня поверить, что самый очевидный вопрос — неверный.

00.10, 00.09, 00.08…

— В какой комнате Гиперион? — выкрикиваю я, прежде чем успеваю об этом пожалеть.

Обратный отсчет замирает на последней секунде. Тонкие губы Танатоса растягиваются в жутковатой ухмылке. Не говоря ни слова, он поднимает руку и указывает на дверь справа от себя — для меня она слева.

Мой отец там.

Должен ли я идти к нему? Это тоже кажется самым логичным выбором, настолько очевидным, что он наверняка неверный. Но какая у меня альтернатива? Никакой.

Я не могу пойти к биологическому отцу. Зайти в комнату — значит спасти человека, который находится внутри.

Да? Или нет?

Дерьмо.

Дерьмо.

Дерьмо.

— Тебе не стоит медлить, Арес, потому что, если прождешь слишком долго, никакой выключатель уже не спасет того, кто в комнате, — предостерегает Танатос.

Он развлекается на полную катушку. Развлекусь и я, когда испытания закончатся: пришпилю его к стене, прибив за яйца.

Я больше не могу терзаться. Мой отец рискует погибнуть, какую бы дверь я ни выбрал. Поэтому я иду в ту комнату, где находится он.

Посейдон орет, чтобы я поторапливался. Гера тоже. Хейвен велит мне выбрать другую комнату, но выстрел в потолок заставляет замолчать всех зрителей этой бойни.

Я нажимаю кнопку рядом с автоматической дверью, и она поднимается, давая мне дорогу.

Мой отец привязан в углу. Вокруг него оголенные провода, сыплющие редкими искрами. С противоположной стороны лениво прибывает вода, готовая коснуться кабелей и поджарить моего отца.

Его лицо светлеет, когда он видит меня, но тень печали заставляет меня помедлить. Дверь за моей спиной закрывается. — Арес… — зовет он устало.

— Где выключатель?

Он указывает на стену перед собой. Там красный рычаг, который нужно опустить.

Не теряя ни секунды, я киваю в ту сторону. Замечаю, что под рычагом стоит стеклянный куб в человеческий рост.

Это единственное место, куда не доберется вода, единственная зона, где можно стоять и не погибнуть от удара током. В отличие от моего отца.

Я жду несколько секунд, прежде чем осознаю, что ничего не меняется.

— Пап? — зову я его, чувствуя, как паника уже берет меня за горло.

Гиперион бессильно откидывает голову к стене. Он прикован к крюку.

— Выключатели перепутаны, Арес. Рычаг в этой комнате спасает твоего биологического отца в соседней. А рычаг в комнате, где он, спасает меня здесь.

Глава 46

…ДАЖЕ ТИШИНА — ЭТО ЧАСТЬ ПЕСНИ

Сын Земли и Неба, Гиперион — Титан, чье имя всегда связывали с солнечным светом и способностью бдеть и наблюдать. Вместе с Тейей, своей женой и сестрой, он породил Элио (Солнце), Эос (Зарю) и Селену (Луну).

Арес

— Можешь разбирать чемоданы, ты же знаешь?

— Я…

— Никто не заберет тебя обратно в приют.

— Правда?

— Мы никогда не уйдем. Это обещание.

— Ладно. Спасибо.

— Иди сюда. Хочешь послушать музыку вместе?

Я тупой мудак. Не то чтобы я только сейчас это понял, просто хотел лишний раз подтвердить. Безнадежный дебил.

И сколько бы я ни повторял это себе, я ничему не научусь.

— Выключатель в другой комнате спасает меня, — повторяет отец. — Тот, что ты дернул здесь, спасает твоего биологического отца.

Нет. Это неправда.

Моя первая реакция — развернуться к нему спиной и вылететь из комнаты.

Я бросаюсь к двери, за которой сидит этот ублюдок — мой био-папаша. Дверь заперта, но я начинаю колотить по ней кулаками.

— Откройте! Откройте немедленно! Блядь, откройте эту сраную дверь и впустите меня!

Сначала бью ногой, потом второй раз, третий. Снова начинаю колотить раскрытыми ладонями, пока руки не немеют, а когда замахиваюсь ногой снова, голос за спиной меня прерывает.

— Выключатели включают и выключают ток в камерах, — скучающим голосом объясняет Танатос. — Нажав на выключатель в комнате Гипериона, ты заблокировал ток в комнате Апаты. Теперь дверь не откроется.

Я застываю, глядя на него так, будто он заговорил на арабском. Дыхание становится совсем неровным, грудь вздымается так часто, что голова идет кругом, и мне приходится ухватиться за первую попавшуюся поверхность.

— Под выключателем есть стеклянная платформа. Помнишь? — продолжает Дженнифер с издевательской ухмылкой. — Стекло не проводит ток. Это единственное место, где можно спастись от разряда.

— Но Гиперион привязан к противоположной стене, он до нее не дотянется, — нараспев произносит Танатос. — Жаль.

— И на кой хрен вы тогда её там поставили? — рычу я.

Справа до меня доносятся отчаянные рыдания Геры. Она стоит на коленях, Посейдон обнимает её сзади. Точнее, обнимает, чтобы утешить, и крепко держит, чтобы она не бросилась к нам.

Танатос указывает на комнату, где находится мой приемный отец. — Платформа там для того, чтобы ты залез на неё и составил компанию отцу в последние минуты его жизни. Или хочешь бросить его умирать в одиночестве?

— Сукин ты сын! — орет Афина в глубине коридора.

Танатос закатывает глаза. — Уж кто бы говорил. Та, что всадила пулю в сердце сестре и пришила её. Помолчи.

После этой фразы воцаряется сюрреалистичная тишина. Афина замирает, раздавленная его словами. Аполлон и Хайдес одновременно бросаются к ней и хватают за плечи.

Она яростно вырывается, так что приходится вмешаться даже Тимосу, чтобы её скрутить.

— Я еще могу что-то сделать, чтобы спасти его, — я ловлю себя на том, что произношу вслух одну из сотен мыслей, роящихся в голове.

Я захлебываюсь. Меня расстреливают вопросы, догадки, проклятия и бессвязные фразы, которые не дают мыслить трезво.

— И как ты собрался его спасать, Арес? — наседает Цирцея. — Ты ведь силен в математике и физике, или я ошибаюсь? Ток в этой комнате переменный. Мы говорим об электрошоке в пятьдесят миллиампер. Понимаешь, о чем речь? Его невозможно спасти от смерти.

Пятьдесят миллиампер. Этого достаточно, чтобы вызвать паралич дыхательных мышц с последующей остановкой дыхания.

Ужасная смерть. Похожая на ту, через которую я прошел ребенком. Нехватка кислорода.

— Единственное, что ты можешь сделать — это пойти к нему и… — продолжает Танатос.

— Нет! Заткнись! Нет! — рявкаю я, перекрывая его голос.

— …составить ему компанию. Ты ему это должен. Он умрет по твоей вине.

— Перестань!

— Ты мог бы задать правильный вопрос, надо было просто лучше подумать. Вместо этого ты убиваешь мужа и отца.

Я прижимаю руки к ушам и сильно давлю, стараясь заглушить этот жуткий звук его голоса, говорящего… правду. Мне стоило подумать лучше.

Я вижу, как рот Танатоса шевелится. Ничего не слышу. Убираю руки, позволяя им упасть вдоль тела. Он повторяет.

— «В какую комнату мне нужно войти, чтобы спасти Гипериона?» — подсказывает Цирцея.

Естественно.

Я мог до этого додуматься. Но мне было так страшно за отца, что мозги отключились. Я не ожидал, что здесь будет подвох. Как я мог задать именно такой вопрос?

Снова я всё запорол. Поворачиваю голову в сторону семьи. Я не вижу отчетливо выражений их лиц, но знаю, что Посейдон и Гера смотрят на меня.

— Хотите пойти со мной и составить ему компанию?

Самая сложная просьба в моей жизни.

Прежде чем они успевают ответить — а я знаю, что они ответят «да», — Танатос прыскает со смеху.

— Господи, ну что еще, блядь? Клянусь, я вырву тебе язык и заткну им твою задницу.

Он игнорирует угрозу. — Стеклянная платформа рассчитана только на твой вес, вы не сможете втиснуться туда все вместе. Иначе она просто разлетится, и у вас будут все шансы поджариться вместе с ним. Мы скоро закроем дверь, и комнату быстро затопит. Повторяю: тебе стоит поторопиться.

Теперь у меня в мозгу окончательно происходит короткое замыкание. Я начинаю мотать головой всё быстрее и быстрее, оглядываюсь в поисках хоть чего-нибудь подходящего.

— Мне нужно лезвие. Что-нибудь острое.

Света мало, я плохо вижу, но место, где мы находимся — пустое, тут нет никакой мебели. Стены грязные, вдоль ржавых труб под потолком гуляет эхо, пол темно-зеленый, в пятнах. Кроме компа, здесь больше ничего нет.

— Что он там бормочет? — спрашивает Танатос у Цирцеи.

— Он привязан за запястья. Я отрублю ему руку и вытащу его оттуда, — объясняю я, бросаясь к остальным дверям.

Несмотря на то что я жму на кнопки, они не открываются. Я пробую снова и снова, в итоге начинаю лупить по ним кулаками, глаза щиплет, а зрение плывет из-за слез.

— Ну же… нужно найти… что-нибудь… чтобы отрезать… проклятье, — бормочу я себе под нос.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони, но толку мало. Глубоко вдыхаю и заставляю себя отбросить эмоции — это последнее, что мне сейчас нужно.

— Арес, — произносит голос совсем рядом, знакомый и успокаивающий.

Поси.

Он берет меня за руку, и только от этого жеста я замечаю, что дрожу как ненормальный. Глаза брата влажные, в них застыли слезы, которые он сдерживает из последних сил. Хоть кто-то из нас должен быть сильным — это наш уговор.

Гера раздавлена, она всё еще на полу, а я — просто безнадежный случай.

Посейдон пытается сохранять спокойствие. Хотя он тоже вот-вот потеряет отца. — Ты сможешь войти туда и побыть с нашим отцом? Он не может ум… умереть в одиночестве.

Когда он замечает, что я собираюсь возразить, всё еще одержимый идеей спасения, он меня останавливает.

— Это потерянное время, которое мы могли бы провести с ним. Арес, ты не можешь отрубить папе руку, чтобы его спасти. Думай рационально и дай мне ответ. Ты сможешь или пойти мне?

Он прав. Всё это реально. Это происходит. Лазеек нет. Я подавляю всхлип. — Наверное, стоит пойти тебе или Гере. Это по моей вине мы оказались в такой ситуации. Вы заслуживаете…

— Нет, — перебивает он. — Если ты чувствуешь в себе силы, мы согласны, чтобы пошел ты. Мы боимся, что если не ты составишь ему компанию, ты можешь никогда от этого не оправиться.

Я уже это чувствую, Поси. Но сейчас не время объяснять это и перетягивать внимание на себя дурацким чувством вины парня, который совершил ошибку.

Я поворачиваю голову и ищу одобрения у сестры. Гера стоит на коленях на полу, упершись ладонями в покрытие. — Иди.

Посейдон провожает меня к камере, где находится Гиперион. Он держит меня за руку, словно я ребенок в первый день в школе, который не хочет отпускать родителей.

Танатос и Дженнифер наблюдают за нами, тихо посмеиваясь. Я должен сосредоточить все мысли на отце, чтобы не отвлечься и не пойти набить рожи обоим.

Теперь и Гера с нами, слезы текут по её щекам ручьем и не думают останавливаться. И она, и Посейдон наклоняются через порог, чтобы разглядеть место, где сидит наш отец.

— Привет, папа, — первой здоровается она.

— Привет, папочка, — вторит ей Посейдон.

Кронос учил наших кузенов называть его «отец» по-гречески. Гиперион — никогда. Гиперион улыбался каждый раз, когда Посейдон называл его «папочкой».

Я опускаю голову и опираюсь на стену, глаза прикованы к полу. Вода прибывает лениво, по чуть-чуть, но она уже заполняет половину комнаты.

— Прежде чем вода достигнет двери, мы должны всё загерметизировать, чтобы она не вылилась, — предупреждает Танатос в нескольких шагах от меня. Он кивком указывает на кнопку закрытия. — Если останешься снаружи, я тебя больше не впущу.

Естественно. Это должно быть запредельное свинство от начала и до конца.

Я не вижу отца, но его голос доносится до меня четко и ясно: — Знаю, что в этом нет нужды, но я всё равно скажу: не вините своего брата. Пожалуйста.

— Нет, папа, конечно нет, — отвечает сорвавшимся голосом Гера.

Хотелось бы, чтобы Зевс был здесь с нами. Хотелось бы, чтобы и мама была здесь. Хотелось бы, чтобы мы могли составить ему компанию все вместе. Хотелось бы мне подумать чуть дольше.

Посейдон и Гера отступают на шаг, освобождая мне место. Оказавшись внутри, я сажусь на стеклянную платформу под бдительным взглядом отца.

— Арес…

Мука в его голосе. Влажные глаза. Его нога, вытянутая на полу, дергается в нервном тике. Вокруг него оголенные высоковольтные кабели, готовые создать смертельную реакцию с водой, которая вот-вот затопит комнату.

Я смотрю на кнопку. — Я могу нажать её снова, чтобы отмен…

Гиперион останавливает меня: — Её можно нажать только один раз, сынок.

Часть меня уже знает, что он собирается сказать. — Папа, нет.

— Я не хочу, чтобы ты присутствовал при моей смерти. Пожалуйста, уходи.

— Не неси херни.

— А ты не смей так разговаривать с отцом, — добродушно осаживает он меня.

Даже в такой момент он пытается разрядить обстановку.

— Я останусь с тобой до самого конца, — шепчу я с трудом.

Он медленно качает головой и выдавливает слабую улыбку. — Я обещал тебе одну вещь, когда усыновил тебя, помнишь? Что никогда тебя не оставлю. Если ты останешься в этой комнате и будешь смотреть, как я умираю, ты помешаешь мне сдержать обещание. Я не хочу бросать тебя, Арес. И не хочу, чтобы ты прожил остаток жизни с травмой от того, что видел смерть своего отца.

Мой мозг не в состоянии определить, что хуже. Не остаться с ним и потерять последние минуты с отцом, или прожить их и быть неспособным когда-либо это забыть. Остаться или уйти?

Должен ли я остаться? Должен ли я уйти?

Кто я такой, чтобы не исполнить его последнюю волю?

Но как я могу повернуться к нему спиной и оставить его одного? Что правильно? Что нет? Я снова не могу этого решить. Вся моя жизнь — это постоянный вопрос о том, как поступить правильно, и вечное незнание, была ли выбранная мной дорога ошибкой.

— Всё хорошо, Арес, — вырывает меня из мыслей отец.

Вода опасно приближается к двери. Еще немного, и она закроется, и я больше не смогу выйти.

Меня тянет вырвать.

Закричать.

И снова вырвать.

— Тик-так, время уходит, Арес! — визжит снаружи своим мерзким голосом Дженнифер.

— Арес, — зовет меня Гиперион. — Подойди сюда, живо. Пожалуйста, выслушай меня и не возражай.

Я прикусываю щеку изнутри и подчиняюсь, спрыгивая с платформы. Опускаюсь на колени рядом с ним.

Отец просит у меня телефон и открывает приложение с заметками. Быстро пишет три строчки на греческом и блокирует экран, возвращая телефон мне в руку.

— Дай это прочитать своей матери, когда она успокоится. — Он слегка кривится. — Или прежде, чем её упрячут в тюрьму по обвинению в убийстве Танатоса и Цирцеи.

Ему почти удается выдавить из меня улыбку. Почти. Потому что я понимаю: настало время прощаться.

Я вхожу в будущее, где его больше нет.

— Иди сюда. — Он широко разводит руки.

Я бросаюсь в них, словно ребенок. Хотя мы одного роста и почти одного телосложения. Он сейчас умрет, но именно он утешает меня и пытается приободрить.

Впрочем, чему я удивляюсь? В этом и заключается долг родителя.

— Будь рядом с Зевсом, — шепчет он мне на ухо. — И скажи ему, что я его люблю.

Зевс никогда не простит себе того, что его здесь не было. А я никогда не прощу себе того, что причинил ему такую боль.

— Папа… — мой голос ломается.

— То, что я тебя усыновил, было одним из лучших решений в моей жизни. Никогда не забывай об этом, Арес.

Я не могу говорить. Слезы заливают лицо, а всё мое тело слишком занято попытками дышать. Оно не может позволить себе лишнего усилия на слова.

Я крепко прижимаю его к себе, так крепко, что на миг пугаюсь — вдруг я делаю ему больно. Я цепляюсь за него в последний раз и в мыслях прошу прощения.

Прости меня, папа. Прости меня, папа. Мне так жаль. Я люблю тебя.

Спасибо, что усыновил меня. Спасибо за жизнь, которую ты мне дал вместе с мамой. Спасибо, что не сдались. Спасибо за то, что дали мне понять: я могу разобрать рюкзак и сложить свои немногие шмотки в шкаф, потому что вы не вернете меня в приют.

Спасибо, что не ненавидели меня.

Спасибо, что защищали меня.

Спасибо за объятия и улыбки. Спасибо за упреки и уроки.

Прости, что не всегда заставлял тебя гордиться мной так, как остальные, но эй, подумай о том, что я хотя бы не украл ваши деньги и не сбежал в Париж, как Нис.

Спасибо, что облегчил мои страдания.

Спасибо, что позволил мне называть такого человека, как ты, «папой».

Закрываю глаза. Зажмуриваюсь изо всех сил и понимаю: я должен его отпустить. — Спасибо за все эти вишневые мармеладки, — выдавливаю я наконец.

Отец смеется, смеется громко, и когда мы отстраняемся друг от друга, по его щекам текут слезы. Он покупал упаковки фруктовых конфет и всегда оставлял мне именно вишневых мишек, потому что они были моими любимыми. Всегда так делал. Для него это был пустяк, а для меня — всё.

Мне не хочется прощаться. Не хочется говорить «пока». Не хочется добавлять ничего больше.

Я поднимаюсь на ноги и пячусь назад, пока не дохожу до двери.

Вода уже почти у порога. Дверь надо мной начинает двигаться. Она медленно опускается, выталкивая меня наружу. В последнюю секунду я отпрыгиваю и валюсь на пол, прижавшись спиной к стене.

Здесь, внизу, воцаряется тишина.

Разблокирую телефон. Я не знаю греческий так же хорошо, как остальные, но мне не составляет труда перевести то, что написал отец. «Для меня было величайшей честью в жизни быть твоим мужем и отцом наших детей. Помни, что даже тишина — это часть песни».

Боль накрывает меня последней яростной волной.

Я сворачиваюсь клубком, спрятав голову между колен.

Срываю повязку с глаза.

Снова начинаю рыдать, забив на громкие всхлипы и вопли боли, похожие на крики младенца в плену отчаяния. Мое тело сотрясает крупная дрожь, я не могу её унять, не могу дышать, не могу остановиться, не могу замолчать, я просто не знаю как. И всё же, каждой секунды, проведенной в этих безумных рыданиях, кажется мало. Они не помогают выплеснуть страдание. Оно рождается в моей груди и растет, я извергаю его вместе со слезами, и оно превращается в нечто реальное, здесь, прямо передо мной. Оно встает у меня за спиной и обнимает меня. Я чувствую, как оно сжимает меня в своих объятях.

Я широко разеваю рот и кричу. Ору как безумный, слезы затекают мне в рот, давая почувствовать их соленый вкус. Ору, пока горло не начинает гореть, а голос не срывается. У меня нет сил даже на крик.

Но тут до меня долетает звук. Мужской смех. Слева от меня.

Танатос стоит там и смеется, глядя на всё это.

Я бросаюсь вперед, но движения нескоординированы, в итоге я спотыкаюсь и кубарем качусь по полу. С трудом поднимаюсь — полуползком, полуволоком.

Я накидываюсь на Танатоса, и мы оба валимся на грязный пол. Удар выходит сильный, но он и бровью не ведет — а может, ведет, просто у меня всё плывет перед глазами от слез.

— Остановите их! — визжит моя сестра.

— Я разве что пойду и помогу ему прикончить этот кусок дерьма, — отвечает Хайдес.

— Не приближайтесь, или я прикажу вас убить, — предупреждает Цирцея.

Я наношу первый удар прямо в лицо Танатосу. — Почему? Почему вы вечно отнимаете у меня всё то немногое хорошее, что было в моей жизни? Почему?

Я всаживаю ему второй удар, сильнее прежнего, в скулу. Танатос издает болезненный рык и пытается оттолкнуть меня, но я вцепляюсь ему в горло обеими руками и сжимаю, сжимаю так сильно, как никогда в жизни не сжимал. Я хочу его убить. Хочу видеть, как он хрипит, задыхаясь. Хочу видеть, как он дохнет под моими руками. Хочу видеть, как жизнь уходит из него. Хочу…

Танатос бьет меня коленом в живот, заставляя разжать хватку. Этого мгновения хватает, чтобы я потерял преимущество. Я оказываюсь спиной на полу, а Танатос — надо мной. Он придавливает меня к полу, упершись коленом в живот. У меня есть время только на один вдох, прежде чем он начинает яростно меня избивать. Его костяшки врезаются мне в лицо, и только сейчас я понимаю, что по сравнению с этим мои кулаки были просто ласками. Физическая боль настолько сильная, что я уже не понимаю, из-за чего плачу — впрочем, это уже не важно.

Больно. Больно до смерти. Я начинаю думать, что если его никто не остановит, он забьет меня до смерти. И, наверное, так будет правильно.

Я закрываю глаза и позволяю ему бить. Новое чувство разливается внутри — теплое и успокаивающее. Радость. Я больше не чувствую душевной боли, только физическую. Не чувствую больше ничего. И это чудесно.

Я заливаюсь смехом сквозь слезы.

Смеюсь между ударами.

И будь у меня силы, я бы умолял его не останавливаться. Поблагодарил бы его — ведь это так прекрасно, чувствовать только его удары.

Одну правильную вещь он всё же сделал. Оказал мне огромную услугу.

— Жалкий придурок, ты какого хрена ржешь? — орет мне в лицо Танатос.

Я смеюсь еще громче. Кулак, летящий мне прямо в лицо, — последнее, что я вижу перед тем, как потерять сознание.

Глава 47

ПЕСНЯ ГИПЕРИОНА

ТИШИНА

Кавос, Корфу, 1993 год

— Вы же знаете, как я ненавижу это заведение, — уже в третий раз пожаловался Гиперион Лайвли, шагая между двумя своими братьями.

Крио и Кронос шли соответственно справа и слева от него, чтобы успеть перехватить, если тот вздумает сбежать.

— Ты ненавидишь подобные заведения в принципе, — поправил его Крио, выгнув бровь и поправляя пятерней безупречно уложенные гелем черные волосы.

— Ты ненавидишь веселиться, — поддакнул Кронос. — Ты такой зануда, смертная скука, брат. Вечно заперт в своей комнате за книгами по истории. Когда ты в последний раз разговаривал с существом женского пола? Наша мать не в счет, это и так ясно.

Гиперион театрально закатил глаза, а два других брата обменялись понимающими ухмылками. Подкалывать его всегда было в удовольствие.

— Тебе двадцать два года. Пора бы уже найти девушку, на которой можно жениться, чтобы порадовать родителей, — продолжал Крио, обнимая его за плечи.

А тебе бы пора перестать подбивать клинья к подружке нашего брата, — подумал Гиперион.

— Обожаю это место! — воскликнул Крио, как только они подошли к клубу достаточно близко, чтобы услышать музыку и увидеть светящуюся вывеску. Он качнул бедрами в такт мелодии и пулей влетел внутрь, готовый напиться и покорить какую-нибудь девчонку.

Лето подходило к концу, и Кавос всё еще кишел туристами, особенно молодыми студентами, искавшими последний шанс оторваться перед возвращением к академической жизни.

Кронос всё лето пытался таскать Гипериона по барам в надежде, что тот с кем-нибудь познакомится, и они наконец смогут начать Игру. Крио же был отдельным случаем. Он, скорее всего, подцепит первую встречную и даже не станет утруждать себя поисками детей.

Кронос двинулся следом только после того, как Гиперион, измученно вздохнув, сделал первый шаг.

Музыка оглушала, в заведении воняло потом, алкоголем и сигаретами, а люди толпились у стоек и на танцполе, оставляя столики по бокам совершенно свободными.

— Полегче, синьор! — оба услышали голос Крио. — Касайтесь меня нежнее, а то помнете.

В мгновение ока он уже сидел за столом с пивом в руке в окружении десятка вопящих пьяных девчонок. Он был, без сомнения, самым красивым из троих, но и самым тупым, о чем Кронос любил напоминать каждый божий день.

Между ними двумя существовало соперничество, которое никогда не озвучивалось вслух. Кронос знал, что он интереснее Крио, но именно Крио со своим идеальным лицом и телом притягивал больше всего внимания.

И Кроноса это бесило.

Он говорил, что любит Гипериона, но тот подозревал: это лишь потому, что Кронос не видел в нем угрозы.

— Сходи возьми выпить, — Кронос с силой хлопнул Гипериона по спине. — И если окажешься рядом с симпатичной девушкой, угости её чем-нибудь и представься. Сам справишься или тебе нужна инструкция?

Гиперион даже не ответил, просто отошел подальше, чтобы избежать дальнейших споров.

Он нашел крошечный просвет у барной стойки и втиснулся туда, ожидая, пока один из двух барменов его заметит. Было ясно, что сначала обслужат всех хорошеньких девчонок, поэтому он оперся на липкую стойку и терпеливо ждал.

С другой стороны Крио уже вовсю поили водкой из горла: какая-то темнокожая девчонка с косичками держала бутылку, пока его рука лениво покоилась на её заднице.

Гипериону не нравилась его жизнь, но он всё равно её жил. Он был рыбой, выброшенной в море, и вместо того, чтобы плыть, как его братья, просто позволял течению нести себя, ничего не предпринимая.

Его научили только подчиняться, на другое он был не способен. И если он будет подчиняться, то сможет выжить.

ПЕРВЫЙ КУПЛЕТ

— Эй, ты.

Гиперион не сразу понял, что этот женский голос обращается именно к нему.

— Эй, греческий парень!

Кто-то похлопал его по плечу.

Гиперион медленно обернулся и увидел лицо девушки, которая была на голову ниже его. У нее были длинные каштановые волнистые волосы с пробором посередине и большие ореховые глаза. Лицо чистое, щеки слегка раскраснелись. Она выпила, но не была пьяна.

— Привет, — поздоровалась она на английском. У неё был очень сильный американский акцент.

Он знал английский, это был его второй язык, хотя говорил он с забавным прононсом. Родившийся в Греции, попавший в приют в США, а затем вернувшийся на родину.

— Привет.

— Я Кэт, — крикнула она, протягивая руку. — И я хочу пойти с тобой на свидание.

Гиперион округлил глаза, переводя взгляд с руки незнакомки на её лицо, озаренное улыбкой. — Что?

— Я хочу, чтобы ты пригласил меня на свидание, — повторила она. — И, может быть, ты решишься пожать мне руку прежде, чем я почувствую себя полной идиоткой.

Он пожал её руку механическим движением, но внутри всё еще был потрясен этим диалогом. Вообще-то он думал, что это шутка. С ним никогда ничего подобного не случалось.

— Ну так что, пойдешь со мной?

Он облизнул губы. — Почему?

— Я в Греции уже месяц, неделю гуляю по Кавосу и ни разу не встречала парня красивее тебя. Обычно, когда я чего-то хочу, я пытаюсь это получить. Зачем медлить? В худшем случае ты скажешь «нет».

Гиперион не смог выдавить ни слова. Он так и стоял, как вкопанный, глядя на нее с нечитаемым выражением лица. Это был определенно своеобразный подход, и она, без сомнения, была очень красивой девушкой.

— Судя по тому, как ты на меня смотришь, не думаю, что ты скажешь «нет», — добавила она с искусительной полуулыбкой.

В ней не было ангельской красоты — скорее, очарование демона-соблазнителя. И в то же время от неё исходила аура нежности, перед которой невозможно было остаться равнодушным.

— Меня зовут Гиперион.

Она выгнула бровь. — Красивое имя, необычное.

Он вспомнил её имя. — А ты Кэт? Как… кошка?

Какой-то пьяный парень толкнул его в спину, выкрикивая слова песни, которая Гипериону совсем не нравилась, и исчез, даже не извинившись.

Кэт кивнула в сторону двери. — Хочешь выйти? Сможем перестать орать и подальше уйдем от этих пьяных придурков.

Гипериону потребовалось несколько секунд, чтобы кивнуть — он всё еще был ошарашен странностью происходящего.

В шаге от двери он окликнул её, удерживаясь от того, чтобы коснуться руки. Он был воспитанным парнем, не любил вторгаться в чужое пространство и тщательно обдумывал каждое слово, обращенное к людям.

— Эй, я разве не должен был угостить тебя выпивкой? — спросил он, вспомнив наставления братьев.

Кэт нахмурилась, но потом, видимо, поняла и громко расхохоталась. — Нет, не парься. Я сама в состоянии оплатить свой напиток, если захочу.

В тот миг, когда Гиперион услышал смех Кэт, что-то изменилось.

Он ненавидел каждую песню, которую крутили в этом баре — они всегда были одними и теми же. У любого, кто здесь работал, явно был фиксированный плейлист из тридцати треков, который ставили на репит каждый божий вечер. Но когда Кэт рассмеялась в такт мелодии, он подумал: если бы она всегда была рядом со своим голосом, он бы даже смог полюбить эти мотивы.

Клуб «Роллинг Стоун Кавос» находился в нескольких минутах от пляжа, поэтому они сразу направились туда, не раздумывая.

Никто из них не разговаривал, но Кэт вполголоса напевала песню, звучавшую в клубе, которая постепенно затихала, становясь лишь одним из многих фоновых шумов.

— Только не говори, что тебе это нравится, — начал Гиперион, скривившись.

Кэт повернулась к нему. — А тебе нет? Вообще, ты кажешься таким начитанным парнем, который слушает классику или странные группы, о которых никто не знает и которые никогда не станут популярными.

Он выдавил короткий смешок. Морской бриз слегка ерошил его пепельно-блондинистые пряди.

— Чистая правда. Все группы, которые я слушаю, так и не становятся знаменитыми. Это удручает.

— А кто тебе нравится?

Кэт первая села на прохладный песок. На ней было красное платьице в желтый цветочек и пара черных расшнурованных кед «Converse». Гиперион последовал её примеру, но сел на безопасном расстоянии, чтобы не показаться навязчивым.

— Знаешь «Radiohead»? Сейчас я просто помешан на них.

Она сморщила нос. — Название мне знакомо.

— Это английская группа, они дебютировали в прошлом году. Но тираж их первого альбома был ограничен. «Creep» стал их первым синглом, но после того, как его пару раз крутанули по радио, критики назвали песню «слишком депрессивной», и её стали ставить всё реже. — Он вздохнул, до сих пор раздраженный этой историей. — Я влюбился в эту песню с самых первых нот. Она потрясающая. Надеюсь, в будущем им дадут второй шанс.

Кэт слушала завороженно, и постепенно на её лице отразилось узнавание.

— Боже, кажется, я её знаю! Споешь мне?

Гиперион почти рассмеялся. — Что? Исключено. Я не пою.

Она придвинулась к нему и игриво толкнула плечом. — Ну же, Греческий Парень. Напой мне её. Хочу убедиться, та ли это песня. Вдруг окажется, что ты не единственный фанат этой группы.

Гиперион был парнем застенчивым. Петь он умел, и еще как. У него был приятный, чистый голос, хоть и не какой-то выдающийся. Обычный. Но Кэт была незнакомкой, которая смотрела на него глазами, полными восторга, и с улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с её лица.

Он чувствовал внутреннюю потребность угодить ей, дать то, о чем она просит, даже если они больше никогда не увидятся. Ему хотелось оставить ей на память хоть что-то о греческом парне, которого она встретила во время отпуска в Греции.

И вот, глубоко вдохнув, он начал шептать: — Я хотел бы быть особенным, ведь ты так прекрасна. Но я — ничтожество, я чудик. Какого чёрта я здесь делаю? Мне здесь не место…

Неожиданно Кэт начала напевать мелодию, подхватывая его слова. Она тоже знала эту песню. Гиперион пел недолго, но когда он замолчал, она по-детски надула губы.

— Уже всё? Мне нравится твой голос. И я обожаю эту песню, боже. Никакая она не депрессивная!

Он опустил голову, скрывая улыбку, и принялся перебирать пальцами песчинки.

— Я люблю музыку, — продолжила она. — Люблю её так сильно, что мне трудно найти песню, которая бы мне не понравилась. Я слушаю абсолютно всё. Мне кажется, песни — это чистое воплощение любви.

В ушах Гипериона это звучало не слишком логично, но ему хотелось узнать больше.

— Что ты имеешь в виду?

Кэт смотрела на море; ленивые волны с успокаивающим ритмом разбивались о берег. Кто-то прогуливался у кромки воды, другие, как и они, просто сидели на песке.

— Любовь похожа на песню, если вдуматься. Есть начало, первый куплет, когда ты узнаешь человека и еще не понимаешь, понравятся ли тебе мелодия и текст. Потом идет припев — та часть, которая должна покорить тебя больше всего. Если тебе нравится припев, скорее всего, ты продолжишь слушать песню и встречаться с этим человеком. К моменту второго припева ты уже влюблен. А бридж? Бридж — это самая уникальная часть песни, момент, когда ты по-настоящему узнаешь, кто перед тобой, и решаешь, стоит ли идти дальше. А потом — финал, последний припев, финальные аккорды. Именно тогда ты решаешь остаться, именно тогда ты любишь по-настоящему.

Гиперион молчал, потому что в его голове произошла настоящая революция. Он знал только имя этой девушки.

Знал только то, что она любит любую музыку.

Знал только, что ей нравится «Creep» группы «Radiohead».

И он знал, что всей душой хочет увидеть её снова.

ПРИПЕВ

Гиперион и Кэт снова встретились на следующий день. И на следующий. И еще через день. Они провели вместе целую неделю.

Он возил её повсюду; он знал Грецию как свои пять пальцев. Он вырос в Афинах, и Олимп находился прямо там, но он и его братья всегда колесили по островам и городам в поисках новых мест и чего-то, что нарушило бы статичную нормальность их жизни. Кэт ни разу не подала виду, что устала.

Они могли часами бродить под палящим солнцем, но её энергия никогда не иссякала. Она была очаровательной. Забавной. Острой на язык. И каждый раз, когда он пытался увеличить дистанцию между ними, она её сокращала.

Они слушали много музыки. Гиперион знакомил её с «отстойными группами, которые слушает только он», как выражалась она, а Кэт пыталась обратить его на сторону своего злейшего врага — поп-музыки.

Гипериону не нравилась ни одна из песен, что она ему ставила, но у него не хватало духа ей об этом сказать. Кэт же, наоборот, была в восторге от всего, но была слишком гордой, чтобы признать это и уступить ему. Втайне она записывала названия всех групп, чтобы переслушать их, когда вернется в Америку.

— Значит, завтра Американка возвращается в Штаты, — пробормотал Гиперион, наблюдая, как она ест шоколадное мороженое.

Он выяснил, что это единственный вкус, который она признает. Он тоже начал называть её Американской Девушкой, а позже сократил до Американки. Кэт облизала испачканный палец и кивнула, её карие глаза затуманились от резкого приступа грусти.

— Ага. Завтра я улетаю, а Греческий Парень так меня и не поцеловал. Невероятно, правда?

Гиперион едва не подавился собственной слюной. Он вздрогнул — несильно, но достаточно заметно, чтобы Кэт усмехнулась. Сама она, напротив, держалась непринужденно и расслабленно, продолжая смаковать мороженое и посмеиваясь в кулак.

То, как ей удавалось смутить его, было просто очаровательно, но еще более трогательным было то, как этот высокий, мускулистый парень с таинственным и равнодушным видом заливался краской.

— Я лишила тебя дара речи, Греческий Парень?

Гиперион попытался взять себя в руки, изобразить максимальное хладнокровие. Он притворно потянулся на стуле и поправил солнцезащитные очки, выигрывая время.

— Нет, я бы так не сказал.

— Нет? Уверен?

Кэт взяла еще ложечку мороженого, которое уже почти растаяло. Гиперион завороженно следил за её движениями, и когда заметил, что капля мороженого осталась у неё в уголке губ, он подался вперед.

Кэт не шевелилась, поначалу растерявшись. Гиперион сократил расстояние, обхватил её лицо одной рукой и, не закрывая глаз, слизал шоколадное мороженое с её кожи. Кэт не успела ничего прокомментировать или отпустить одну из своих привычных саркастичных шуточек — Гиперион не дал ей этого сделать, поцеловав её.

Поцелуй был нежным и деликатным, но он не стал долго ждать, прежде чем приоткрыть её губы и коснуться своим языком её языка. Он целовал её долго, со страстью, запустив пальцы в её каштановые волосы и слегка отклонив её голову назад. Он чувствовал вкус шоколада в её рту, покусывал её губы, не заботясь о том, кто вокруг мог за ними наблюдать.

Когда он отстранился, Кэт всё еще стояла с закрытыми глазами, часто дыша. Креманку с мороженым она так и оставила на столике.

— Повторюсь: ты не лишила меня дара речи, Американка, — выдохнул он соблазнительно.

Она не колебалась. Бросилась ему на шею и поцеловала его; восторженность Кэт заставила Гипериона рассмеяться ей в губы, но это не отвлекло его от главной задачи. Сделать этот поцелуй еще лучше предыдущего.

Ему хотелось запечатлеть себя на коже этой американской девушки, чтобы она увезла частичку его с собой в Америку и никогда не забывала. Ему хотелось попросить её остаться. Хотелось спросить, будет ли глупостью, если он уедет вместе с ней. Он хотел сбежать от семьи, он до смерти боялся своего отца Урана. Ему хотелось привезти её к себе домой и раздеть, и в то же время хотелось заставить её бежать прочь, пока не стало слишком поздно. Кэт почти ничего не знала о Лайвли, и так оно и должно было оставаться.

— В этом году я защищаю диплом, — прошептала она, снова затаив дыхание, прижавшись лбом ко лбу Гипериона. — Я хочу увидеть тебя снова. Хочу вернуться к тебе. Пожалуйста, скажи, что ты тоже этого хочешь, и что я не выгляжу сейчас полной идиоткой.

Он был ошарашен. — Серьезно?

Кэт и в голову не пришло, что он ломает комедию или прибедняется. Семи дней ей хватило, чтобы узнать его, пусть и не до конца.

Гиперион считал себя обычным парнем, таким же, как все остальные, без единой черты, которая выделяла бы его из толпы. Это было не так. По крайней мере, не в её глазах.

— Зачем тебе я, Американка? — продолжил он. — Ты же чертовски особенная… и я уже семь дней мечтаю о том, чтобы быть таким же особенным, как ты. Зачем тебе возвращаться сюда ко мне?

Кэт погладила его по лицу, созерцая красоту его черт. На переносице была маленькая горбинка, кончик носа — узкий, губы тонкие, а щеки слегка впалые. Но именно эти мелкие детали делали его единственным в своем роде.

— Потому что я уверена, что влюблюсь в тебя, Гиперион, — ответила она просто. — Уверена, что сколько бы еще песен я ни услышала в жизни, ты всегда останешься моей любимой. Это звучит сопливо? Да. Волнует ли меня это? Вообще нет.

Так вот он, тот самый момент. Момент, когда они слушали припев и понимали, что эта песня прекрасна. Момент, когда они осознали, что нравятся друг другу так сильно — до смерти, до безумия, — что не могут дышать при мысли о разлуке.

Оставшиеся часы до её отлета в Америку они провели в её комнате, в маленькой квартирке, которую она снимала с тремя подругами по учебе. Они не выходили оттуда. Не надевали одежду и белье до тех пор, пока ей не пришло время собираться в аэропорт.

Кэт испытала лучшие оргазмы в своей жизни, хотя секс она открыла для себя давно и имела приличный опыт. Гиперион был тем самым типом застенчивого и сдержанного парня, который в постели точно знал, чего хочет женщина, и давал ей это в тройном размере. Они занимались любовью, потом разговаривали, потом начинали всё сначала.

Он обещал ей, что приедет. Она клялась ему, что будет ждать.

На следующее утро в аэропорту никто из них не плакал. Особенно она. Кэт была не из тех, кто льет слезы. Они попрощались легким поцелуем, и перед тем как пройти через барьер контроля, куда Гипериону вход был воспрещен, она обернулась в последний раз.

— Ты слышал? — выкрикнула она во весь голос, не заботясь о том, что на неё смотрят. Гиперион рассмеялся, заметив недовольные взгляды пары, стоящей за ней.

— Нет, что именно?

— В этом сентябре снова выйдет «Creep» группы «Radiohead». Может, в этот раз она станет хитом!

В конечном счете, так оно и случилось. «Creep» стала самой известной песней группы и мировым успехом.

БРИДЖ

С их первой встречи прошло всего несколько лет. Каждое данное обещание было исполнено. Более того, все ожидания были превзойдены.

Кэт стала частью семьи. Теперь её звали Тейя, и она знала каждую грань жизни Лайвли.

Она не сбежала. Напротив, всё это её заворожило.

Она познакомилась с Ураном и Геей. Оба обожали её с первого взгляда. Она была элегантной, непринужденной и не боялась говорить прямо, оставаясь при этом вежливой.

Её обучили истории семьи, она посетила Олимп и осталась в полном восторге. Гиперион боялся этого момента больше всего на свете. Смерть пугала его меньше. Чего он не учел, так это того, насколько больной окажется игра, которую Уран и Гея придумали для своих троих сыновей, когда те женятся.

Соперничество между Кроносом и Крио за Алетейю закончилось. Вопреки всем ожиданиям, она выбрала Крио. Кронос смирился и женился на другой женщине, Рее, с прекрасными светлыми волосами и ледяным взглядом. Она была неприступной, вечно замкнутой и отстраненной, но смотрела на Кроноса глазами, полными любви.

Игра могла начаться официально. Безумный мега-проект Урана и Геи по воссозданию Олимпа на Земле был запущен.

Кронос и Рея и бровью не повели. Крио было плевать. Алетейя всё еще пребывала в замешательстве. Но Кэт… О, Кэт была в ярости и полном шоке.

Это был их бридж. Та часть песни, которая могла ознаменовать конец.

— Я ничего об этом не знал, любовь моя! — в сотый раз воскликнул Гиперион. — Я узнал правила игры вместе с тобой. Только Кронос был в…

Кэт, теперь уже Тейя, была вне себя. Она мерила шагами частный пляж, по её щекам текли слезы. Она запустила руки в волосы, будто хотела их вырвать.

— Вчера погибли две девочки, Гиперион! — закричала она. — Девочки, которых усыновили Крио и Алетейя, погибли в этом сраном лабиринте!

Крио и Алетейя действовали поспешно и на авось, толком не проверив результаты тестов на способности, которые проводились в приюте. Крио никогда не отличался щепетильностью или внимательностью. Он делал всё лишь бы сделать, и главное — чтобы успеть раньше Кроноса.

— Знаю, жизнь моя, знаю. Я сам в ужасе.

Её взгляд стал мрачнее, она начала сомневаться даже в собственном муже — человеке, которого полюбила с первого взгляда.

— Ты знал? Как ты мог не знать об этом лабиринте? Если они хотят, чтобы мы усыновляли детей вот так, значит, и с вами процедура была такой же. Ты знал!

Гипериона это ранило, но он не винил её. Думать так было естественно. — Нет, Тейя, нет. Мы были в лабиринте, конечно, но мы не рисковали жизнью. Это был лабиринт поменьше. Мой отец и мой брат годами работали над этим — совершенно новым и переделанным. Что бы там внутри ни было, это не то, через что проходили мы.

Удивляться было нечему. Крио, Кронос и Гиперион вышли из первой версии лабиринта, но что от этого выиграл Уран? Полностью преданного и верного сына в лице Кроноса — это да.

А остальные двое? Крио был умен и неутомим, но ничего не принимал всерьез. Гиперион обладал слишком высоким чувством морали — опасная черта, которая могла обернуться против него. Они втроем никогда не рисковали умереть.

Но те две первые девочки не выжили. И когда Уран отправил в лабиринт двоих своих людей, те вышли через полчаса с их телами. Это было душераздирающее зрелище.

Тейю вырвало под раздраженными взглядами Геи, Реи и Кроноса. Крио рассмеялся. А Гиперион осознал, что втянул свою жену в переделку эпических масштабов.

Если бы они не участвовали в игре отца, они бы погибли.

— Я не хочу этого делать. Я не стану усыновлять детей, чтобы подвергать их этой пытке! — снова заговорила она, резкими жестами смахивая слезы. Она не могла перестать плакать.

— Ты хочешь развестись со мной? — прошептал Гиперион. — Ты вольна это сделать, хоть мне и невыносимо больно об этом думать. Но если ты уйдешь и прервешь игру… мой отец попытается тебя убить.

Тейю это не шокировало, наоборот, она горько рассмеялась. Она этого ожидала. Поэтому она повернулась к мужу, подошла и обхватила его лицо руками.

— Я не хочу развода, любовь моя. Я никогда не откажусь от тебя из-за твоего сумасшедшего отца, ясно?

Он почувствовал облегчение. — Тогда чего же ты хочешь…

— Я не хочу бежать. Я хочу усыновить детей раньше Кроноса и Крио и забрать их всех. Давай опередим их. Они ищут тех, у кого лучшие результаты, верно? Самых умных. Таких не может быть много, скорее, это редкость. Дети-вундеркинды. Хорошо, давай заберем их первыми и сбежим. У тебя на счету есть деньги, заработанные за эти годы. Нам хватит, а если нет — будем работать.

Гиперион был оглушен. Слишком много всего сразу. Сначала она кричала и плакала, проклиная Урана, потом обвиняла его в том, что он всё знал, а в конце предложила самоубийственный план, как обвести вокруг пальца всю семью. Она была безумна. И он любил её.

— Тейя, если нас поймают… Нам конец.

— Ты хочешь позволить им продолжать? Я лучше дам себя убить, пытаясь спасти этих детей, чем буду стоять и смотреть, как они умирают.

Гиперион не выдержал, и по щеке скатилась слеза. Это была цепная реакция. За первой последовала вторая, третья, четвертая… Пока он не зарыдал, прижавшись к жене.

— Прости меня, любовь моя… — шептал он сквозь рыдания. — Я не думал, что… Я не хотел втягивать тебя в это… Я не хотел…

Она успокаивала его, крепко прижимая к себе и целуя его волосы. — Знаю, жизнь моя, знаю. Ты не виноват в том, что родился не в той семье. Тебе не нужно извиняться за ошибки родителей. Я здесь, с тобой, и я люблю тебя. Мы справимся. Мы спасем этих детей.

Это было безумием. Подобный план никогда бы не сработал.

Кронос был хитер. Кронос ждал этой Игры годами, и в каком-то смысле Уран поступил несправедливо. Он дал преимущество одному сыну — тому, кто был по-настоящему ему предан. Он думал, что сможет поставить его выше остальных и контролировать всех.

Но вышло иначе. Потому что Кроносу достались Хайдес, Афина, Гермес, Афродита и Аполлон. Но Крио украл Хейвен, Артемиду и отдалился от семьи.

Гиперион и Тейя смогли забрать только Зевса, Посейдона, Геру и Диониса. Это были те самые четыре ребенка с лучшими результатами тестов. Кронос и Рея хотели только их и никого больше.

И тогда они сбежали.

Они перевели деньги и оставили записку. Уран не стал тратить время на поиски. Он знал, что рано или поздно ему представится шанс заставить заплатить и Крио, и Гипериона.

Это был вопрос времени, возможно, долгих лет, но он своего добьется.

Мстить в спешке не имело смысла. Война выигрывается многочисленной и верной армией. Ему нужно было просто подождать, пока Кронос вырастит своих приемных детей и внушит им те же идеи, что внушал он сам.

Однажды Хайдес и остальные помогут ему поквитаться с Гиперионом и Тейей. Он вернет себе тот Олимп, который принадлежал ему по праву и которого он так жаждал.

У Гипериона были свои связи. У него были люди, которые были верны ему больше, чем Урану. Равно как и у Урана были свои. Но в такой богатой и могущественной семье были также шпионы и осведомители — каждый шаг должен был быть просчитан и тщательно обдуман. Войны нужно изучать.

С того момента Уран признал лишь одного сына из троих, которых усыновил: Кроноса. Единственного верного, единственного оставшегося. Единственного, кто работал на Олимпе и способствовал приумножению его состояния.

Гиперион и Крио больше не были его сыновьями. Рано или поздно он доберется до них. Рано или поздно он их убьет. Или будет смотреть, как они умирают. Ему было не важно, замарает ли он руки сам — любой исход его устраивал.

Их жизни были для него теперь настолько незначительны, что, возможно, он даже не станет тратить на это силы лично. В глубине души, однако, он опасался, что эта трагедия закончится смертью их всех.

ПОСЛЕДНИЙ ПРИПЕВ

— Это странно, — сказал Нис, нарушая тишину.

Тейя испепелила его взглядом. — Нельзя такое говорить! Он только что приехал, будьте с ним вежливы.

Гера задрала голову к потолку. — Почему ему можно есть в своей комнате, а нам нет?

Гиперион закончил накладывать себе еду и присоединился к семье в столовой. Он не пропустил ни слова. — Потому что он только что приехал, и ему нужно личное пространство. Он должен почувствовать себя в безопасности. А еще потому, что мы — дружная семья и любим друг друга.

— Нис, тебе всего тринадцать, завязывай с вином, — воскликнула Тейя, шлепнув сына по руке, тянувшейся к графину.

— Вы назвали меня в честь бога вина и мне нельзя его пить? — пожаловался он.

— Это просто имена, дети, не будьте смешными, — оборвал его Гиперион.

В итоге они решили сохранить традицию греческих имен. Ведь, в глубине души, греческая мифология была тем, чем увлекался Гиперион и что завораживало Тейю. Что плохого в том, чтобы любить её?

Зевс, Гера, Посейдон и Дионис со временем узнали бы всё. Как только они достигли бы достаточно зрелого возраста, их проинформировали бы о запутанной истории семьи.

Единственным аспектом, вызвавшим у них интерес, были игры. Как бы Гиперион ни подавлял в себе эту страсть, она никогда не угасала. Кронос любил жестокие игры. Но Гиперион обожал загадки и интеллектуальные игры. Ничего чрезмерного или опасного, в отличие от Урана.

Иногда их страсть к играм беспокоила его, но потом ему стоило лишь понаблюдать за ними, чтобы понять: они не станут такими, как Уран и Кронос. По крайней мере, он на это надеялся.

Лудомания казалась крайне заразным вирусом в этой семье. Больше всего он боялся того, какими растут Хайдес, Гермес, Афродита, Аполлон, Афина и… даже Артемида.

Время от времени он созванивался с Крио — тот прятался в какой-то дыре без гроша в кармане, с двумя детьми на руках. После смерти Алетейи у него остался огромный долг перед Кроносом, который нужно было как-то гасить. Но если бы Гиперион вмешался, чтобы помочь, Уран нашел бы его. Его дети были еще слишком малы, чтобы оказаться в центре этой войны.

Однако часть его души издалека присматривала за кем могла. И он обещал себе, что рано или поздно спасет Хейвен и Ньюта. Однажды Хейвен узнает правду, и он сделает всё возможное, чтобы помочь ей. Она этого заслуживала. Всё вокруг неё было ложью.

Арес Кайден Лайвли стал исключением.

Несколько месяцев назад с ним связались из приюта — возможно, решив, что он всё еще ищет вундеркиндов. Кайден попал туда после того, как биологическая мать пыталась утопить его в море, и там сразу заметили, что у мальчишки страсть к математике и поразительная память на числа.

Гиперион решил усыновить его не только потому, что боялся, что Кронос станет следующим, к кому они обратятся, но и потому, что история этого мальчика тронула и потрясла его. Ему было не важно, действительно ли он такой же вундеркинд, как остальные. Возможно, он им вовсе не был, а был просто гением математики.

Тейя окончательно подтолкнула его к этому решению.

Он приехал несколько часов назад с одним рюкзаком и взглядом человека, который зол на весь мир. Классический подросток, который ненавидит всех взрослых, потому что никто никогда не доказывал ему, что им можно доверять.

— Я проходила мимо его комнаты перед тем, как спуститься к ужину, — сказала Гера, прикрывая рот рукой, чтобы скрыть жующуюся еду. — Он сидел на кровати, рюкзак рядом, даже не открыл его. Похоже, он не собирается оставаться.

Тейя и Гиперион обменялись взглядами. Они надеялись заслужить доверие Кайдена и убедить его, что он может остаться. Но они никогда не стали бы его принуждать.

— Наверняка прием, который ему оказали, его не впечатлил, — прокомментировал Зевс, старший и самый спокойный из всех. Он бросил взгляд на Ниса.

Нис пережевывал огромное количество еды. — Чфто?

— «Привет, я Дионис. Какое имя греческого бога возьмешь ты?» — это не лучший вариант, дорогой, — вмешалась Тейя с мягкой и забавной улыбкой. Нис пожал плечами.

— Да откуда мне знать, как встречать пацана, которого мать чуть не утопила?

— Нис! — воскликнули Гера и Тейя.

Посейдон скрыл смешок.

Дионис был таким. Говорил мало, а когда говорил, не заботился о выборе подходящих слов. Рано или поздно кто-нибудь заставит его за это поплатиться.

— Так, хватит о нем говорить, он может спуститься и услышать вас, — пресек разговор Гиперион. Он указал на тарелки, всё еще полные еды. — Ешьте, давайте.

Ужин закончился без лишних проблем. В тот вечер обязанности распределились так: Гера и Зевс убирали со стола, Посейдон подметал пол, а Нис был свободен. Тейя мыла посуду, а Гиперион её вытирал.

Каждый вечер обязанности делились по-разному, и каждый вечер по очереди кто-то был освобожден.

В конце концов в просторной кухне с «островом» остались только Гиперион и Тейя.

— Думаешь, он приживется? — спросила она, протягивая мужу стакан.

— Мы хорошие родители. А наши дети пусть и странные, но умеют принимать других. Всё будет хорошо, увидишь.

Она кивнула, но не выглядела слишком уверенной. Она боялась оказаться не на высоте. Она всегда мечтала о семье, будь то кровная или приемная, и мысль о том, что она не справится с ролью матери, мучила её. Она любила детей.

— Кэт, посмотри на меня.

Она упрямо продолжала тереть тарелку намыленной губкой, не останавливаясь, хотя гладкая поверхность и так уже блестела.

Гиперион выхватил тарелку у неё из рук и заставил повернуться к нему лицом к лицу. Он обхватил её лицо ладонями и поцеловал в лоб, надолго прижавшись губами к её коже.

— Ты спасла меня от моей семьи, Кэт, — прошептал он. — И ты спасла четверых детей от лабиринта и от Кроноса. Ты — силища, любовь моя. Ты хоть понимаешь это? Ты самая невероятная женщина на всей Земле.

Её взгляд скользнул мимо Гипериона на узкую полку в столовой. Там стояла большая коллекция фотографий в рамках. Среди них была и их свадебная: они на танцполе, открывают вечер, и, разумеется, они двигались в такт своей песне — «Creep» группы «Radiohead».

Она едва заметно улыбнулась. — Конечно, я сильная. Я ведь предсказала успех «Creep», помнишь?

Гиперион усмехнулся. — Верно. Первая группа из тех, что я слушал, ставшая знаменитой.

Тейя вздохнула и слегка приподнялась, чтобы поцеловать его в губы. Гиперион был выше неё всего на несколько сантиметров.

— Почему бы тебе не пойти спать? Я сам здесь закончу. Давай, — предложил он.

Она выглядела действительно уставшей. Настолько уставшей, что впервые согласилась не доводить дело до конца. Она поблагодарила его еще одним поцелуем и оставила ему последние тарелки.

— Спасибо, любовь моя. Приходи поскорее.

Гиперион подмигнул ей и шлепнул по попе.

Он снова принялся за посуду, вполголоса напевая «Creep». Упоминание песни заставило её крутиться в голове.

Время пролетало быстрее, когда он пел или слушал музыку. Всё становилось легче и приятнее. Любовь к музыке так и не прошла, как и любовь к неизвестным группам, которые «нравились только ему», как до сих пор любила повторять его жена.

Несмотря ни на что, он чувствовал себя счастливым. Он знал, что Уран вернется, рано или поздно. Знал, что никто из них не в безопасности. Знал, что смерть может прийти, когда её меньше всего ждешь. Он просто решил проживать каждый день спокойно и терпеливо, решая проблемы по мере их поступления.

Он должен был это делать, потому что Тейя не могла — она вечно обо всем переживала. Там, где чего-то не хватало ей, должен был восполнять он. И наоборот.

Он почувствовал его появление, но не обернулся. Подождал, пока тот заговорит первым.

— Привет, — негромко поздоровался Кайден.

Он стоял на пороге в той же одежде, в которой приехал. Гиперион вытер руки и повернулся, оставаясь на почтительном расстоянии. Он не утратил привычки оставлять другим личное пространство.

— Эй, Кайден. Как дела?

— Я бы чего-нибудь поел, если есть.

У Гипериона сердце кровью облилось. Он знал, что мать Кайдена была бедна и что мальчику не хватало еды все эти одиннадцать лет его жизни. Тот еще не осознавал, что с ним и Тейей у него всегда будет столько еды, сколько нужно.

Он был худым, явно весил меньше нормы, и придерживал штаны руками, чтобы те не свалились. Ему оставили полный шкаф одежды, но было очевидно, что он не захотел ничего надевать.

— Я могу… — Гиперион уже потянулся за кастрюлей с остатками рагу.

Кайден подошел и сел на один из табуретов у «острова».

— А конфеты есть? Я бы хотел конфет.

Гиперион выгнул бровь. Странная просьба. Как хороший родитель, он должен был сказать «нет», потому что это нездоровый ужин. Но он и слова не сказал.

Он открыл дверцу шкафа и достал упаковку фруктовых мармеладных мишек. Положил яркий пакетик перед мальчишкой и стал ждать. Кайден достал по одному каждого цвета: зеленый — яблоко, красный — вишня, желтый — лимон, коричневый — кола и оранжевый — апельсин. Он съел их все, одного за другим. Выражение его лица было бесценным. Казалось, что…

— Вкусные, — прошептал он.

— Ты никогда не ел мармеладных мишек?

— Я никогда не ел конфет, — поправил он буднично. — Хотел попробовать.

Гиперион прикусил щеку изнутри, чтобы не разрыдаться. — Завтра… сходим в супермаркет, и я дам тебе попробовать другие. Есть еще что-то, чего ты никогда не пробовал? Купим всё.

Кайден поднял голову, уставившись своими черными глазами на нового отца. В них читались волнение и недоверие, но он всё равно оставался настороже.

— Много чего.

Гиперион не хотел пугать его или давить, поэтому просто сел напротив и стал наблюдать, как тот ест. Он сразу заметил, что Кайден копается в пакете, выбирая только красных мишек — знак того, что вишневые были его любимыми. Других он не трогал. Это так его растрогало, что пришлось отвести взгляд, чтобы не расплакаться как ребенок.

Когда Кайден закончил, он встал и направился к двери. — Пойду спать.

— Спокойной ночи, Ар… Кайден.

Ему было так страшно его задеть. Кайден сморщил нос. — Мне нравится Арес. Кайден напоминает мне о матери.

Больше он ничего не добавил, повернулся спиной и ушел.

Гиперион так и остался сидеть, неподвижно, сцепив руки и глядя в пустоту в течение долгих минут.

Он подобрал пакетик с конфетами и закрыл его зажимом. Из шкафчика достал еще одну упаковку, нераспечатанную, и открыл её. Взял пластиковый зип-пакет и принялся перебирать конфеты в поисках вишневых мармеладных мишек.

Он соберет их все и положит в отдельную упаковку, чтобы отдать Кайдену завтра. Да, несмотря на боль и неопределенность будущего, он был счастлив той песне, которую жизнь сочинила для него.

ТИШИНА

Со временем Кэт это поняла. Её определение было неполным. Песни состоят не только из куплетов, припевов и бриджа. Есть элемент, о котором почти все забывают — это тишина.

Тишина, предшествующая началу песни.

Тишина, следующая за её концом.

Каким-то образом тишина значит не меньше, чем аккорды и ноты, чем слова и гармония. Это часть музыкального опыта. Ожидание перед открытием новой песни и радость, когда она заканчивается.

Тейя всегда будет тосковать по Гипериону, но она также поймет, что тишина его отсутствия — это часть песни, которую жизнь создала для них.

Глава 48

ПО ТУ СТОРОНУ ДВЕРИ

Хотя её роль в греческой мифологии не является центральной, Тейя всё же остается важной фигурой, так как считается богиней, от которой берет начало свет.

Хелл

Я не люблю числа, я всегда их ненавидела.

Не любила за то, что они фиксировали мой вес на весах — значение, никогда не соответствовавшее той форме, которую мать считала идеальной для пловчихи.

Не любила за то, что они отсчитывали лишние секунды, которые я тратила на преодоление дорожки в бассейне, вызывая разочарование тренера.

Не любила за то, что из класса в двадцать человек на мои дни рождения всегда приходило лишь трое.

Числа — это даты по истории, которые никак не задерживались в памяти и портили мне оценки; это условия задач по математике, которые я не могла решить; это прекрасные формы, которые мне не удавалось вычерчивать так же искусно, как слова.

И всё же… теперь я знаю, что прошло ровно пять часов с тех пор, как я видела Ареса в последний раз. Триста минут. Восемнадцать тысяч секунд. Так же, как я знаю, что Танатос нанес Аресу двадцать четыре удара кулаком. И что, когда умер Гиперион, Арес кричал десять секунд подряд, без единого намека на паузу. Теперь я могла бы сидеть здесь и высчитывать оставшееся время, фиксировать каждое ускользающее число до того момента, когда снова увижу Ареса и смогу убедиться, что он пришел в себя.

Я просто хочу его видеть.

Хейвен кладет руку мне на колено — моя нога безостановочно подергивается в нервном тике. Она едва заметно улыбается мне, хотя её глаза полны слез и печали.

— Хочешь, я заварю тебе ромашковый чай? — мягко спрашивает Аполлон.

— Нет, спасибо, я в порядке.

Аполлон отходит в кухонный уголок и начинает открывать все ящики подряд. — Я поищу ромашку и всё равно заварю. Кто-нибудь еще будет?

— Я бы предпочел чистый спирт. Только алкогольная кома поможет мне успокоиться, — бормочет Гермес, сидя на полу в углу.

Его взгляд прикован к телескопу сестры. Хайдес позвонил ему после того, как Арес потерял сознание, а Танатоса, который продолжал его избивать, оттащили силой. Гермес приехал сюда вместе с Лиамом.

Когда Ареса втащили в квартиру, Посейдон и Гера закрылись с ним в ванной; она вышла спустя какое-то время, чтобы дать Поси возможность быстро обмыть брата под душем.

Час назад приехал и Дионис — самый странный брат во всей этой семье. А это уже о многом говорит. Он с нами даже не поздоровался. Сразу выскочил наружу, на пожарную лестницу, и остался там плакать. Мы слышали его всхлипы. Но когда он вернулся к нам, на его лице не отражалось ни единой эмоции. Он тоже зашел в тесную ванную и больше не выходил.

Все они там, внутри, и оттуда не доносится ни звука. Тимос стоит снаружи, у двери, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Застывший, как изваяние, он ни с кем не проронил ни слова.

Мы ждем только одного человека. Тейю. Потому что Зевс физически не может сюда добраться.

Змея, всё еще запертая в террариуме на кухонной стойке, издает шипение. Аполлон, стоявший к ней спиной с чайником в руке, вздрагивает от испуга и ударяется головой об открытую дверцу шкафа.

— Черт.

Гермес с трудом сдерживает смешок. — Спасибо. Нам нужно было хоть что-то забавное.

— А мне не смешно, — отрезает Афина.

— Потому что у тебя вечно лом в заднице.

Пока перепалка продолжается, я поворачиваюсь к Хейвен. Она не следит за разговором. Её взгляд блуждает в пустоте, а рука, лежащая на коленях, слегка подрагивает. Тот же нервный тик, что и у меня, только в другом месте.

Я беру её за руку и переплетаю наши пальцы, возвращая её в реальность.

Она медленно фокусирует на мне взгляд и улыбается.

— Ты как? — шепчу я.

Она пожимает хрупкими плечами. — Я переживаю за Ареса. И пытаюсь не плакать из-за Гипериона. — Из её груди вырывается прерывистый вздох. — Мы теряем слишком много людей. Слишком много. И я боюсь, что это только начало.

— Мы не позволим больше никому пострадать, — вмешивается Афина, вклиниваясь в наш разговор. — Мы не потеряем больше ни одного члена семьи. Единственные трупы, которые мы увидим, будут трупами Танатоса и Урана.

Гермес закрывает лицо обеими руками. — Это какой-то кошмар.

В тот же миг Хейвен сжимает мою ладонь сильнее, и я понимаю, что она хочет что-то сказать.

— Я хотела попросить Гипериона вести меня к алтарю.

Шепот Хейвен звучит оглушительно. Он бьет мне по барабанным перепонкам и застревает где-то в районе сердца.

— Что? — восклицает Афина. Аполлон тоже замирает, повернувшись к нам с дымящейся чашкой в руке.

— Некоторое время назад я попросил её выйти за меня, — подтверждает Хайдес. — Мы официально помолвлены. Свадьба будет не скоро, мы подождем, пока всё станет проще и спокойнее.

— Я даже не успела его попросить, — продолжает Хейвен. По её щеке катится слеза. — Он всегда заботился обо мне. С того самого момента, как мы познакомились. Он понимал мою боль, понимал, как одиноко и потерянно я себя чувствую, не имея родителей. Ему было важно, чтобы я чувствовала себя частью семьи, важно быть рядом, давать мне знать, что он всегда за меня. И теперь он никогда не узнает, что я хотела, чтобы именно он вел меня к алтарю. Не… — Она обрывает фразу и опускает голову.

Я тут же встаю с дивана, уступая место Хайдесу, чтобы он мог быть рядом с ней. В его глазах я вижу желание обнять её и утешить. Он благодарит меня кивком, полным признательности, и спешит заключить свою невесту в объятия.

Я устраиваюсь на полу рядом с Лиамом, и мы обмениваемся печальными взглядами.

Я знаю эту семью совсем недолго, но страдаю за них так, будто мы знакомы всю жизнь. Не потому, что я претендую на глубокое знание каждого из них, а потому, что их связь настолько сильна, что её невозможно не почувствовать.

Они транслируют это без слов. Ты видишь, ты чувствуешь, как сильно они любят друг друга и как дорожат семьей. Невозможно не сострадать Лайвли.

Гермес шмыгает носом. Я и не заметила, что он плачет. Он поворачивается к Хейвен. — Я поведу тебя к алтарю. Это не то же самое и это не изменит фактов, но тебя поведу я.

Хейвен замирает с открытым ртом. Хайдес рядом с ней слабо улыбается.

— И я тоже. — Аполлон оказывается среди нас с подносом, полным чашек с ромашковым чаем. — Мы сделаем это вместе.

— Ребята… — шепчет она, голос дрожит от эмоций. Новые слезы катятся по её лицу. — Спасибо.

Между ними тремя происходит интимный обмен взглядами, свидетелем которого я стараюсь не быть. Однако я чувствую мгновенное облегчение от этой общей боли.

Минута призрачного покоя длится недолго. Три взмаха ресниц, шуточка Гермеса — и в дверь громко стучат.

Тимос срывается с места даже быстрее Аполлона.

В квартиру врывается Тейя. Её волосы собраны в растрепанный хвост, на ней простая одежда. Лицо без макияжа, и, хотя она остается красавицей, из-за тревоги она будто постарела на пятнадцать лет.

— Где он?

Аполлон отвечает первым. — В ванной с остальными. Ты уже знаешь про…

— Я всё знаю, — обрывает она его и пытается пройти мимо.

— Ты знаешь и про…

— Аполлон, я знаю, что мой муж мертв. Знаю про Игру. Знаю всё. Меня предупредил Нис. Ты дашь мне пройти? — Её тон остр, как лезвие.

— Не хочешь присесть на минутку, перевести дух? У меня тут ромашковый чай, — предлагает Аполлон, указывая на поднос, уставленный чашками.

Тейя на мгновение закрывает глаза, её грудь высоко вздымается в попытке сделать глубокий вдох.

— Аполлон, если ты не дашь мне пройти, эти чашки полетят в окно. Мне не нужен гребаный ромашковый чай. Спасибо.

Аполлон тут же отступает, поджав губы. Кажется, его это задело. Наверное, ему просто нужно чувствовать себя хоть кому-то полезным здесь, в этой квартире.

Поэтому я слегка машу рукой, привлекая его внимание. — Я бы с удовольствием выпила чашку, пожалуйста.

Его не нужно просить дважды, он тут же спешит ко мне. Ставит поднос на столик в центре гостиной и протягивает мне черную чашку; ниточка от чайного пакетика лениво покачивается над краем.

Теперь Тейя стоит перед Тимосом. — Ты уверен, что тебе не нужно время, чтобы прийти в себя?

Тейя качает головой. — Для моей боли сейчас нет времени. Сначала я должна позаботиться о детях.

Она проходит мимо него, и больше никто не пытается её остановить. Дверь в ванную открывается и закрывается. Снова тишина.

Тимос вздыхает и садится за кухонный стол.

Я прихлебываю чай и жду, отсчитывая время с помощью цифр, которые когда-то так ненавидела. Ничего другого мне не остается.

Через двадцать минут Лиам начинает храпеть, заснув прямо на полу; его голова покоится на диване, а шея выгнута под неестественным углом. Афина, сидящая рядом с ним, бодрствует, её глаза широко распахнуты. Будто она боится, что может случиться еще что-то ужасное.

Через сорок минут Гермес укладывается на пол, используя колени Аполлона вместо подушки. Я наблюдаю, как он засыпает. Это происходит быстро — усталость мгновенно проваливает его в глубокий сон.

Через час и две минуты Хайдес зевает. Хейвен сжимает его руку. Он подносит её ладонь к губам и целует.

Через час и десять минут Аполлон говорит мне: — Тебе стоит поспать, Хаз.

Я улыбаюсь ему. — Я хочу дождаться его, — повторяю я.

Через час и двадцать минут дверь ванной распахивается.

Один за другим выходят Поси, Гера и Нис. Последней — Тейя. По раскрасневшимся и опухшим лицам братьев и сестры понятно, что плакали все до единого. Но мать… Она выглядит безупречно, точно так же, как когда пришла. Женщина, которая не позволяет себе оплакивать мертвого мужа только ради того, чтобы дать место горю своих детей.

— Арес хочет… — начинает Тейя.

Я чувствую, как все взгляды устремляются на меня.

— Хейвен, — заканчиваю я фразу за Тейю. Потому что я знаю, в чем Арес нуждается в эту минуту.

Хейвен смотрит на меня с недоумением. — А я думаю, что он хочет видеть тебя.

— Нет, ты была его первым другом. Ты — его лучшая подруга. Иди сначала ты.

Когда я встречаюсь взглядом с Тейей, она кивает и улыбается мне в знак одобрения.

Иногда любовь — это не значит всегда быть первым. Любовь — это, пожалуй, способность мгновенно понять, в чем нуждается другой человек, и дать ему это.

Я наблюдаю, как Хейвен встает и идет в ванную, оставляя дверь приоткрытой.

Тем временем Тейя подходит к подносу с уже остывшим чаем и берет одну чашку. Из кармана жакета она достает маленькую стеклянную бутылочку водки — формат «мини» — и выливает содержимое в чай. Осушает смесь в два глотка под ошарашенным взглядом Аполлона.

Поси и Гера следуют её примеру, но пьют обычный чай, ничем его не разбавляя.

Тейя садится рядом с Тимосом и замирает. Гера тут же оказывается подле неё, и обе застывают в объятиях, которые, кажется, не намерены прерывать.

Я встаю, чтобы подойти к Поси, оставшемуся одному. Он утыкается мне в плечо, пряча лицо в изгибе моей шеи.

— Мне так жаль, — шепчу я.

— Мы справимся.

— Ты был просто молодцом сегодня, — говорю я ему. — Ты сохранил хладнокровие и защитил своих братьев и сестер.

Посейдон дрожит в моих руках, и я понимаю, что он снова плачет. — Хватит, Хаз, я больше не могу реветь.

Свои слова он сопровождает хриплым смешком.

Хайдес поднимается с дивана и хлопает Посейдона по спине. — Эй, Пос, иди сядь туда. Может, удастся хоть немного поспать. Тебе нужно, давай.

Посейдон не сопротивляется. Напротив, кажется, он испытал облегчение от того, что ему это предложили. Будто он чувствовал себя обязанным бодрствовать, будто не заслужил права хоть на миг закрыть глаза и восстановить силы.

Мы с Хайдесом всё еще смотрим на него — свернувшегося калачиком на диване, с разметавшимися по подлокотнику голубыми волосами, — когда кто-то касается моей руки.

— Хелл? Иди к нему, — шепчет Хейвен, чтобы не напугать меня.

В груди я чувствую прилив счастья, которое, возможно, не должна испытывать при таких обстоятельствах. Но это сильнее меня.

Я почти бегу к ванной.

Замираю на пороге.

Арес сидит на полу, на подушках. На ногах красное одеяло, грудь обнажена. Он прислонился головой к белой плитке тесной ванной и уже повернулся в мою сторону.

— Эй, Гений.

Мне приходится прикусить язык, чтобы не разрыдаться как дурочка.

Всё его лицо в ранах. Завтра уже начнут проступать синяки. Его уничтожили. Всеми способами, которыми можно уничтожить человека. И это еще не конец.

— Подойди сюда, — добавляет он слабым шепотом. — И закрой дверь.

Я выполняю приказ и бросаюсь к нему. Арес отодвигается в сторону, освобождая мне место рядом с собой. Как только мы оказываемся вплотную, бок о бок, он роняет голову мне на плечо.

— Не спрашивай, как я, Гений, — начинает он, говоря с трудом.

— Хорошо.

— Но скажи мне, как ты.

Я быстро смахиваю слезу.

— И не плачь, а то я тоже снова начну. Пожалуйста.

Сказать мне «не плачь» — это самый верный способ заставить меня рыдать еще сильнее.

Я поворачиваюсь к нему и обхватываю его голову руками. Взгляд у Ареса потухший, его черные глаза — темный омут, в котором я вижу свое отражение. Кажется, он всё еще в состоянии шока, но при этом каким-то образом сохраняет ясность мысли.

— Тебе следовало бы быть в Йеле, в своей постели, и спать, — отчитывает он меня, выгибая бровь. Следом тут же кривится от боли.

— Нет, я должна быть здесь.

Он пытается улыбнуться, но выходит плохо. — Ты, должно быть, долго ждала.

— Я ждала возможности увидеть тебя шесть часов и сорок минут.

В его глазах что-то меняется. Блеск, осветивший черноту ирисов. Это длится недолго, но это было.

Я подаюсь вперед, сокращая расстояние. Осторожно прижимаюсь губами к его губам и дарю ему целомудренный, нежный поцелуй. Ничего лишнего.

Когда я отстраняюсь, в его глазах читается мука.

— Хелл…

Я перебиваю его: — Не проси меня уйти из-за того, что боишься за меня.

Он вздыхает. — Ты до сих пор не поняла, что я эгоистичный мудак? Я всегда буду просить тебя остаться.

Он наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуй в моих волосах, и замирает, не отстраняясь.

— Пожалуйста, останься и никогда не уходи, Хелл.

Глава 49

КОНЕЦ СПЕКТАКЛЯ

Гермес

АКТ I

Люди порой — хозяева своих судеб: не звезды, милый Брут, а мы сами виновны в том, что мы в рабстве.

Уильям Шекспир

— Мы уверены, что «Creep» группы «Radiohead» — подходящая песня для похорон? — шепчет мне на ухо Лиам.

— Не думаю, что это вообще можно назвать похоронами, — отвечаю я.

В этот момент Тейя подходит к столу, за которым мы все сидим, с подносом, уставленным стаканами.

Здесь собрались абсолютно все. Даже наша мать Рея, хотя она выглядит скорее как рыба, выброшенная на берег, и, кажется, находится на грани нервного срыва. Скажем так, её характер не слишком вяжется с нашими.

С нами и Зевс, в инвалидном кресле. Он всё такой же, если не считать того, что я от него еще ни слова не слышал. Лицо беспристрастное, ни тени эмоций. Иногда кажется, что его здесь нет — он полностью погружен в свои мысли.

Прошло шесть дней со смерти Гипериона в той подвальной камере. Состоялись классические похороны в ближайшей церкви к их дому в Калифорнии. На них поехали только дети, а нам, кузенам, по приказу Тейи велели оставаться в университете.

А потом она явилась в кампус Йеля с авиабилетами до Кавоса — местечка на Корфу, в Греции. У каждого из нас забронирован номер в отеле на две ночи. Мы до сих пор не вдуплили, зачем мы в Кавосе. Или почему мы сидим за столом в клубе под названием «Роллинг Стоун Кавос».

Или почему Тейя заплатила владельцу, чтобы тот крутил «Creep» на репите весь вечер.

Тейя раздает стаканы, оставив один себе. — В этом самом месте я впервые встретила Гипериона в 1993 году, когда была просто Кэт — студенткой в отпуске, которая с первого взгляда втюрилась в печального греческого парня. А это… был его любимый напиток.

Я разглядываю стакан. В нем прозрачная жидкость. Чистая водка? Но когда я подношу его к носу, то не чувствую никакого запаха. — Тейя, это же…

— Вода, — восклицает Дионис, который уже осушил половину. — Любимым напитком отца была вода?

— Твой отец не любил алкоголь, — отрезает она. Затем поднимает стакан, приглашая нас к тосту. — За Гэвина Гипериона Лайвли, который раньше многих понял, что «Creep» — великая песня, а «Radiohead» — группа, которая всех порвет.

— За Гипериона, — произносим мы в унисон, чокаясь стаканами.

Тейя выпивает воду в два глотка, после чего садится во главе стола, рядом с креслом Зевса. Она кладет руку ему на колени и затихает, шевеля губами. Напевает. Между нами воцаряется неестественная тишина.

Я не выношу такую атмосферу. Не потому, что у кузенов нет права страдать по отцу, который был отличным мужиком, а потому, что я органически не терплю чужих страданий.

У Ареса под глазами залегли глубокие тени, и время от времени его взгляд стекленеет. Хелл сидит рядом с ним, иногда ей удается вытянуть его из спирали мыслей, которая его пожирает.

Посейдон выдавливает ободряющие улыбки, мол: «Эй, я в норме, не парьтесь», но его глаза постоянно на мокром месте, и он явно на грани истерики.

Дионис такой же нечитаемый, как и Зевс. Плюс ко всему — вечно пьяный.

Гера — единственная, кто кажется бодрее всех. Не потому, что ей не больно, а потому, что она слишком занята помощью братьям, чтобы думать о себе.

— Я привезла вас сюда не для того, чтобы вы кисли, — заговаривает Тейя спустя какое-то время. — Мы здесь, чтобы почтить память вашего отца.

— Я как-то не в настроении тусить, мам, — бурчит Арес.

— Идите погуляйте, изучите город, помочите ноги в море или залезьте на один из этих столов и танцуйте, — продолжает она, голос дрожит от эмоций. — Сделайте хоть что-нибудь, прошу вас. Видеть вас такими — выше моих сил. Я не хочу оплакивать вашего отца, я хочу праздновать его жизнь.

Я морщу нос. Под столом кто-то отвешивает мне знатный пинок по голени. Виновника вычисляю быстро. Хайдес мерит меня предостерегающим взглядом. Он знает, что я собирался ляпнуть то, на что не имею права.

— Хорошо, мам, — успокаивает её Гера с улыбкой.

И это становится последней каплей. Я замечаю тот самый момент, когда у Зевса внутри что-то щелкает. Бровь дергается, губы приоткрываются.

О, сейчас он этот «сосуд терпения» вдребезги об пол разнесет, я нутром чую. Я так и знал, что спокойствие в этой семейке долго не продлится.

Мы с Аполлоном переглядываемся и синхронно тянемся к столу, чтобы убрать все стаканы подальше от нашего кузена. Под рукой не должно быть ничего, что можно запустить в полет.

Всё-таки они тоже Лайвли.

Зевс на нас даже не смотрит — всё его внимание приковано к Тейе. — Ты ведь шутишь, да? Пожалуйста, скажи «да», потому что если я услышу еще хоть одну подобную херню, я реально сорвусь.

— Зевс, следи за тем, как ты со мной разговариваешь и что собираешься сказать.

— Папа умер в одиночестве, в вонючей каморке, а мы приперлись на Корфу праздновать? Серьезно? Что мне праздновать, мам? Меня там не было. Я не видел его в последний раз, в отличие от остальных. Я просто получил звонок, где мне сообщили, что отца у меня больше нет. Пока я сижу в этом кресле и даже не знаю, смогу ли когда-нибудь снова ходить. Я еще не успел переварить свой вероятный паралич, а мне уже надо справляться с потерей отца. И всё это в Кавосе, под мамино пение «Radiohead» и призывы веселиться, потому что она так травмирована смертью мужа, что предпочитает притворяться позитивной, лишь бы не реветь. Стань человеком и поплачь! Неужели не ясно, что только так ты нам поможешь? Слезами!

Закончив, он почти задыхается — настолько мало было пауз между фразами.

Тейя уязвлена, это видно невооруженным глазом, но она тут же прячет чувства. — Сходи-ка прогуляйся, дорогой, может, успокоишься. Поговорим, когда сочтешь нужным извиниться.

— Не думаю, что «прогуляйся» — самое удачное сло… — начинает Лиам вполголоса.

— Лиам, — осекаю я его. — Ты прав, но завали.

Резким движением Зевс разворачивает кресло, выбираясь из тесного пространства, и направляется к выходу. Но внезапно замирает вполоборота и в упор смотрит на Ареса.

— Зевс, не надо! — восклицает Посейдон.

Аполлон громко вздыхает. — Началось. Ненавижу импульсивность этой семейки.

— А ты вполне мог бы додуматься до правильного вопроса или включить мозги, прежде чем поджигать гроб Кроноса. Потому что если мы сейчас в такой заднице, то это твоя вина, — выплевывает Зевс.

Тейя опускает голову.

Арес остается беспристрастным, лишь губа слегка вздрагивает, когда он произносит: — Пошел на хер.

Зевс не удостаивает его больше ни единым взглядом и максимально быстро катит к двери. Он с силой толкает створку и исчезает в ночной темноте, оставляя после себя атмосферу оцепенения, боли и неловкости.

— Лиам, — зовет Тейя. — Сходи к нему, пожалуйста.

Лиам колеблется. — Ты уверена? Не думаю, что я — та компания, которая ему нужна.

— Ошибаешься, — вклинивается Нис. — Твоя пустая болтовня может отвлечь его и помочь остыть.

— Нет, он же меня отшил…

— Лиам, — перебивает его Гера. — Он никогда не хотел тебя отшивать. Сходи к нему, будь добр.

Лиам вздрагивает у меня справа и внезапно становится натянутым как струна. Он вытирает ладони о штаны и делает несколько глубоких вдохов.

— Ладно. Иду. Ладно.

Лиам встает, Арес и Хелл приподнимаются, чтобы дать ему пройти. Уже в дверях он оборачивается к Афине: — Ты только не ревнуй, обещай.

Эта первая трещина начинает порождать новые. Хейвен и Хайдес молча уходят, Поси следует их примеру. Пользуясь общей суматохой, я выскальзываю из-за стола и даю деру.

Мне во что бы то ни стало нужно подслушать разговор Лиама и Зевса. Любопытство застряло у меня в горле комом, и мне не полегчает, пока я не протолкну его добрым глотком чужих секретов.

АКТ II

С болью может справиться каждый, кроме того, кто её чувствует.

Уильям Шекспир

Зевс и Лиам в нескольких метрах от заведения, но не вместе. Первый прячется в полутени, у невысокого парапета с цветущими кустами. А второй стоит у него за спиной, на расстоянии, и, кажется, никак не может решиться подойти.

Ладно, пора мне вмешаться.

Я быстро подхожу к Лиаму, стараясь не шуметь, и хватаю его за рукав цветастой рубашки. — Ты что творишь, Лиам?

Лиам вытаращивает глаза и открывает рот, но прежде чем он успевает закричать, я зажимаю его ладонью.

— Тсс, — шикаю я.

Лиам зажмуривается и отталкивает меня, прижимая руку к груди. — Ты меня до смерти напугал!

Я бросаюсь взглядом на Зевса, чтобы убедиться, что он ничего не заметил. Затем снова поворачиваюсь к Лиаму.

— Шевелись и иди к нему.

— Какого черта ты тут делаешь? — шипит он.

Я выгибаю бровь. — Подслушиваю ваш разговор.

— А, ну ладно. Хотя вообще-то… Погоди, мне не очень нравится, что ты собираешься подслушивать наш разговор.

Я хватаю его за плечи обеими руками и толкаю в спину. — Иди. Смелее. Давай.

К счастью, повторять не приходится. Он поворачивается ко мне спиной и неуверенным шагом отходит, после чего усаживается на парапет. Зевс не оборачивается, но, кажется, почувствовал чье-то присутствие.

Я подбираюсь еще чуть ближе, чтобы точно всё слышать.

— Привет, — начинает Лиам.

Зевс резко вскидывает голову, но больше не шевелится. — Ты что здесь делаешь?

— Твоя мама сказала мне…

Твою мать, Лиам, это вообще не тот заход.

— Тебе не обязательно быть со мной только потому, что кто-то об этом попросил, особенно моя мать.

— Это не единственная причина.

Зевс разворачивает кресло, пока не оказывается почти лицом к Лиаму. — Тебе пора уходить.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — шепчет Лиам. Он вытянул ноги, скрестив их в лодыжках, и слегка шевелит носками ботинок.

— Нет.

Я прижимаю руку ко рту, чтобы не выдать себя громким возгласом.

— Тогда почему ты просишь меня уйти, Зевс?

— Лиам, ты мне нравишься, — бормочет Зевс тоном, в котором сквозит чистейшая мука. — Но когда ты рядом, мне больно.

— Почему?

— Потому что в этот момент моей жизни я не чувствую себя готовым подпускать кого-то близко. Мне нужно самому привыкнуть к новой ситуации, прежде чем обрекать кого-то другого проживать её вместе со мной.

Рассуждение зрелое, спору нет, но оно совершенно не удовлетворяет мое безумное желание наконец-то увидеть этих двоих вместе.

Лиам, прошу тебя, скажи что-нибудь, что заставит его передумать. Какую-нибудь эффектную фразу, что-то такое, от чего он лишится дара речи, пожалуйста.

— А. Понятно, — говорит Лиам спустя какое-то время.

Я чуть не рычу от досады.

Нет, это не может так закончиться.

Я оглядываюсь и замечаю на земле валяющуюся ветку. Поднимаю её и швыряю в Лиама, попадая ему прямо в живот. Он вздрагивает.

— Я ходил на свидание с девчонкой два дня назад, — возобновляет разговор Лиам.

Так, сейчас я вылезу и врежу ему.

— Да? С кем?

— Однокурсница Афины, её зовут Лола. Она красивая девчонка. Светлые волосы, правда, у неё много секущихся кончиков, карие глаза, она очень милая и добрая. Оказывается, она хотела со мной познакомиться и попросила Афину помочь. — Лиам вздыхает. — По-моему, Афина немного ревнует.

Несмотря ни на что, ему удается вытянуть из Зевса смешок. И всё же поза кузена остается напряженной.

— И как прошло свидание, Лиам? — С этими словами он подъезжает ближе, пока они не оказываются лицом к лицу.

Лиам подгибает ноги, чтобы освободить ему место, и чешет затылок. — Нормально, вроде. Мы пошли в кино на ту драму о Второй мировой. Проблема в том, что в середине фильма я вышел в туалет, а когда вернулся, её в зале уже не было. Мне стало обидно, если честно, но я не удивился. В конце концов, я никогда не нравлюсь девчонкам. Наверное, ей было проще бросить меня вот так, не предупредив.

— Ты шутишь? Так нельзя поступать, это несправедливо, — возражает Зевс, хотя мне кажется, я вижу тень улыбки на его лице.

— Ну, вообще-то, она не уходила. В итоге выяснилось, что я зашел не в тот зал, — признается Лиам. — Я еще удивлялся, почему актеры в фильме сменились и вместо Гитлера на экране какая-то блондинка.

Мне даже не приходится зажимать рот, чтобы приглушить смех, потому что Зевс разражается таким громким хохотом, что он перекрывает все остальные звуки. Он смеется от души, несколько секунд подряд, запрокинув голову.

— Значит, в итоге вы всё-таки нашли друг друга.

— Да, да, но…

— Но?

— Она не такая, как ты.

— В каком смысле, Лиам? — спрашивает Зевс, понижая голос и делая его более провокационным.

Лиам не заикается, не тушуется, он смотрит ему прямо в глаза. — Она смеялась надо мной, я это чувствовал. А ты никогда надо мной не смеешься. Ты смеешься вместе со мной.

Если бы я не прятался здесь, подслушивая их и нарушая приватность, я бы выскочил к Лиаму и задушил его в объятиях. А потом нашел бы эту Лолу и заставил её поплатиться. Только мы можем стебать Лиама.

— Я никогда над тобой не смеюсь и никогда не буду.

— Я знаю. Поэтому я бы очень хотел, чтобы ты меня не отталкивал. Я понимаю, ты всю жизнь жил с миссией защищать других и оберегать их. Но, Зевс, эту работу ты назначил себе сам. Позволь и другим иногда защищать тебя. Возьми отпуск… Всё будет хорошо, поверь мне.

Я улыбаюсь этой метафоре.

Зевс опускает голову и крутит часы на запястье.

— Я не хочу, чтобы ко мне относились иначе. Я всё еще хочу иметь возможность защитить всех. Хочу иметь возможность защитить тебя. Разве не этого ищут в любви? Кого-то, кто обеспечит тебе безопасность? Я всегда думал, что братья любят меня только потому, что я был сильнее их и всегда вытаскивал их из самых хреновых ситуаций. А теперь, когда я даже этого не могу, кто я такой?

— Ты их брат. И ты больше, чем просто живой щит.

— Лиам…

Лиам подается вперед, опираясь обеими руками на подлокотники инвалидного кресла Зевса. Они совсем близко, но еще недостаточно для поцелуя.

— Мне не нужен кто-то, кто будет меня защищать, Зевс. Я просто хочу, чтобы меня принимали. Мы любим людей, с которыми чувствуем себя в эмоциональной безопасности, вот и всё. Это проще, чем твой мозг пытается тебе навязать.

Зевс качает головой, затем вздыхает и снова смотрит на Лиама. — Со мной нелегко быть рядом.

— Нелегко было и до того, как с тобой случился этот несчастный случай. Я понял: тебе нужно привыкнуть к новой ситуации, но не отталкивай остальных.

— Тебе понадобится терпение со мной, Лиам, очень много терпения. Оно того стоит?

— Зевс, почему я тебе нравлюсь?

Мое сердце бьется так сильно, что, кажется, сейчас выскочит из груди, пока я жду ответа кузена.

Ответ не заставляет себя ждать — знак того, что ему не нужно раздумывать, он и так это знает. — Ты мне нравишься, потому что видишь мир с детской невинностью. Быть рядом с тобой — это как вернуться в детство, когда тебе позволяли часами играть в парке, и твоей единственной заботой было успеть запрыгнуть на качели, как только они освободятся.

Лиам кивает и выпрямляется. — Прогуляемся?

Зевс раздумывает несколько мгновений, и на секунду мне кажется, что он смотрит прямо на меня. — Ладно. Но… ты не против, если…

Он замирает, не в силах продолжить.

— Что?

— Ты не мог бы везти коляску? У меня руки устали. Я весь день управляю ей сам.

— Конечно.

Лиам заходит ему за спину и берет за ручки. Я наблюдаю, как они молча направляются по тропинке, идущей вдоль моря Кавоса.

Когда они проходят под фонарем, свет выхватывает фигуру Зевса как раз в тот момент, когда он поворачивает голову с мимолетной улыбкой, предназначенной Лиаму.

Я остаюсь на месте, даже когда они скрываются из виду.

АКТ III

Кто ты, во тьме подслушавший мой голос и тайные мои мечты?

Уильям Шекспир

Мимо проходит группа пьяных парней, они смеются и переговариваются по-гречески, но я не слишком вслушиваюсь, чтобы понять, о чем речь.

Я в нескольких шагах от входа в клуб, когда случайно перевожу взгляд влево и замечаю знакомую фигуру на скамейке неподалеку.

Арес сидит, низко склонив голову, чуть расставив ноги и сцепив руки. Слабый луч света позволяет мне разглядеть его измученное лицо и мешает мне пройти мимо и оставить его в покое.

Я сажусь рядом, ничего не говоря; он даже не поворачивает головы в мою сторону.

— Зевс на самом деле не думал того, что наговорил.

— Наоборот. Думал.

— Ты прав.

— Спасибо, Гермес.

Я вздыхаю. — Почему ты тут сидишь один?

— Мне сейчас не нужна ничья компания.

— Кроме моей, — добавляю я.

— Включая твою.

— Послушай, я знаю, что ты делаешь, Арес. Тебе сейчас как никогда нужны люди, но ты убежден, что все ополчились против тебя, поэтому ты изолируешься и заранее решаешь за других, что у них на уме. Ты уже так делал раньше.

Наконец он поднимает голову и в упор смотрит на меня своим единственным глазом. — Это не убеждение. Наверное, единственная, кто не злится на меня — это мать, но только потому, что я несчастный сиротка, который чуть не утонул в море, и она не хочет добивать.

— Заткнись.

— Любой другой из вас задал бы правильный вопрос. Это так, и не пытайся отрицать.

— Не факт. Я бы тоже впал в панику, зная, что дорогой мне человек в опасности. И потом, как ты мог спросить: «в какую комнату мне войти, чтобы спасти Гипериона», если ты и в мыслях не допускал, что выключатели перепутаны? Кому вообще такое могло прийти в голову?

— Коэн пришло, — бормочет он, и его голос ломается. — Она кричала мне, чтобы я не шел к Гипериону. Она это почуяла, но я не послушал.

Мне нечего на это ответить. Хейвен всегда была на другом уровне. Она прирожденный игрок, у неё блестящие мозги. Всё яснее становится, почему Кронос хотел заполучить её любой ценой.

— Вы часто забываете, что я не такой, как вы, — продолжает Арес. — Вас выбирали. Усыновляли за то, что вы показывали отличные результаты в тестах в приюте. Со мной всё было не так. Меня усыновили по ошибке и из… жалости. Ты знал? Директор моего приюта имела связи с Лайвли и однажды позвонила Гипериону, сказав, что есть мальчик, способный к математике, который, кажется, подходит под их требования. Гиперион, скорее всего, отказался бы, ответив, что они больше не ищут детей. Но потом он узнал мою историю и передумал. Я здесь не потому, что я умный и склонен к играм, как вы. Конечно, я не полный идиот, но у меня нет тех же способностей, что у вас.