Игра Хаоса: Искупление

Тогда он с довольной ухмылкой берет пачку мармеладных мишек и открывает её. Они сидят в тишине у кухонного островка и едят их. Гиперион выбирает вишневых мишек для него, а остальные съедает сам. Как всегда.

В остальном мы и так знаем, как всё прошло.

Хейвен выбрала Йель, а Арес явился туда под именем Перси.

Чтобы сделать спектакль еще убедительнее, он поступил на год раньше, чтобы сблизиться с Ньютом. Он был идеальным заурядным пареньком, всегда вежливым и незаметным. Никто не мог в нем заподозрить неладное.

Вышло не то чтобы блестяще, но и не совсем паршиво.

Хотя, если подумать сейчас — после сожженного гроба, выбитого глаза, инвалидной коляски и похороненного Гипериона… ну, в общем.

Простите, я знаю, что о покойниках либо хорошо, либо ничего, и знаю, что Арес старался как мог. Но он мог бы постараться чуть меньше лажать, вот и всё.

Чего Арес не ожидал, когда впервые ступил на территорию Йеля в Коннектикуте, так это того, что однажды ему там понравится. И что он даже захочет остаться. Он скучал по родителям, но чувствовал себя на своем месте.

— Ребята, вы прикиньте? — внезапно восклицает Лиам, пугая и Герма, и Ареса.

— Что такое? — отзывается первый.

— Поводков для гекконов не существует! — продолжает Лиам с вытаращенными глазами. — Ищу в сети уже полчаса, но ничего нет. Придется смастерить самому, вручную.

— Да, Лиам, новость и впрямь шокирующая, — бормочет Арес.

Лиам и Гермес сидят на диванчике в комнате, а Арес устроился на полу, на кислотно-зеленом пуфе, и безучастно пялится в маленький телик.

Он борется с желанием пойти и постучать в дверь Хелл. Уже целый час он ломает голову в поисках предлога, чтобы зайти к ней.

Лиам хватает террариум Майкла Гексона и просовывает палец в одну из щелей, шевеля им, чтобы подманить ящерицу поближе и погладить её по голове.

Ареса тянет блевать каждый раз, когда он видит это проклятое мерзкое создание. Он терпеть не может рептилий.

И да, у него на спине есть татуировка в виде одной из них, обвивающей позвоночник. Это легкое несоответствие мало что значит. Есть огромная разница между тату и необходимостью делить комнату с живой тварью.

— Прости, а зачем тебе поводок? — спрашивает Гермес спустя несколько мгновений.

— Ну зачем ты его подначиваешь? Тема была закрыта. Хоть раз мы могли бы спастись от бредней Лиама.

Лиам его игнорирует. — Чтобы выгуливать. Было бы мило выводить его по вечерам на прогулку в сад кампуса.

— Да ладно тебе, Герм, что за вопросы? Это же логично! — подначивает Арес, а затем закатывает глаза.

Никто по сей день так и не понял, почему Лиам так привязался к этому геккону. По правде говоря, Аресу всегда было немного плевать на чужие чувства. Он думает только о себе, оправдываясь тем, что это инстинкт самосохранения.

Он ненавидит этого геккона и хотел бы придушить его, пока Лиам спит. Но в то же время он видит, как тот радует его соседа, и обещает себе вести себя смирно. Проблеск альтруизма, от которого его самого, честно говоря, мутит.

— У нас в шкафу сахар случайно не кончился? — спрашивает в конце концов Арес, меняя тему.

Гермес хмурится. — Да нет, там вроде еще полпачки. А что?

— Да так. Просто проверяю, всё ли на месте.

— Обычно тебе на всё насрать, но мило, что ты начинаешь серьезно относиться к нашему сожительству, — отвечает Герм.

Арес его даже не слушает. Его взгляд устремлен в кухонный уголок, где есть только самый минимум для быстрых и непритязательных перекусов, и он фыркает.

— У нас точно ничего не кончилось? — продолжает он гнуть свою линию.

— Сегодня утром кончилась туалетная бумага, — Лиам поднимает палец вверх, внезапно вспомнив об этом. — Я сходил и спер восемь рулонов из туалета Аполлона и Хайдеса.

Гермес протягивает ему ладонь, требуя «дачного» пять. — Отличная работа, Лиам!

Эти двое погружаются в разговоры, на которые у Ареса нет душевных сил, так что он уходит в свои мысли, не сводя глаз со шкафчика, где стоит сахар.

Возможно, Гермес ошибается, и сахара больше нет. Да, наверняка он кончился, и ему просто необходимо пойти и взять еще.

С этими мыслями он вскакивает — настолько резко, что прерывает беседу Лиама и Герма. Он распахивает дверцу и проверяет бумажный пакет.

Нет, он наполовину полон. Сахара еще слишком много.

Он сдерживает стон досады и прикидывает, не высыпать ли его втихаря в унитаз.

Кто-то останавливает его, подойдя со спины. Перед ним появляется рука и выхватывает пакет. Гермес с сомнением оценивает содержимое и в конце концов бросает на него понимающий взгляд.

— Я ошибся, он кончился.

— Что ты…

Гермес разворачивается на каблуках. Арес тут же следует за ним, окликая его несколько раз. Лиам, заинтригованный, тоже вскакивает и пускается в погоню, прижимая к груди домик Майкла Гексона.

Гермес заходит в ванную и, игнорируя вопросы друзей, высыпает весь оставшийся сахар в унитаз. Закончив, он возводит глаза к небу.

— Господи, хоть бы не засорилось.

Он спускает воду и наблюдает, как белые крупинки уносятся в слив.

— Ты что, черт возьми, творишь? — восклицает Арес.

Герм опускает крышку и сминает пакет в комок. — У нас кончился сахар, а ты же знаешь, что утром мне обязательно нужно выпить кофе, из кофеварки, и там должно быть минимум три ложечки сахара. Сходи-ка попроси его у наших соседок по комнате.

Каждая мышца в теле Ареса деревенеет. Улыбка рвется наружу, кривя губы, и ему приходится бороться с собой, чтобы не дать ей проступить.

Гермес с самого начала раскусил его план.

Никогда еще он не любил его так сильно, как в этот момент.

— Тебе неохота, Арес? Я могу сходить вместо тебя, — предлагает Лиам, который, как обычно, ни хрена не понял.

— Лиам, — осаживает его Герм.

Короткий обмен взглядами заставляет того вздрогнуть. — А-а. Хелл? Это предлог, чтобы увидеть Хелл? Тогда иди, Арес. Нам он нужен прямо сейчас, это срочно. У меня тут внезапно сахар в крови упал, смотри…

Лиам подкашивает колени и картинно валится с ног. Его тело оседает, ломаясь, как ветка под порывом ветра. Арес матерится и кидается вперед, чтобы подхватить его, пока тот не приложился об угол раковины.

— Лиам, блядь!

— По-моему, перебор, друг, — посмеиваясь, говорит Гермес.

В итоге Лиам и Гермес возвращаются на диванчик и продолжают свои лишенные всякой логики беседы. Арес, причесавшись и слегка сбрызнув себя парфюмом, направляется прямиком к комнате Хелл.

Он прочищает горло и стучит один раз, надеясь, что откроет именно она.

Проходит несколько секунд, прежде чем карие глаза пригвождают его к месту.

— Привет, Гений.

— Привет, и чем я обязана этому «удовольствию»?

Он указывает на неопределенную точку слева от неё. — У нас сахар кончился. Найдется немного?

Она морщит свой носик-пуговку, и Арес находит это самой милой вещью на свете. — И ты не мог подождать до завтрашнего утра?

Замечание более чем справедливое. — Лиам в обморок упал, у него сахар упал.

— О боже! Вам нужна помощь? Я могу… — Она уже выходит из комнаты, готовая бежать на выручку.

Арес хватает её за предплечья и в панике останавливает. — Нет-нет-нет. Он справится. Не волнуйся. Мне просто нужен сахар. С ним всё будет в порядке. Он крепкий парень.

— Уверен?

Он кивает. — Конечно. Да, конечно. У всех бывает, сахар падает. Ничего серьезного.

Хелл хмурится и сдается. Аресу почти хочется, чтобы она еще немного посопротивлялась, просто чтобы подержать её за руки, пытаясь остановить.

В конце концов она смиряется и жестом просит его подождать, прежде чем исчезнуть в комнате. Она возвращается в мгновение ока со стеклянной баночкой, полной сахара.

— Вот, держи.

Их руки соприкасаются, когда он её забирает. Ареса прошибает такая дрожь, что ему хочется сбежать, просто чтобы пойти и надавать самому себе тумаков. Хелл заставляет его чувствовать себя патетичным.

— Спасибо.

Хайзел едва заметно улыбается. Он уже давно заметил, что она склонна сдерживать улыбки, а когда не получается, прикрывает рот рукой. Возможно, из-за того, что зубы на нижней челюсти неровные.

— Обращайся.

— Ну, тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Арес пятится назад, не разрывая зрительного контакта. Хелл закрывает дверь, и он вздыхает с облегчением.

Это длилось недолго, но подняло ему настроение. Настолько, что ему хочется спустить в унитаз еще и кофе Герма, лишь бы иметь повод вернуться к ней. Правда, он побаивается реакции этого кофемана-нудиста.

Он только берется за ручку, когда слышит, как нажимается другая.

Голос Хелл разносится по коридору: — Если хочешь меня увидеть или поговорить, тебе не нужны эти предлоги, знаешь?

Он мгновенно оборачивается, хотя и не знает, как защититься от обвинения, которое настолько… правдиво. У него не выходит ни слова, просто потому что Хелл улыбается. Она обнажила зубы и не прикрывает рот рукой.

Сейчас в воспоминаниях Ареса ночь — та самая неделя перед последним подвигом, проведенная по большей части в спальне, рядом с Хелл.

Ночь, и он просыпается от жажды. Выходит из комнаты на кухню. Вернувшись, он, однако, не может сразу нырнуть под одеяло. Он прислоняется к дверному косяку в одних спортивных штанах и замирает, глядя на спящую Хелл.

Она спит беспорядочно и вечно умудряется занять и его половину, прижимая его к стене.

Лунный свет пробивается сквозь окно и падает на её тело, окутывая небесной аурой, которая делает её почти неземной.

Он до сих пор не может взять в толк, почему эта девушка решила осложнить себе жизнь именно с ним.

Он подходит к ней и опускается на колени у её края кровати. Она спит на животе, повернув лицо к нему. На ней только белая майка и красные трусики.

Прежде чем он успевает себя остановить, его пальцы начинают скользить по спине Хелл. Он ласкает лопатки и позвонки, предвкушая момент, когда сможет спуститься ниже. Он дрожит от желания, как патетичный идиот, касаясь гладкой ткани белья. Ему хочется обрисовать пальцами форму её ягодиц, почувствовать мягкую кожу ног и запустить руку в её короткие волосы.

Но он чувствует себя жутким. Не романтичным или милым, а именно жутким.

В тот миг, когда он убирает руку, глаза Хелл распахиваются, заставляя его едва не вскрикнуть от испуга.

Хелл хватает его за запястье и прижимает свою теплую щеку к его холодной ладони. Она едва заметно улыбается, наслаждаясь контактом, несмотря на разницу температур.

— Не хотел тебя будить.

— Ничего страшного.

С каждой секундой её взгляд становится всё более ясным и внимательным — знак того, что сонная одурь проходит.

— Смотришь на меня, а у самого слюни текут, Аресик, — подначивает она его.

Он делает вид, что вытирает их, а затем вытирает руку об неё. — Ты права. Какая гадость. Одолжи мне свою майку…

Он набрасывается на Хелл, натягивая края её одежды, чтобы промокнуть рот. Она хихикает, стараясь не шуметь и не потревожить Гермеса с Лиамом. Дает ему легкий подзатыльник, приказывая прекратить.

Арес зажимает её еще сильнее, заставляя перевернуться на спину и устраиваясь сверху. Упирается локтями в матрас, чтобы не придавить её своим весом.

— Я не слишком давлю на тебя грузом своей красоты, Хелл? — спрашивает он совершенно серьезным тоном.

Она кряхтит, пытаясь не рассмеяться, и Арес приходит ей на помощь, накрывая своим ртом её губы.

Язык Хелл толкается вперед, заставляя его мгновенно разомкнуть губы. Ему нравится, когда она проявляет инициативу и показывает, как сильно её к нему тянет. Его сводит с ума это чувство — быть настолько желанным.

Не прерывая поцелуя, он раздвигает ей ноги и устраивается между ними. Хватает её за бедра, и она обвивает ногами его талию. Но прежде чем прижаться к ней полностью, он стаскивает с неё майку.

Лунный свет падает прямо на изгибы груди Хелл. Совершенство форм её торца, её напряженные соски, которые, кажется, умоляют прикоснуться к ним.

Он наклоняется вперед и ловит один губами, медленно посасывая плоть. Слабый стон заполняет комнату вместе со звуком его языка, ласкающего сосок Хелл, пока она не выгибает спину на матрасе.

Переходя к другой груди, он впивается пальцами правой руки в бедро Хелл и поднимается выше, цепляя резинку красных трусиков. Ему хочется сорвать их, разорвать пополам. Но они ему нравятся. А главное — он уже порвал три пары за предыдущие дни.

Внезапно Хелл хватает его за голову и притягивает к себе, чтобы снова поцеловать. Она прижимается к нему, тершись о его эрекцию.

Арес мычит как кретин. — Хелл…

— М-м-м?

Он осыпает её шею поцелуями. Покусывает и сосет кожу, которая всё еще пахнет гелем для душа.

Хелл запускает пальцы в темные пряди Ареса и слегка тянет, направляя его ниже — туда, где он и сам жаждет оказаться, но медлит, чтобы подразнить её.

Он проводит пальцем по ткани трусиков, уже намокших. Ухмыляется от удовлетворения, отодвигая их в сторону, и тихо выдыхает ей в губы.

— Арес, — умоляет она слишком громко.

У него никогда не получается долго её мучить, потому что он хочет её с той же силой. Как бы он ни желал заставить её немного помучиться, он всегда сдается слишком рано.

Придерживая ткань белья рукой, он проходится языком по клитору. Ноги Хелл вздрагивают, и это возбуждает его еще больше.

Его мозг идет в полный отказ — отключен, выжжен. Он хватает её за бедра и начинает вылизывать складки, скользкие от её соков. От этого вкуса он рычит как отчаявшийся зверь, потому что ему кажется, что этого всегда будет мало.

И как бы Хелл ни двигала бедрами, задавая ритм и направляя его рот так, как она делает каждый раз, Арес обрывает контакт.

Её жалобный стон заставляет его рассмеяться; он тянется к тумбочке и хватает последний презерватив из пачки. Скидывает штаны, но когда собирается разорвать пакетик, Хелл выхватывает его из рук и продолжает сама, натягивая его медленно — чисто чтобы он пострадал хотя бы на треть так же сильно, как страдает она.

Вместо того чтобы нависнуть над ней, как раньше, он растягивается на кровати, глядя в потолок. — Иди ко мне сверху, — подначивает он. — Люблю, когда ты сверху, Гений.

Ему нравится видеть её в движении. Нравится видеть, как она запрокидывает голову и дрожит от оргазма, пока он сжимает её шею рукой.

Хелл устраивается на нем и, придерживая его эрекцию у основания, направляет его внутрь себя. В тот же миг их взгляды встречаются.

В глазах Хелл — нежность, но за ней скрывается чувственность, которая приводит его в ярость. Он изучает каждую деталь её лица, хотя знает его наизусть. Ему не терпится снова её нарисовать. Он хочет сделать сотни её портретов, хочет рисовать её тело, хочет перенести на обычный лист бумаги формы, из которых создана девушка, в которую — он знает — он влюбился.

Эта мысль обрушивается на него с неистовой силой, перехватывая дыхание.

Он действительно влюблен в Хайзел?

Он помнит, как ему нравилась Хейвен, как он был убежден, что может быть только с ней. Однажды, когда она обнимала его, он поймал себя на мысли, что хотел бы стать жидкостью. Жидкостью в её руках, чтобы она лепила из него то, что ей больше нравится. Она могла делать с ним что угодно, если бы это означало её любовь.

Теперь, с Хелл в объятиях и со вкусом её возбуждения на языке, ему хочется смеяться над тем, насколько глупой была та мысль. Хелл никогда его не лепила. С Хелл он не жидкость. Он — твердое тело, полное изъянов и несовершенств. Хелл приняла его таким. И он, потихоньку, сам лепит из себя ту лучшую форму, которую заслуживает Хайзел Фокс.

Потому что, как бы мало он ни смыслил в человеческой любви, в одном он уверен: любовь не лепит тебя по своему вкусу. Это ты сам стараешься измениться, чтобы стать лучше.

Он навсегда останется тем же придурком с длинным языком, но это будет придурок с длинным языком, который заслуживает любви Хелл.

Не такой уж он и безнадежный в том, что касается человеческих чувств, а? Молодец, Арес.

Да, в сущности, можно сказать, что он изменился. Не радикально, но он повзрослел. Это было очевидно даже кузенам и братьям. Не то чтобы таких типов, как Посейдон, Аполлон и Афина, могла волновать эволюция Ареса Лайвли, но остальные это замечали.

Легко понять, кому из них было не всё равно чуть больше других.

Хелл всё еще спит, но Аресу уже не до сна. Он просыпается очень рано, и причину понять несложно. Мысли о седьмой игре Урана мучают его перед тем, как уснуть, и резко вырывают из мира безмятежных снов.

Сейчас всего шесть утра, когда он решает, что хочет купить завтрак на всех.

Да, в это утро он хочет накормить не только Хелл, но и Гермеса с Лиамом. Иногда он ловит себя на желании совершать маленькие добрые поступки в надежде, что в случае его смерти Ад будет к нему милосерднее.

Он еще какое-то время остается в постели, глядя на Хелл. Кафетерий Йеля открывается каждое утро в семь, и у него есть час в запасе. В конце концов он надевает первые попавшиеся вещи из шкафа и тихонько, на цыпочках, выходит из комнаты.

Он ждет у дверей кафетерия десять минут, но он не первый клиент за сегодня. Другие студенты уже там. Ответственные студенты, которые проснулись пораньше, чтобы учиться и строить свою университетскую карьеру.

Он заказывает небольшой фруктовый салат для Хелл, капучино и печенье с какао и апельсином. Кофе для остальных, включая себя, и те маленькие пончики, посыпанные сахаром, которые так любят Герм и Лиам.

Он заметил, что Хелл рядом с ним теперь ест без особых проблем. Она всё еще следит, чтобы не переходить границы, но ест с улыбкой и не лишает себя того, что мать запрещала ей годами.

В тот момент, когда он заканчивает расплачиваться и поворачивается к входной двери, на пороге появляются две знакомые фигуры.

— О, Дивы пожаловали! — восклицает он во весь голос, заставляя всех обернуться.

Студенты Йеля продолжают побаиваться Лайвли. Возможно, даже сильнее, чем раньше. Ходят слухи, которым они решили не придавать значения, но Аресу сложнее. В общем, все заметили: тот, кто связывается с этими братьями, плохо кончает.

«Самоубийство» Афродиты никогда не упоминается вслух, и всё же кто-то по-прежнему считает, что виноваты сами братья. Смерть Ньюта? Тысячи теорий и гипотез, одна хуже другой. Затем Арес, ослепший на один глаз. Зевс в инвалидном кресле. Одна катастрофа за другой.

Хейвен и Хайдес подходят к нему у стойки. Они кажутся искренне рады его видеть, что удивляет его, ведь когда-то с Хайдесом всё было совсем иначе.

Хейвен тут же заключает его в нежные объятия, а Хайдес ерошит ему волосы, будто он какой-то бродячий пес.

— Странно видеть тебя не в своей норе. Что, запасы презервативов в комнате кончились? — спрашивает Дива.

Вообще-то, да. К счастью, он живет с Гермесом — ходячим автоматом по выдаче контрацептивов.

— Выпьешь с нами кофе здесь? — предлагает Хейвен.

Арес не находит в себе сил отказать. Он ловит себя на том, что так сильно жаждал этого момента, что ему становится почти неловко. Конечно, он предпочел бы остаться наедине со своей бывшей «Коэнсоседкой», но соглашается на компромисс в лице Макаки.

Пока Хайдес делает заказ, Арес и Хейвен садятся за один из самых уединенных столиков, подальше от любопытных глаз. Хейвен устраивается рядом с Аресом и, опершись локтем о стол, принимается его разглядывать.

— Что? Почему ты смотришь на меня и улыбаешься так жутко?

— Ты счастлив, — констатирует она.

— Это… правда. — Он осознает это только тогда, когда она произносит это вслух.

— Тебе идет быть счастливым.

Он закатывает глаза. Точнее, глаз. — Давай только без этих дежурных, притворно-поэтичных фразочек, Коэн.

Она легонько толкает его. — Как всегда, подонок.

Арес подмигивает ей. Тем временем к ним подходит Хайдес с двумя дымящимися чашками кофе. Одна из них украшена горой взбитых сливок и цветной соломинкой.

Прежде чем Арес успевает открыть рот, Хайдес указывает на него пальцем: — Только попробуй прокомментировать, и я убью тебя раньше нашего деда.

Арес весело улыбается и делает вид, что застегивает рот на замок.

Происходит то же самое, что и с Хейвен мгновением ранее. Хайдес садится напротив них, кладет локти на стол и пристально смотрит на Ареса, изучая каждую деталь.

— Я начинаю чувствовать себя неловко под прицелом твоих прекрасных серых глазищ, — бурчит он. — И что теперь? Скажешь мне: «Ты ошибаешься, Арес му», и начнешь кормить меня своим фраппучино?

Хейвен взрывается смехом.

Хайдес же громко фыркает. Он не теряет самообладания и устраивается поудобнее. Его волосы снова стали естественного черного цвета. Когда-то давно они обесцветились вместе, и Хайдес пробовал быть блондином. Потом был рыжий, перешедший в розовый, который обеспечил Гермесу и Аресу темы для шуток на долгие дни.

— Ну, чего тебе? Почему ты продолжаешь на меня пялиться?

Хайдес пожимает плечами. — Ты счастлив.

Арес издает возглас отвращения, мелодраматичный, как умеет только он. Хайдес — Дива. Арес — Королева драмы.

— Вы оба патетичны. Говорите одно и то же. Делаете одно и то же. Вы так влюблены, что меня сейчас стошнит.

В его словах нет ни капли серьезности.

Когда-то он пытался вклиниться между ними, убежденный, что хочет Хейвен. Теперь он хочет, чтобы они поскорее поженились. Отчасти потому, что ему не всё равно, а отчасти потому, что свадьба — идеальный повод бесплатно выпить и потусоваться.

О, он, Герм, Лиам и Посейдон могли бы устроить настоящий хаос на фуршете.

Жаль, что он мертв, да, и не сможет увидеть, как его вторые приемные родители идут под венец.

— Арес… — снова начинает Хайдес.

— Нет, нет, нет! — восклицает он, затыкая уши, как ребенок. — Не смей говорить мне нежные и добрые слова. Я их не вынесу.

Хайдес тянется через стол и хватает его за запястье, убирая руку от уха. Арес наблюдает за ним и в шутку переплетает свои пальцы с пальцами Хайдеса, улыбаясь.

— Какой романтичный момент, любовь моя.

Хайдес игнорирует его и впивается взглядом в глаза Ареса, приняв серьезное выражение. — Мы очень гордимся тобой, Аресик. Знаю, ты ненавидишь, когда именно я говорю тебе такое, и это лишний повод для меня это сделать, но иногда ты заслуживаешь это слышать.

Из-за Хелл и матери теперь все называют его этим нелепым прозвищем.

Хейвен, сидящая рядом, наблюдает за этой сценой с сердцем, полным радости. Гермес — её лучший друг, так же как Арес и Лиам. Это три разных вида дружбы. Видеть, как Арес и Хайдес ладят, пускай и с привычными колкостями, делает её счастливой.

— Ты стал другим человеком, но при этом не потерял свою… — продолжает она и замолкает в поисках подходящего слова.

— …наглую рожу, — помогает ей Хайдес.

— Именно.

— Эй! — протестует Арес.

— Мы сделаем всё возможное, чтобы ты выбрался живым из этого подвига, — шепчет Хайдес, не выпуская руки Ареса. Напротив, он сжимает её чуть крепче.

Этому придурку с мозгами в форме хера хочется разплакаться. Столько всего изменилось, столько отношений и ситуаций, и знать, что кому-то не плевать на его жизнь… Это было прекрасно.

— Значит, ты меня любишь, Малакай. Даже несмотря на то, что я почти увел у тебя девушку.

— Никого ты почти не увел, — поправляет Хейвен.

— Поддержи меня хоть раз, Куколка.

Хайдес не обижается. — Конечно, я тебя люблю, хотя иногда мне хочется размозжить твой череп об стену.

Эгоистичный, нарциссичный, слишком самовлюбленный, импульсивный, часто неспособный подумать прежде, чем сделать, но не злой: Арес был таким, и я задаюсь вопросом, заслуживал ли он такого эпилога.

— Они не должны быть различимы, — приказывает Танатос.

Арес поворачивается к своему близнецу и думает: «Отлично, я в дерьме».

Вокруг него только вооруженные люди и еще одна фигура в капюшоне. Именно она подходит ближе, толкая тележку со всеми инструментами и гримом, необходимыми для того, чтобы сгладить любую деталь, которая делала их разными.

— Скоро придет кое-кто, чтобы привести вас в порядок, — объявляет незнакомец в капюшоне.

Незнакомка, на самом деле. Этот до ужаса раздражающий голос ему знаком, к несчастью. Дженнифер Бенсон. Или лучше — Джунипер.

Она подходит прямо к нему. Арес запрокидывает голову и отвечает ей взглядом, хотя и не различает черт её лица.

— Привет, Дженни. Пришла со мной попрощаться?

— Слушай меня внимательно, придурок. У меня мало времени, скоро придут остальные, и мне придется уйти, — шепчет она еле слышно. Пожалуй, так, чтобы слышал только Арес.

Теперь ему любопытно. Он сжимает губы в одну линию.

— У Эриса на запястье есть родимое пятно, похожее на вишню, — быстро объясняет она. — Я сообщила об этом тем, кто будет вас гримировать, чтобы вас сделали одинаковыми. Но не Урану и вообще никому другому. Это может стать твоим козырем, чтобы выкрутиться, так или иначе.

Его не удивляет такая подлянка, но он не понимает, к чему всё это. — А ты-то откуда знаешь про пятно?

Дженнифер бросает быстрый взгляд через плечо. Вдалеке они оба слышат хлопок закрывшейся двери.

— Мне сказал Аполлон. Откуда он это узнал — понятия не имею. Серьезно, послушай меня, это может спасти тебе жизнь, поверь мне.

Аполлон. Аресу почти хочется рассмеяться. Надо же, именно он дает ему призрачную надежду на спасение.

— И зачем ты мне помогаешь, Дженнифер? Ты же меня ненавидишь.

— Назовешь меня еще раз Дженнифер — врежу, — предупреждает она.

— Ладно, прости.

Она перебивает его, потому что шаги слышны всё отчетливее. — Я тебя ненавидела и, пожалуй, до сих пор ненавижу. Но всё это я делала ради денег, которые обещал Уран. Ради защиты, которую он гарантировал. Я думала, что ему не всё равно. Но потом я узнала его план на этот подвиг. Сегодня умрет много людей. И я больше не уверена, что Уран меня защитит. Видеть твою смерть было бы забавно, мучить тебя в играх было отличным развлечением, но что-то подсказывает мне, что он убьет и меня тоже. Моя месть тебе за интрижку в старшей школе не стоит моей жизни.

— У нас не было отношений… — уточняет Арес.

Дженнифер шипит: — Не делай хуже.

«Умрет много людей». Аресу хочется поблагодарить её за такой мощный заряд оптимизма.

Он задумывается на секунду. — А еще потому, что Аполлон заплатил тебе больше, верно?

— Он предложил мне больше денег и безопасный путь отхода от Урана.

Арес уверен, что видит тень улыбки на лице Дженнифер. Самый дружеский момент между ними с тех пор, как она вернулась в его жизнь.

Кто бы мог подумать, что в итоге поможет именно она? Конечно, из-за денег и потому, что поняла — Уран пустит в расход и её. Но это всё равно что-то да значит.

— Удачи, — говорит она, отступая. — Если ты сдохнешь, я не расстроюсь. Но если выживешь… ну, молодец.

— Фантастика. Спасибо, ворона.

Паршивая затея — оскорблять того, кто прикрывает тебе задницу, но мы-то уже знаем, какой этот парень придурок.

Да, в итоге родимое пятно было у обоих. Его идеально воссоздали на коже Ареса. Внешне они были неразличимы. Только слова и то, как они их используют, могли спасти настоящего Ареса.

Но этого не случилось. С сегодняшнего дня миру придется жить без Ареса Кейдена Лайвли. Красивого, обаятельного, смелого, сексуального, страстного, фант…

Блядь, слишком длинно получается.

Ладно, хватит.

Арес не умер. Хелл и Тейя выбрали правильно. Того, что слева.

И… вполне возможно, что это я.

Сюрприз.

Это вообще ни разу не эпилог моей истории.

Глава 67

ГДЕ МОЙ «ОСКАР» ЗА НЕВЕРОЯТНУЮ АКТЕРСКУЮ ИГРУ?

Вознесшись на Олимп, Геракл занял место среди богов, принятый Зевсом и Герой, и взял в жены богиню вечной юности Гебу.

Арес

Мне хотелось продолжить спектакль еще немного, нагоняя пафоса — это никогда не бывает лишним.

Ну, может, я и перегнул палку, но назад пути уже нет.

В конце концов, герои всегда торжествуют и спасаются. Злодеи проигрывают и дохнут.

Но я не из тех и не из других.

Какая судьба у антигероя? При доле везения и капле коварства — спасти свою задницу.

Во время игры я оставил Хелл послание. Оно было зашифровано в словах, которые я произносил, оно и было самими словами. Поначалу я боялся, что она не заметит. И всё же она догадалась.

Я же всегда говорил, что она мой Гений.

Я понял, почему родимое пятно может мне пригодиться. Поэтому притворился Эрисом, моим близнецом. Даже несмотря на то, что Уран оказался в проигрышной ситуации из-за эффектного появления сестры Тимоса, лучше было не рисковать.

Вскоре ведь прибыла подмога, чтобы забрать его саркофаг в машину и смыться.

— Что теперь будет со мной? Что мне делать? — проорал я ему, чтобы добавить щепотку реализма.

Мне нравится играть. Я мастерски притворяюсь тем, кем не являюсь. И если я веду себя тихо и чуть больше думаю, мне даже удается не испортить всё каким-нибудь лишним словом.

Перси Хейл, тебя никогда не забудут, хотя ты и был занудой и был вынужден дрочить, потому что тебе никто не давал.

— Получишь свои деньги завтра к утру, — заверил меня Уран, всё еще валяясь на траве. От дыма вокруг начал кашлять даже он. — Иди и начни новую жизнь.

— Но… — возразил я, подталкивая его рассказать об условиях их сделки.

Уран раздраженно махнул рукой. — Да, я обещал тебе семью. Что ж, некоторые обещания рождаются только для того, чтобы их нарушали. Деньги получишь; что до семьи — сомневаюсь. Сомневаюсь, что эти тебя примут.

Мне даже стало почти жаль Эриса, моего близнеца. В конце концов, он был таким же, как мы. Просто хотел семью, место, которое можно назвать «домом», и прочие сентиментальные сопли, с которыми я на сегодня завязал.

Конечно, пытаться пришить меня, чтобы занять мое место — это было не очень красиво. И всё же я его понимаю.

Каждый делает что может, чтобы выжить. Притворное бескорыстие раздражает.

И с сегодняшней ночи я перестал чувствовать вину за то, что всеми способами пытался уцелеть.

Шестерки Урана приехали быстро. Помогли ему подняться и увезли на одной из его машин.

Единственное, за что можно похвалить Урана, — он оставил нам тачку, на которой привез сюда остальных. Маленькое одолжение своим обожаемым внучатам.

Проблема в том, что за рулем один из его людей. Вот почему я пока не могу поднять всем настроение, объявив, что я жив.

Им придется еще немного пострадать из-за утраты такой драгоценной души, как Арес Лайвли. Мне жаль подвергать их этой пытке, но нужно держаться.

Так что, пока мы едем в минивэне дедули Урана, я изо всех сил стараюсь молчать и не портить план Аполлона.

Что-то мне подсказывает, что он в курсе моей постановки.

Моя мать, кстати, тоже. Она была уверена в своем выборе. Лицо у неё бледное, глаза расширены, но будь она действительно убеждена, что потеряла сына — она бы разнесла к чертям эту гору и придушила Урана.

Больше всего меня беспокоит Хелл. Вот ради кого я мог бы серьезно послать всё к коту под хвост и во всём признаться прямо сейчас. Она не дышит, не двигается, сидит понурив голову, а взгляд у неё пустой. Она чувствует себя виноватой в моей (мнимой) смерти. Как-никак, это она настояла на том, чтобы спасти Ареса слева.

Я бы хотел утешить её, успокоить, сказать, что она умница и спасла мне жизнь, но не могу. Пока нет.

Напряжение зашкаливает, и никто не решается нарушить тишину, пока мы катим по дороге, а рассвет всё ближе.

— Это кажется невозможным, — шепчет Гера со слезами на глазах. — Не могу поверить, что он правда мертв.

Лиам уже давно всхлипывает. Я начинаю этому удивляться. Ну, не думал я, что он меня так любит.

— Он был идиотом, — встреваю я. — Но, в глубине души, он этого не заслуживал. Представляю, как вам будет его не хватать. Не стесняйтесь плакать и убиваться, я не обижусь. Выплесните всё свое горе.

— Это точно, — соглашается Зевс. Его инвалидное кресло сложено в багажнике. — Мудак эпических масштабов, тупи…

— По-моему, некрасиво плохо говорить о покойниках, — перебиваю я его.

Зевса сотрясает всхлип. Звук повисает в салоне, повергая всех в шок. Я видел, как он плачет, от силы три раза за всё время. И то, что в третий раз это происходит из-за меня, вызывает у меня желание к нему присоединиться.

На миг я ловлю зеленые глаза Аполлона. Я почти уверен, что он знает.

И Тейя тоже.

Ма мой Гений? Она в порядке?

Я блуждаю взглядом по салону, раз за разом возвращаясь к Хелл, в надежде, что она поймет — нужно сосредоточиться на мне. Остальные, кажется, ничего не замечают, слишком потрясенные произошедшим.

Гера обнимает Зевса, который плачет как ребенок.

Внезапно Хелл впивается в меня взглядом и опускает глаза на свою правую руку, лежащую на коленях. Я вижу, как шевелятся её пальцы. Она показывает мне один указательный палец. Затем указательный, средний, безымянный и мизинец. И, наконец, первые три пальца.

Один. Четыре. Три.

Сто сорок три. I love you.

То, что я сказал ей вчера у водопадов.

Она знает. Она поняла.

И радость тут же обрывается, потому что еще один человек в этой машине заметил наш тайный шифр.

— Арес? Это ты?! — восклицает Гера, не в силах сдержаться, и тычет в меня пальцем.

Шок на её лице заставил бы меня заржать, если бы этот чертов фургон не вел один из людей Урана.

— Дерьмо, — бурчит Аполлон.

— Сестрёнка, я тебя люблю, но ты могла бы хоть раз подержать язык за зубами, — ругаюсь я.

В мгновение ока поднимается хаос.

Нет времени на объяснения остальным, которые начинают дергаться и сыпать вопросами.

Человек Урана на водительском сиденье впивается в нас взглядом. Его рука тут же ныряет в карман формы — видимо, хочет достать телефон и предупредить босса.

Я делаю первое, что приходит в голову.

Спойлер: херню.

Я перемахиваю через сидящего рядом Тимоса и выхватываю нож его сестры, имени которой мы до сих пор не знаем. Я застаю её врасплох, и она реагирует на секунду позже.

А я уже тянусь к передним сиденьям.

Я кричу, замахиваясь для удара, и вонзаю лезвие в впадину на шее мужчины.

Струя крови едва не бьет мне в лицо, но я добиваюсь своего. Он выроняет телефон.

И выпускает руль.

Ой, блядь.

— Ребята! — визжу я. — Поможете?

Две руки хватают меня за плечи, две огромные и знакомые руки, которые я хорошо знаю. Руки Тимоса.

Он матерится как ненормальный. Отшвыривает меня на Хайдеса и Аполлона и бросается вперед, чтобы перехватить управление минивэном.

Лиам орет, а меня швыряет из стороны в сторону, пока Тимос резко выкручивает руль вправо. Машина теряет скорость, и мы вылетаем на обочину. Это мне что-то напоминает.

Тимос дергает ручник и глушит мотор.

Следуют мгновения тишины.

Я поправляю одежду, приглаживаю растрепанные волосы и одариваю всех общей улыбкой. — Ну что, рады, что я жив?

— Как это, черт возьми, возможно? У тебя же пятно! — восклицает Гера; она больше не плачет, но лицо у неё всё еще багровое.

— А если он лжет? — продолжает Афина. — А если это часть плана? Эрис прикидывается Аресом, обведя нас вокруг пальца.

Что ж, это было бы гениально. Мне почти хочется заставить их в это поверить, просто чтобы немного поразвлечься.

Тут же ловлю укоризненный взгляд Аполлона. — Даже не думай, — отрезает он.

Я смачиваю губы слюной и тру кожу на запястье со всеми силами, что у меня остались. Пятно бледнеет ровно настолько, чтобы стать окончательным доказательством.

— А зачем ты притворился… — начинает Поси.

— По той же причине, по которой я только что хладнокровно пырнул человека. — Я указываю себе за спину.

Он не мертв, к счастью, я не задел жизненно важные органы. Но нам нужно убедиться, что он будет молчать, и решить, что с ним делать.

Ужас во взгляде Геры заставляет меня почувствовать себя паршиво.

— Да, я ни секунды не колебался, прежде чем ранить кого-то, чтобы выжить. Я ни секунды не колебался в детстве, когда пытался убить свою мать. Которая, глядите-ка, сама хотела сделать это первой. Я монстр? Я аморален? Возможно. Но, возможно, я просто человек, который хочет жить любой ценой. И я не собираюсь извиняться за свой инстинкт самосохранения. Вам нужен герой? Я не он. Вам нужен злодей? Тоже мимо. Я просто парень, который жил в дерьме и хочет немного покоя. Я никогда не пожертвую теми, кого люблю, это точно, но я готов убить весь мир ради своей жизни.

Когда я заканчиваю, дыхание сбивается. Я надышался дымом, и игра меня порядком измотала.

Меня сотрясает приступ кашля.

Я жду, что кто-то возразит, но этого не происходит.

В глазах матери я не вижу осуждения. Кажется… она гордится. Мы с ней одинаковые. Будь Гиперион всё еще здесь, он бы меня, наверное, отругал.

— Ну и когда вы начнете меня обнимать и плакать от радости? — поторапливаю я их.

Я начинаю обижаться.

Хелл улыбается мне, а по её щеке катится слеза. Мать садится рядом и крепко меня обнимает.

Зевс, напротив, кажется раздраженным моей выходкой. Он достает пачку салфеток и передает её Лиаму, который начинает шумно сморкаться.

— Идиот, — бормочет Хайдес, но облегчение на его лице очевидно.

— Уран не должен узнать, что он жив, — постановляет в конце концов Хейвен. Облегчение смешивается с тревогой. — Он его убьет. А нам нужны только Гермес и Арес, чтобы найти и открыть Пандору.

— У меня такое чувство, что наш дед каким-то образом об этом узнает, — говорит Зевс.

— Я об этом позабочусь, — вмешивается Тимос.

Что-то подсказывает мне, что он всё еще в бешенстве из-за аварии, которую я чуть не устроил.

— Кто-нибудь может объяснить, наконец, почему Арес жив? — снова берет слово Афина.

— Хелл рассказала мне про пятно, — объясняет Аполлон. — Она знала, что я единственный здесь, кому можно доверить такую информацию. И я позаботился о том, чтобы Джунипер нам помогла.

Теперь всё внимание приковано к Хелл. Она медленно кивает, давая подтверждение, в котором и так нет нужды.

— Ты невероятная, Хелл! — восклицает Лиам в порыве внезапного веселья.

— Твою же мать! — вторит ему Гермес.

Она тихо качает головой и смотрит на Аполлона. — Это всё Аполлон. Это его заслуга. Спасибо.

Хайдес, сидящий рядом, обхватывает брата за плечи и сжимает в объятиях. На лице Аполлона появляется слабая, едва заметная улыбка человека, который слишком скромен для такого внимания.

Он мягко высвобождается и убирает прядь волос с лица. — Сейчас не время праздновать. Уран всё еще жив.

— И нам нужно найти Пандору, — заключает Гермес. Внезапно он стал таким серьезным, каким я видел его лишь изредка. — Я хочу открыть её. Или его. Что бы это ни было.

Кажется, все согласны.

— Нужно понять, почему и как Гермес замешан в Пандоре, — добавляет Хейвен.

— А для этого… нам нужно, чтобы Арес вспомнил, — заканчивает Зевс, оказывая на меня неслабое давление.

В данный момент в моей голове пусто. Мне нужно отдохнуть, а потом я начну хорошенько вспоминать, что же я, черт возьми, натворил в детстве.

Аполлон же каменеет на глазах. И если это замечаю даже я, полуслепой, значит, дело серьезное.

Его кадык дергается, руки начинают непроизвольно двигаться во власти нервного тика.

— В Пандоре хранятся не только доказательства преступлений нашей семьи, — бормочет Аполлон.

— Что ты имеешь в виду? — допытывается Афина.

Но я уже знаю, на что он намекает. Заключение Афродиты — лишь один из примеров.

— В Пандоре есть и наши тайны. У каждого из нас есть секрет, не так ли? Тот, в котором мы не признаемся даже семье, — объясняю я.

Я обвожу взглядом всех присутствующих и замечаю, что они выглядят еще более неловко — знак того, что они понимают: я прав.

Аполлон прочищает горло. — В Пандоре есть и мой секрет. Секрет, которым я не готов ни с кем делиться. Поэтому нам нужно быть очень осторожными в своих действиях.

Глава 68

В МОЕЙ ИСТОРИИ ТЫ — ГЕРОЙ

Слава Геракла передавалась сквозь века, и он стал примером героя по преимуществу во многих традициях.

Хелл

Первые лучи рассвета отражаются в лужах, окрашивая их в ярко-оранжевый цвет.

Я приближаю кончики пальцев ног, пробуя температуру воды. Она прохладная, и по позвоночнику пробегает дрожь. Это трепет предвкушения — как когда ты вот-вот займешься чем-то любимым и больше не в силах сопротивляться. Но в то же время ожидание остается самой прекрасной частью.

Я закрываю глаза, наслаждаясь тишиной. Вокруг меня с высот низвергается вода. Я окружена водопадами и природой, и моё серд…

Свист за спиной заставляет меня вздрогнуть.

— Какая классная круглая попка, Фокс! — выкрикивает Арес.

Я кусаю губу, чтобы не рассмеяться, и поворачиваюсь к нему.

Он развалился на траве на голубом полотенце, опершись на локти. На носу солнцезащитные очки с диоптриями. Белая футболка обтягивает мощный торс, ноги в черных джинсах вытянуты и скрещены в щиколотках.

— Я тут входила в духовный контакт с природой, а ты всё испортил!

— Вместо этого ты могла бы войти в физический контакт со мной, — парирует он и похлопывает ладонью по бедру, приглашая меня сесть на него.

Он в хорошем настроении. Таким я его еще не видела. И это абсурдно, если учесть, что ему придется скрываться, пока Уран не сдохнет. Тимос всё еще разрабатывает для него план. А он… он ему не помогает. Он здесь, у водопадов Панта Врехи, наслаждается своими последними часами в Греции.

— Тебе стоит пойти к Тимосу и помочь ему. У нас большая проблема: как держать тебя подальше от Урана, — напоминаю я.

— Моя самая большая проблема в данный момент — это как прожить еще секунду и не поцеловать тебя.

Он улыбается, обольстительно, как дьявол-искуситель, который хочет испытать тебя на прочность.

Медленно он поднимает руку и манит меня указательным пальцем.

Я не раздумываю ни мгновения.

Я отказываюсь от воды и иду к нему. Когда я оказываюсь перед его растянутым на земле телом, Арес хватает меня за лодыжки и тянет вниз. Я вскрикиваю, скорее весело, чем испуганно. Знаю, что он не даст мне удариться, знаю, что не причинит боли.

Арес обхватывает мои бедра и удерживает, сам оставаясь в напряжении, чтобы я ни обо что не задела. Без всяких усилий с моей стороны он устраивает меня поудобнее у себя на коленях.

Я обнимаю его за шею, глядя на него сверху вниз, а Арес задирает голову, подставляя лицо.

— Так гораздо лучше, — шепчет он.

Он целует меня в обнаженное плечо и крепко прижимает к себе, компенсируя то, что я в купальнике, а солнце еще не готово согревать воздух.

Прошло около двух дней с последнего из семи подвигов Урана и Геи. Арес провел их почти целиком во сне. Когда он просыпался, я была рядом и подавала ему всю еду, которую он пропустил. Он был настолько вымотан, что у нас не было времени на слишком серьезные и сложные разговоры. Не то чтобы меня это волновало; каждый раз, когда он открывал глаза, я вздыхала с облегчением. Мне просто хотелось видеть его в сознании.

Зато сегодня рано утром он проснулся полным сил. Словно полностью зарядился и был готов снова начать жить.

Он разбудил Тимоса — тот послал его на хер, — затем Аполлона и Зевса — те тоже послали его на хер, — чтобы сообщить им, что он готов покинуть Грецию. Но прежде чем уехать, не зная, когда сможет вернуться, ему нужно было увидеть одно место.

Водопады Панта Врехи.

Когда Тимос услышал, что до этого места три часа езды, он нашел нам сопровождающего, который сел бы за руль вместо Ареса. Но мне, честно говоря, не хотелось беспокоить других. Поэтому я взяла инициативу в свои руки и сама вела машину до этого места.

Арес проспал половину пути. А остаток — пел и монополизировал музыку.

Мы все ведем себя с ним осторожно. Он всё тот же идиот, но ему еще нужно время. Потеря зрения, потеря отца, потеря способности брата ходить, правда о его детстве и почти-смерть в огне. Это было нелегко, и до сих пор остается так.

Ни для кого.

— Хелл… — он прерывает поток моих мыслей, возвращая меня в настоящее. — Как ты поняла, что это я?

Я отвечаю без колебаний:

— Ты вставил один, четыре и три в одну и ту же речь. Это выглядело случайно, но я почти уверена, что это было намеренно.

Проходит несколько мгновений, после чего его вишневые губы растягиваются в улыбке.

— «Не верь ни единому слову, вылетающему из его пасти. Он знает обо мне всё. Сколько минут осталось? Четыре? Три? Этого достаточно. Найдите верный вопрос. Или просто доверьтесь мне. Сделайте это, сейчас же», — повторяет он.

Сердце бьется так быстро, что я боюсь инфаркта. Я была почти полностью уверена, что это подсказка, но всё же оставалась крошечная доля сомнения.

Я не вижу его глаз за темными линзами очков, но его ухмылка заставляет моё сердце таять и вызывает во мне прилив гордости.

— Умница, — шепчет он хрипло. Он тянется, чтобы поцеловать меня в шею.

— Значит, я всё правильно истолковала.

— Для той, кто говорила, что не хочет с нами играть и что у неё не получается… ты стала геймчейнджером, Хелл Фокс. — Он задумывается. — Ну, ты и Аполлон. После того как он вмешался, я официально обязан относиться к нему хорошо. Пожалуй, смерть была бы лучше.

Я крепко прижимаю его к себе в объятии, полном облегчения — том самом, которое хотела подарить ему сразу, как только увидела его живым и невредимым вдали от огня. Том самом, которое я сдерживала, пока мы шли к машине и пока сидели в пути.

Арес отвечает тем же, обхватывая меня за талию и крепко прижимая к себе, словно хочет сделать меня частью самого себя.

Я вдыхаю его сладкий парфюм, решив, что больше никогда не захочу расставаться.

Я не могу сказать точно, в какой именно момент я в него влюбилась. Не было какого-то определенного мига, или сказанного слова, или жеста.

Всё было хаотично, нескоординированно и запутанно — так, как умеет только Арес Лайвли. И это был самый адреналиновый опыт в моей жизни. Всплеск жизни в сером однообразии.

— Когда-то ты сказал мне, что я перевернула твой хаос. Принесла порядок, свет, тепло и заполнила каждую твою холодную и темную часть. А ты… — Я глубоко вдыхаю. — Ты перевернул всё, что было упорядочено во мне. Ты перевернул всё моё существование, Арес. Правда.

Он медлит несколько мгновений.

— Я не уверен, что это признание в любви. Это оно, Гений?

— Оно, идиот.

Его тело сотрясает дрожь — знак того, что он посмеивается.

— Фраза «я безумно люблю тебя, мой сексуальный герой» тоже вполне подошла бы.

Я не поддамся на его провокации. Я слегка отстраняюсь, чтобы видеть его лицо. Свободной рукой я сдвигаю его солнечные очки и закрепляю их на затылке, в коротких волосах. Теперь его черные глаза встречаются с моими, и ему больше от меня не ускользнуть.

— Я люблю тебя, — нежно говорю я ему.

Кончик его языка показывается между губ, смачивая нижнюю, пока он пристально смотрит на меня.

— Хелл?

— Да?

— У меня встал от того, что твоё полуголое тело размазано по мне. Прости.

Я невольно взрываюсь смехом, потому что вообще-то он только что испортил романтический момент, и мне хочется его просто побить.

Он смеется в ответ, и этого достаточно, чтобы его защита пала. Прижав ладони к его груди, я толкаю его назад, заставляя повалиться на спину на полотенце.

Когда я пробую встать, чтобы уйти, две руки обхватывают мои запястья и тянут вниз, к нему.

Арес перекатывается на бок и ловит меня в ловушку, закидывая ногу на мои. Он опирается на левую руку, а правая замирает на моем бедре. Он запускает руку под ткань купальника и ведет её выше, к самой ягодице. Он сжимает её в собственническом жесте и тянет меня вперед, чтобы придвинуть еще ближе.

— Мне жаль, моё тело просто не может не реагировать на твою близость, — шепчет он. Его теплое дыхание касается моего лица. — Если бы я мог, я бы приклеил свои руки к твоей заднице и больше никогда их не отрывал.

Я прищуриваюсь. — Если ты пытаешься загладить вину… знай, пока получается так себе.

Он смотрит на меня с вызовом. — Я же знаю, что ты сдерживаешь смех.

— Это неправда.

— Еще как правда. Ты вот-вот улыбнешься.

— Вовсе нет. Я тут открываю тебе свое сердце, произношу серьезную речь, а ты мне…

Внезапно его пальцы ложатся на уголки моего рта и с силой тянут их вверх, заставляя меня улыбнуться. Жест настолько дурацкий, что я в итоге смеюсь уже по собственной воле.

— Кстати, — я пытаюсь вернуть разговору серьезный тон. — У меня тоже есть к тебе вопрос. Очень важный.

Арес хмурится. — Слушаю.

— Когда Лиам спросил вас про права… Ты ответил «нет». Значит, у тебя их нет.

Он прикусывает губу, чтобы не заржать. — Я мог отвечать только «да» или «нет». А вопрос Лиама совершенно не помогал меня опознать. Я ответил наугад.

— Ты ответил правду?

— Нет.

— Значит, ты солгал и права у тебя есть?

— Тоже нет.

— Так есть у тебя права или нет, Арес? — вспыхиваю я.

Он пожимает плечами. — Этого никто никогда не узнает.

— Арес, серьезно, ты можешь…

Арес сжимает меня в удушающих объятиях; он утыкает моё лицо в свою грудь, перебивая меня. Его футболка пахнет чистотой, и запах кондиционера для белья смешивается с типичным ароматом Ареса. Свежим и сладким.

Когда я пытаюсь высвободиться, он устраивает меня поудобнее и крепко держит. — Пожалуйста, не уходи, не отстраняйся.

Его голос звучит совершенно иначе, чем несколько секунд назад. Внезапно он стал серьезным, в нем появилась нотка… отчаяния.

Я деревенею, пока волна тревоги сжимает моё сердце и горло.

— Хелл?

— Да?

— Ты думаешь, я заслужил право выжить? Думаешь, я заслужил право жить вместо своего близнеца?

Я не ожидала подобного вопроса. Я тщательно подбираю слова, которые хочу ему сказать.

— Ты заслужил право жить, но и он не заслуживал смерти, — шепчу я. — Никто из вас двоих не заслуживал смерти. Никто в этом мире не заслуживает того, чтобы оказаться втянутым в то дерьмо, в которое заставляют ввязываться тебя и остальных Лайвли.

— Я всё время думаю о нем, — добавляет он, и его голос срывается. — Не хочу показаться лицемером. Я рад, что не я тот, кто в итоге поджарился. Но… я до сих пор слышу его крики, пока он горел.

Я тоже иногда слышу их эхо. Это были крики чистой боли и отчаяния, каких я никогда раньше не слышала.

— Если бы я мог вернуться назад, я бы сделал всё так же, — продолжает он. — Я ни о чем не жалею. Возможно, я бы секунду подумал, прежде чем поджигать гроб Кроноса. Но думаю, в итоге я бы всё равно его сжег. И я бы снова боролся за то, чтобы вы меня узнали и приговорили к смерти единственного кровного брата, который у меня был. Остается лишь надеяться, что оно того стоило. Надеюсь, я заслуживаю эту жизнь.

Я глажу его по лицу мерными и нежными движениями. Арес закрывает глаза, давая понять, что ему приятен контакт. Я не знаю, что ему сказать. Ему всё еще нужно время, чтобы переварить всё, что с ним случилось. Всё, что он причинил другим.

— Хелл? Спасибо.

— За что?

— За то, что разгадала послание, которое я спрятал во время седьмого подвига.

— О… не за что… В смысле, я…

— И за то, что начала клеить записки с угрозами на дверь моей комнаты с помощью жвачки.

Мне хочется смеяться. Я не успеваю открыть рот, потому что он снова говорит.

— И за то, что терпела меня.

— Ну, это был настоящий подвиг титанического масштаба.

— И за то, что позволила себя поцеловать.

— Арес…

— И за то, что влюбилась в меня.

— Я…

— И за то, что стала одной из самых добрых, сладких и нежных вещей, которые дала мне жизнь.

Я молчу. Знаю, что он еще не закончил. Я просто наслаждаюсь его словами с идиотской улыбкой во всё лицо.

— И спасибо, что всегда разрешаешь мне делать «моторчик» на твоей груди.

Я взрываюсь смехом, не в силах сдержаться, и отвешиваю ему легкий шлепок по животу.

Арес притворяется, что сгибается пополам от боли, смеясь вместе со мной над собственной чушью, и ложится на спину, увлекая меня за собой.

Я упираюсь локтями по бокам от его лица и внимательно на него смотрю. Изучаю каждую деталь его облика, пока луч света падает сбоку, освещая половину лица. Длинные загнутые ресницы, черные как чернила зрачки, легкие тени под глазами, бледная кожа и аккуратный нос. Эта его наглая ухмылочка, всегда лукавая и вызывающая.

— Я люблю тебя, — шепчет он наконец, заставая меня врасплох.

И когда я пытаюсь ответить «я тоже», Арес сокращает расстояние и прижимается своими губами к моим в нежном поцелуе. Он ласкает меня неспешно, словно я могу сломаться, медленно посасывая губы, отчего у меня кружится голова при каждом звуке поцелуя. Это самый деликатный и чувственный поцелуй, который мне когда-либо дарили. Я дрожу на нем от желания получить больше.

Арес отстраняется, но держит свой лоб прижатым к моему; его глаза закрыты, а выражение лица такое, будто он испытывает невыносимую боль.

— Всё хорошо? — спрашиваю я.

— Нет, Хелл, — он говорит это с улыбкой, и от этого я тревожусь еще сильнее.

— Арес?

Теперь я понимаю. У меня уже были тревожные звоночки с того момента, как он проснулся сегодня утром, но я решила их игнорировать. Однако сейчас совершенно ясно, что он что-то от меня скрывает.

Я сажусь и жестом прошу его сделать то же самое, чтобы мы могли поговорить лицом к лицу.

Несмотря на то что он подчиняется, во время разговора он не поднимает глаз.

— Через несколько часов мы уезжаем, помнишь? Остальные должны вернуться в Йель.

— Мы должны вернуться в Йель, да, — повторяю я.

— Остальные. Вы. Не я и Тимос, — уточняет он.

Мне трудно понять. Нет, на самом деле я понимаю, но не хочу. — Арес?

— Мне нужно скрыться от Урана, — объясняет он. — И я не смогу продолжать этот спектакль, живя с вами в Йеле и прикидываясь своим близнецом.

Я не могу заговорить. Не могу сглотнуть слюну. Но прежде чем он продолжит, я нахожу в себе силы выдвинуть требование. Скорее даже приказ.

— Посмотри мне в глаза, когда будешь это говорить.

Арес подчиняется. С ужасом я замечаю, что его глаза блестят.

— Тимос решил, что, по крайней мере, в ближайшие месяцы мне нужно постоянно переезжать, не оставаясь на одном месте слишком долго. Он всегда будет рядом, чтобы присматривать за мной, но я не могу оставаться ни в Греции, ни в Штатах. По крайней мере, пока вода не станет поспокойнее. А когда мы найдем Пандору и засудим Урана, я смогу вернуться к нормальной жизни.

— Ты… Тимос… а я? А как же я? Что делать мне? Я… Я не…

Я чувствую себя такой глупой.

И такой разбитой.

Я больше не знаю слов. Не знаю, как расставить буквы алфавита, чтобы составить из них хоть одну осмысленную фразу.

— Я всегда был эгоистом по отношению к тебе, Хелл, — шепчет он. — Я не раз повторял, что во мне недостаточно альтруизма, чтобы оттолкнуть тебя, потому что я слишком сильно тебя хочу. Но на этот раз всё иначе. Я не могу просить тебя бросить всё и сорваться со мной, скрываясь как беглянка. Я не могу обречь тебя на это дерьмо.

Я открываю рот. И снова закрываю.

— Хотя, если посмотреть под определенным углом, это практически кругосветное путешествие, — добавляет он, резко меняя тон на более легкий.

Мне хочется смеяться, хотя на самом деле хочется только рыдать.

— Нет, нет, нет… — начинаю я повторять как заведенная.

Арес прикладывает палец к моим губам, заставляя замолчать. — Я не могу быть эгоистом до такой степени, Гений. Только не с девушкой, которую люблю больше всех на свете. Пойми меня.

Мне очень трудно понять эти рассуждения. И всё же я знаю, что должна, что так будет правильно. Даже если сейчас ни один из его доводов не имеет для меня смысла.

— Я буду ждать тебя, Хелл, — серьезно обещает он. — И если ты тоже захочешь меня ждать, я вернусь к тебе.

Тяжесть происходящего обрушивается на меня, как пощечина.

Внутри закипают новые чувства.

Ярость.

Отрицание.

Я яростно качаю головой.

— Нет, я не понимаю. С какой стати мне будет безопаснее скрываться по миру с тобой и Тимосом, чем в Йеле, наблюдая за играми твоего сумасшедшего деда!

Для грусти больше не осталось места. Я жалею даже о тех слезах, что затуманили мне зрение.

Чем больше секунд проходит, тем яснее я осознаю новую реальность, которую он мне навязывает. Вся история, которую, как я думала, мы писали вместе… стерта. Целая книга разорвана в клочья и уничтожена. Книга, которую мы писали вдвоем, с таким трудом и болью.

— Нет, у тебя нет разрешения уничтожать то, что писала и я тоже, — говорю я ему. — Нет, я не позволю. Ты не можешь.

Он вскидывает бровь. — Что?

Я беспорядочно машу руками. — Ладно, это была метафора, возникшая у меня в голове. Тебе не понять, если сказать вот так. Я имею в виду, что ты не примешь это решение, не считаясь с тем, чего хочу я.

Он улыбается мне. — Хорошо.

— Я и так собиралась бросить математику и использовать деньги, которые дал мне Тимос, чтобы с сентября начать изучать литературу. У меня в любом случае будут свободны все эти месяцы, и поездка по миру с тобой, чтобы помочь тебе скрыться, для меня ничего не изменит, — быстро объясняю я, проглатывая слова.

Он продолжает улыбаться. — Ладно, я понял.

— До сегодняшнего дня ты был эгоистом. Прекрасно. Раз уж ты сегодня проснулся с непреодолимой тягой к альтруизму, я приму решение за тебя. Я поеду с тобой. Ты не оставишь меня здесь ждать.

Он прикусывает губу, и его улыбка становится всё шире. — Договорились, любимая.

Каждая моя мышца каменеет. С каких это пор Арес использует ласковые прозвища?

— Любимая? — переспрашиваю я.

Он едва сдерживает смех. — Я уже несколько минут с тобой соглашаюсь, а ты заметила только то, что я назвал тебя «любимой»? Значит, сработало. Я уже не знал, как остановить твой монолог независимой женщины, которая не позволяет другим решать за себя.

Ох.

И вправду, теперь, прокручивая разговор в голове, я понимаю, что он одобрил мой выбор с самого начала.

— У тебя такое забавное лицо, Гений, — подначивает он, растроганно.

Его глаза сияют любовью, нежностью — всем тем, что делает меня счастливой. Он осторожно приближается и гладит меня по щеке.

— Ты прелесть.

— Почему…

Он пожимает плечами. — Я не хотел просить тебя об этом. Не хотел, чтобы ты сказала «да» только потому, что я предложил. Я хотел, чтобы это исходило от тебя, чтобы это было твоим желанием, без всякого давления.

Чертов подонок.

— У тебя такой вид, будто ты сейчас оскорбляешь меня в своих мыслях. Мне ждать удара?

Я замираю в тишине, ожидая, пока сердце вернется к нормальному ритму. И когда я в этом убеждаюсь, я бросаюсь ему на шею и валю на повал, устраиваясь сверху.

— Боже, Арес, почему ты вечно строишь эти свои козни…

Его рот мгновенно находит мой, затыкая меня с той бесцеремонностью, которая мне даже нравится.

Он целует меня с неистовством, перехватывая дыхание, так что у меня кружится голова от возбуждения.

Я с трудом отрываюсь от него — отчасти потому, что хочу продолжать целовать его, а отчасти потому, что он держит меня так крепко, что мне трудно пошевелиться.

— Я тебя еще не простила.

— Ой, да ладно тебе, любовь моя, — продолжает он насмехаться.

Прежде чем я успеваю снова на него накинуться, он обхватывает моё лицо ладонями и начинает осыпать его поцелуями. В щеки, в губы, в нос, в лоб, в скулы — снова и снова. И я ловлю себя на том, что хихикаю как девчонка, не в силах злиться на него дольше пары секунд.

— Арес!

Его глаза внимательно изучают каждую деталь моего лица в поисках чего-то, чего я не понимаю.

— Ты уверена, что хочешь этого, Хелл?

Я не колеблюсь. — Да. С тобой — до самого конца. Помнишь?

С трудом я поднимаю руку и протягиваю ему мизинец. Арес цепляет свой за мой, и в конце мы соединяем большие пальцы. Мы улыбаемся друг другу.

Арес переводит взгляд и смотрит на наши сцепленные пальцы.

Солнечный луч падает на него сбоку, делая черные зрачки его глаз светлее.

Он кажется погруженным в свои мысли, и я его не беспокою. Терпеливо жду, когда он найдет в себе смелость произнести вслух всё то, что мучает его в этот миг. Иногда лучше не спрашивать. Иногда нужно просто ждать и уважать чужое время.

В конце концов он вздыхает.

Он осторожно разжимает наши руки и обнимает меня за талию. Я прислоняюсь затылком к его груди, уже сухой, и слушаю медленные удары его сердца.

Солнце припекает наши тела, но на нас падают редкие капли воды. Это приятно. И я надеюсь, что у него всё будет хорошо.

Надеюсь, что он всегда сможет найти радугу посреди дождя.

Потому что я желаю его счастья больше, чем своего собственного.

— Хелл? — нежно шепчет он мне. — В моей истории ты — герой.

ЭПИЛОГ

ТАМ, ГДЕ ВСЕГДА ИДЕТ ДОЖДЬ

Арес

Обычно я терпеть не могу чересчур эмоциональные прощания, полные этих сопливых нежностей, от которых сахар в крови зашкаливает.

В данном случае, однако, мне приятно видеть грусть своих родственников.

О да, мне дико нравится, что они в таком отчаянии из-за моего скорого отъезда.

Вот если бы кто-то из них начал рыдать, я был бы полностью удовлетворен.

Сейчас поздний вечер, и мы вот-вот покинем Грецию. Все собрались здесь, чтобы попрощаться.

Не хватает только Диониса. Который, как обычно, исчезает в никуда и возвращается, когда ему вздумается. Он прислал мне сообщение пару часов назад. Коротко и по делу.

«Счастливого пути. Бегать — это весело. Если окажешься во Франции, я оставлю тебе список мест, где можно выпить хорошего вина».

Последнее сообщение, которое я прочитал перед тем, как выбросить телефон.

Мы не можем поддерживать связь по телефону по очевидным причинам. Так говорит Тимос, по крайней мере. Мне бы самому такое и в голову не пришло.

Боже, если бы мне пришлось бежать одному, меня бы нашли и пристукнули за полдня.

— Поклянись, что сделаешь всё, чтобы он был в безопасности, — в сотый раз просит Зевс у Тимоса.

Тимос, в своей вечной черной одежде и с двумя баулами на плечах, закатывает глаза к небу. — Могу тебя заверить: если Арес и умрет, то не потому, что Уран его нашел, а потому, что я сам всадил ему пулю в лоб.

Я хлопаю его по спине. — Мы же круто повеселимся, а?

От взгляда, который он на меня бросает, мне почти хочется дать деру. Я уже не уверен, что главная угроза — мой дед. Тимос выглядит куда более склонным перерезать мне глотку, пока я сплю.

Тринадцатый у моих ног мяукает из своей переноски. Я опускаюсь на колено, чтобы погладить его. — Спокойно, Лузеркот. Всё путем. Найдем тебе какую-нибудь горячую кошечку.

Кто-то у меня за спиной возмущенно восклицает.

— Нам пора выдвигаться, пилот ждет. Почему бы вам не попрощаться? — прерывает нас Тимос.

Тейя, которая прижималась ко мне с того момента, как мы вышли из машины, вздыхает и отпускает меня. Она не проронила ни слезинки, но на её лице написана вся боль мира. Проблема не в разлуке, проблема в том, что я всё еще в потенциальной опасности.

Наша первая остановка? Маленький городок в Италии, название которого Тимос не хочет даже произносить, потому что «не доверяет».

Мы приземлимся в Риме, а оттуда двинемся на машине в это укромное местечко.

Мы стоим на взлетной полосе перед огромным частным джетом, за который заплатил Тимос. Он до сих пор не говорит, откуда у него такие деньги и почему мы вообще должны ему доверять.

Ну, расспрашивать его уже поздно. Мы доверились, мы доверяемся и должны продолжать в том же духе.

По сути, случилась одна очень забавная вещь. Мы с Гермесом стали самыми важными членами семьи, потому что мы единственные, кто может найти Пандору и все доказательства преступлений Урана и Кроноса Лайвли.

Мы официально стали шишками. Гермес — последний участник Пандоры, но мы понятия не имеем, что это значит. А я её создал, так что вроде как должен знать. Проблема в том, что я до сих пор ничего не помню.

Но это не так страшно. В общем, пока Уран не знает, что я жив, дела могут наладиться. Рано или поздно я могу вспомнить.

Лиам выступает вперед первым с печальным видом. Честно говоря, кажется, что он больше всех расстроен моим отъездом. Что довольно обидно и ни капли мне не льстит.

Я развожу руки и позволяю ему обнять меня. Пару раз дружески хлопаю его по спине.

— Ну же, друг, не грусти. Мы еще увидимся.

Лиам отстраняется, и выражение его лица меняется. — Вообще-то я грущу не из-за твоего отъезда. Мне грустно, потому что вы едете в Италию. В страну моих предков. Туда, где мои корни.

Тимос прищуривается. — Что?

— Меня зовут Лиам Джузеппе Бейкер. Моя мать родом из Италии, из Рима, и когда…

Зевс, сидя в своем кресле, толкает Геру в ногу. — Опять он за своё, разберись, пожалуйста.

Гера бросается вперед и хватает Лиама за ухо, оттаскивая назад. Точь-в-точь как сделал бы Зевс.

Интересно, когда я вернусь, эти двое уже будут официально вместе?

— Прошу тебя, — произносит фигура у меня за спиной.

Я не успеваю обернуться, потому что Хайдес хватает меня за голову и поворачивает к себе.

— Снова хочешь меня поцеловать? — подначиваю я его.

Я демонстративно разминаю губы, готовясь к поцелую.

Хайдес кривится. — Не делай глупостей. Или, по крайней мере, делай их с умом. Не подвергай Хелл опасности.

Он кивает в сторону моей девушки, которая стоит рядом с Тимосом.

— Я сам спасу её от глупостей твоего кузена, — заверяет тот.

— Ты ведь будешь по мне скучать, а, Малакай? — допытываюсь я у Хайдеса.

Он морщит нос.

— А я буду, — вклинивается Коэн. Она отпихивает его, чтобы наброситься на меня и задушить в объятиях.

Я отвечаю ей со всей силой, что у меня есть, и закрываю глаза. Моя первая подруга, моя лучшая подруга. Коэнсоседка мечты. Безумная лудоманка, которую никто из нас так и не смог выкурить из этой семейки.

Хейвен отстраняется только для того, чтобы проделать то же самое с Хелл. И я улыбаюсь как дурак, глядя, как они стоят вместе. Им еще многим предстоит поделиться, им еще нужно узнать друг друга получше.

Надеюсь вернуться сюда как можно скорее и вернуть Хелл спокойную жизнь.

Посейдон и Гера следующие на очереди. Они обнимают меня одновременно, зажимая между своими телами. С Зевсом всё сложнее. Он жестом просит меня наклониться и гладит по затылку, ероша волосы. Он выдавливает натянутую улыбку, а его глаза говорят всё то, что мешает сказать его интровертный характер.

— Я тоже, — отвечаю я.

— Насчет того, что я сказал тебе в тот вечер после смерти отца, я…

— Я знаю, — перебиваю я его.

Он улыбается, но улыбка не достигает глаз, всё еще затененных безумной тревогой. Мы с трудом расходимся, и он поворачивается ко мне спиной.

Я ищу взгляд Афины, которая стоит в стороне, скрестив руки на груди, с таким видом, будто это последнее место на земле, где ей хотелось бы находиться.

— Счастливого пути, подонок.

— Убейся об стену, Гадюка, — парирую я с ухмылочкой.

Гермес, Поси и Лиам смеются.

Затем в поле моего зрения появляется рука, ожидающая вежливого рукопожатия. Мне не нужно поднимать голову, чтобы понять, чья она.

Только Аполлон Лайвли мог прощаться таким образом.

Он нахмурен, прядь волос падает ему на лицо; он смотрит на свою руку и ждет, когда я вложу в неё свою.

В конце концов я это делаю, и на его лице проскальзывает подобие улыбки.

— Веди себя прилично. У тебя нет бесконечных жизней, как у меня.

Аполлон шутит? Невероятно. Значит, ему знаком сарказм.

Аполлон шутит над самим собой? Это еще более сенсационно.

В этот миг я чувствую себя на редкость сентиментальным. Моя семья собралась здесь, чтобы проводить меня. И, несмотря на маски Афины и Зевса, кажется, им всем грустно со мной прощаться. Они хотели бы, чтобы я остался. То, чего я никак не считал возможным.

Поэтому я тяну Аполлона за руку и заставляю его обняться. Это длится всего мгновение, и он настолько ошарашен, что даже не отвечает. Ощущение, будто обнимаешь бетонную глыбу, но это неважно.

Я хлопаю его по плечу и шепчу на ухо: — Спасибо за всё, Аполлон. Без тебя эта семья развалилась бы на куски.

Когда я отстраняюсь, глаза Аполлона закрыты, а уголки губ приподняты. Его выражение лица бесценно. Это облегчение человека, чьи заслуги — которыми он никогда не хвастался — наконец-то признали.

— Простите, ребятки, дайте и мне с ним попрощаться! — взволнованно выкрикивает Гермес.

Его теплые ладони обхватывают моё лицо, и в мгновение ока губы Гермеса Лайвли, густо смазанные гигиенической помадой, касаются моего лба. Он награждает меня шумным и дурацким поцелуем, который разряжает печальную обстановку и заставляет рассмеяться даже этого сухаря Аполлона.

Я притворно морщусь, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Спасибо, Герм, очень мило.

Он подмигивает мне: — Давай, за работу, откроем эту Пандору.

Тут я согласен. Во-первых, я хочу знать все секреты, что там спрятаны. И, во-вторых, мне нужны улики, чтобы засадить Урана.

— Моя сестра останется с вами, — объявляет Тимос, слегка подталкивая виновницу торжества.

Сестра Тимоса очень симпатичная. Видимо, красота у них — семейный ген. Длинные вьющиеся каштановые волосы обрамляют миловидное лицо, которое, однако, всегда омрачено серьезным и недоверчивым выражением. У неё большие зеленые глаза с очень длинными, но редкими ресницами. Кожа оливковая, как и у брата. Одета она в похожем стиле: черные брюки, облегающий черный джемпер и ботильоны.

— Она внедрится в Йель под видом студентки. Кроме того, мы позаботились о том, чтобы в кампусе усилили охрану, — объясняет Терминатор. — Пока я буду сопровождать Ареса и Хелл, она присмотрит за вами. Надеюсь, мы сможем воссоединиться через несколько месяцев.

Я до сих пор не догоняю, почему они с таким рвением впряглись в это дело. Тимос — потому что любил Афродиту и хочет за неё отомстить, это ладно. Но при чем тут сестра? Почему им так важно рисковать жизнью, гоняясь за Ураном Лайвли?

Никто не возражает.

Кроме Гермеса, который продолжает задумчиво разглядывать девушку. Он делает пару шагов навстречу, сокращая дистанцию, и она вся деревенеет.

Уже в штыки. Мы ей явно не особо нравимся.

— Кажется, я тебя уже где-то видел. Ошибаюсь?

— Наверняка.

Герм протягивает руку, возможно, чтобы коснуться пряди её волос. Она реагирует мгновенно: перехватывает его запястье и заламывает руку за спину.

Гермес вскрикивает от боли: — Ты что, маньячка? Отпусти! Я левша!

— Вранье, ты пишешь правой, — поправляет Хайдес.

— Да, в том смысле, что дрочу я левой.

Даже Тимос прыскает со смеху.

Она же явно не в восторге. Держит его еще пару секунд — видимо, чтобы показать, кто здесь главный, и чтобы он её не испытывал, — а потом отпускает.

Гермес поворачивается к ней спиной, позволяя только нам увидеть его полное сомнения и издевки лицо.

— Какая злюка. Я могу и возбудиться.

Тимос придерживает сестру, пока та не набросилась на Гермеса. Он медленно качает головой: — Оставь его. Он не такой говнюк, как Арес. Он это не со зла.

Я машу рукой в воздухе: — Эй, я вообще-то всё слышу!

— Слава богу. Только потери слуха тебе и не хватало, — бормочет он. Делает шаг назад. — Ну что, пошли?

Значит, момент настал.

Я бросаю последний взгляд на свою семью, дольше обычного задерживаясь на Гермесе, который теперь притих и отбросил шутливый тон.

Мы обмениваемся понимающим взглядом, который стоит тысячи слов.

Моя мать задерживает нас лишь для того, чтобы крепко обнять Хелл. Хелл гораздо ниже, так что Тейя прижимает её голову к своей груди и гладит её короткие волосы.

— Я всегда болела за тебя, — шепчет она ей.

Я улыбаюсь. Я-то знаю.

— Спасибо, Тейя. Не волнуйся: я присмотрю за Аресиком.

Мои две женщины смотрят друг другу в глаза — в этом взгляде и нежность, и грусть, — прежде чем разойтись.

Я подхожу, чтобы на прощание поцеловать мать в щеку, а затем переплетаю свои пальцы с пальцами Хелл.

Я подхватываю её багаж и с трудом начинаю подниматься по трапу самолета.

Я чувствую на себе взгляды всех.

Это мой момент.

Я выжил.

И теперь я должен скрыться.

Мне нужно сосредоточиться, чтобы выудить хоть какое-то воспоминание, которое поможет нам с Пандорой. Это сложно, учитывая, что мозги у меня сейчас как яичница.

Но всё будет хорошо. Конечно, сейчас я представляю собой катастрофическое позорище эпических масштабов, но рано или поздно всё обернется в нашу пользу.

Думаю. Надеюсь.

Ладно, это не самая достойная речь для финала истории.

Тот трагический эпилог, где я притворялся мертвым, был круче, да? Точно.

Ничего страшного. Мы можем попробовать еще раз. Я могу…

Тимос ровняется со мной как раз в тот момент, когда я пропускаю Хелл вперед. — У тебя слишком сосредоточенное лицо. Последний раз, когда я видел тебя таким, ты сжег гроб Кроноса. Мне стоит начать волноваться?

— Нет-нет, спокойно. Я просто вел внутренний монолог о своей жизни.

Тимос ошарашенно смотрит на меня, затем машет рукой и отходит. — Знать не хочу.

Я начинаю подниматься по ступеням последним и останавливаюсь прямо у входа в джет. Поворачиваюсь к своей семье. Машу им рукой на прощание, как герой, отправляющийся навстречу великим приключениям.

На самом деле я просто еду прятаться по всему миру. Со своей девушкой.

Интересно, трахаться внутри Эйфелевой башни — это незаконно? Должно быть, это потрясающий опыт.

Я смотрю на них в последний раз, чтобы запечатлеть это счастливое воспоминание и пронести его через ближайшие месяцы.

Зевс в инвалидном кресле. С одной стороны Гера, с другой — Лиам.

Посейдон под ручку с мамой.

Хайдес и Хейвен рядом, вечные тошнотворные влюбленные.

Аполлон чуть в стороне, ветер ерошит его длинные волосы. Стойкое выражение лица и прямая осанка.

Гермес, который продолжает доставать сестру Тимоса. Афина, которая пытается оттащить его, чтобы избежать инцидента.

Вот она, эта семейка аутсайдеров и опасных психов. Вот он, мой порядок в хаосе.

Для меня всегда шел дождь.

Но теперь… теперь-то я вижу радуги.

Бонус 1

ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ

— Что ты делаешь?

Внезапный вопрос, заданный сердитым тоном, эхом разнесся по маленькой библиотеке, заставив Гавина вздрогнуть. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене между двумя шкафами из красного дерева, забитыми книгами. На коленях он держал раскрытый том.

Гавин поднял взгляд на вошедшего и нахмурился.

Карден смотрел на него сверху вниз, уперев руки в бока, его янтарные глаза сузились до щелочек. — Отец ждет нас на тренировку. Какого черта ты здесь делаешь?

Гавин сдержался, чтобы не скривиться от досады. Тренировка, ну конечно. Те два часа ежедневных упражнений и физической нагрузки, которые он ненавидел всей душой.

Уран Лайвли требовал от своих сыновей многого; и прежде всего — полного повиновения. Они должны были быть достаточно умными, чтобы ловко ориентироваться в мире и добиваться успеха, но не настолько, чтобы осознать отсутствие у себя свободы воли.

Они не должны были подвергать сомнению ни единого слова, слетавшего с его губ. Что он произносил — то и было истиной. Законом.

Когда он усыновил Гавина, Кардена и Тайлера, Уран ожидал от каждого из них своего. Каждый из троих должен был занять определенную роль в его империи и придерживаться её, не проронив ни звука.

Уран не испытывал к сыновьям ни привязанности, ни тем более любви. Они были лишь детьми, которым он оказал честь носить свою фамилию и которым предоставил кров и горячую еду. Для него они были чем-то вроде… солдатиков, послушных и верных. По крайней мере, он на это надеялся.

Уран проводил с сыновьями много времени. Он хотел, чтобы их воспитание находилось исключительно под его контролем. Он не поощрял их социальные контакты, боясь, что общение с внешним миром может сформировать их умы иначе и перечеркнуть всё, что внушал он сам.

Долго наблюдая за ними, он пришел к важному выводу. Он уже знал, что Карден станет Кроносом и будет его самым верным и жестоким наследником. Гавин и Тайлер станут Гиперионом и Крио и будут служить старшему брату.

— Тайлер стащил ключи от библиотеки и отдал их мне, чтобы я мог приходить сюда и выбирать книги, которые мне нравятся, — объяснил Гавин.

Карден медленно покачал головой. — Ты свихнулся? Если отец тебя поймает, тебе конец. Нельзя этого делать.

Уран Лайвли контролировал каждый аспект их жизни. Мальчикам едва исполнилось тринадцать, но за их образованием он следил с маниакальной тщательностью. Они учились дома, и всё их чтение ограничивалось книгами, которые лично выбирал Уран. Он заваливал их огромными томами для изучения, а затем устраивал допросы. Он не допускал, чтобы они тратили время на что-то другое. И уж тем более — чтобы они прогуливали тренировки.

Все трое были послушны, но Карден шел дальше — именно туда, куда надеялся Уран. Послушание Гавина было продиктовано лишь страхом, послушание Тайлера — скукой. Карден же повиновался потому, что, казалось, верил во всё это; потому что хотел, чтобы отец им гордился, хотел быть любимчиком и жаждал власти.

— Гавин, даю тебе три минуты, чтобы поставить книгу на место и идти со мной на тренировку.

Гавин бросил взгляд на часы, висевшие на стене за спиной Кардена.

— Еще есть полчаса. Разве я не могу почитать еще немного?

— Тебе следует тратить это время на изучение учебников, которые оставил нам папа, — сухо отрезал тот.

Гавин опустил голову, глядя на страницу. Он только что дошел до десятой главы, до самого начала схватки героя с жуткими монстрами. Любопытство бы его сгубило, если бы он не дочитал.

Гавин часто думал, что Кардену приходится нелегко. Всегда слушаться, призывать к порядку его и Тайлера, поддерживать ту гордость, которую Уран испытывал к нему, постоянно учиться, чтобы оставаться лучшим, каким его хотят видеть.

— Почему бы тебе тоже не почитать? Это потрясающая история! Она про мальчика нашего возраста, который вдруг обнаруживает, что может видеть злые души, и становится охотником, побеждая их и отправляя обратно в Аид.

Карден закатил глаза и протянул руку, нетерпеливо шевеля пальцами. — Пошли. Ты тратишь время на ерунду.

Но Гавин проигнорировал жест и вернулся к самой первой странице. — Послушай только! — Он начал читать ему первые строки, и на несколько мгновений брат сдался и прислушался.

Хватило одного воспоминания о болезненных наказаниях Урана, чтобы вырвать его из оцепенения. Уран был из тех родителей, кто твердо верил: детей нужно воспитывать в том числе — и прежде всего — насилием.

Карден был безупречен и редко получал взыскания от Урана. Но он видел истерзанную спину Тайлера, самого буйного из троих. Следы от плетей, врезавшиеся в плоть, и черные синяки.

Карден не любил своих братьев. По правде говоря, он ненавидел Тайлера. Гавин… ну, с Гавином, пожалуй, всё было иначе: он всегда сидел тихо и не мешал. Кардену было бы жаль увидеть, как отец жестоко его наказывает.

Поэтому он выхватил книгу из рук брата и вернул её на полку, несмотря на протесты. Он схватил его за запястье и вытащил из библиотеки, пока их никто не заметил.

Хотя Карден и был идеальным сыном, дисциплинированным и безупречным, эта встреча в библиотеке запечатлелась в его памяти. С одной стороны, ему было любопытно почитать книги, отличные от тех, что навязывал отец, а с другой — он боялся, что этот невинный поступок обернется трагедией.

Однако прошло всего два дня, прежде чем он снова заглянул в библиотеку. Стояла глубокая ночь, Уран и Гея спали, и вся вилла была погружена в тишину. Стоило ему приоткрыть дверь, как слабый свет подтвердил: Гавин снова здесь.

Он встал за углом стеллажа и принялся подглядывать за тем, как брат читает, сидя на полу в пижаме. Белокурые пряди падали Гавину на лоб, а золотистый свет лампы отбрасывал его тень на пол.

Гавин заметил, что он не один, но не поднял головы. Делая вид, что ничего не происходит, он начал читать вслух, чтобы брат мог его слышать. С самого начала он рассказал ему историю о мальчике, охотившемся на души мертвых, в королевстве, где магия не имела границ, а реальность была далека от той, которую они знали.

Карден слушал — слушал каждое слово, произносимое братом, словно от этого зависела его жизнь. Когда паузы затягивались, он стискивал зубы и боролся с желанием крикнуть, чтобы тот немедленно продолжал.

Когда пара глав была закончена, стрелки часов показывали два часа ночи. Гавин закрыл книгу и замер в ожидании.

Карден вздохнул. — Он действительно сильный. Сражается со всеми этими мертвыми монстрами и совсем не боится.

— Правда? Мне он нравится прежде всего за свою храбрость.

Карден больше ничего не сказал. Он так и стоял в уголке, глядя на голубую обложку закрытой книги.

— Завтра в это же время? — предложил наконец Гавин.

— Папа бы этого не одобрил. Ты должен прекратить, Гав.

На следующий день в это же время Гавин был в библиотеке один. Он сидел, навострив уши, чтобы поймать момент, когда Карден вошел в комнату. Он прождал больше получаса, прежде чем смириться с тем, что тот не придет.

Он продолжил чтение в одиночестве, но, дойдя до пятой страницы, услышал легкий скрип двери и ни с чем не сравнимый звук шагов Кардена. Тот сел на то же место, что и накануне, спрятавшись, и стал ждать, когда Гавин продолжит с того места, где они прервались.

Двое мальчиков встречались каждую ночь после полуночи, когда все спали и вокруг не было лишних глаз. Карден всегда прятался, а Гавин сидел на полу рядом с лампой. Он читал о приключениях Чарли, охотника за душами, и когда Гавин менял голос, чтобы изобразить злодеев, Карден изо всех сил старался сдержать смех.

Уран не растил их, обучая любить друг друга как братьев, как часть семьи. Карден же, напротив, страстно желал иметь семью. Он хотел чувствовать себя частью чего-то и возглавлять это, как Уран.

Эти ночи, проведенные за чтением и слушанием, сблизили их. Они поставили себе цель — три главы за вечер; закончив их, они принимались обсуждать случившееся и делились впечатлениями.

Но потом произошло нечто странное. От обсуждения книги Гавин и Карден перешли к разговорам обо всём, что приходило им в голову. Сны, желания, истории из жизни до усыновления, надежды на будущее, любовь, дружба, братство, их страхи и их боль.

Уран никак не способствовал их связи, он держал их вдали от мира под своим крылом. И всё же эти два мальчишки сами научились быть братьями.

Гавин делился своей любовью к музыке и рассказывал Кардену обо всех книгах в этой библиотеке, которые он уже успел прочитать.

Единственной любовью, которую испытывал Карден, была любовь к власти, но он стыдился признаваться в чем-то столь поверхностном. Поэтому он молчал и просил брата рассказывать ему другие истории, которые тот знал.

Сближение этих двоих не осталось незамеченным, особенно для Тайлера, которому не потребовалось много времени, чтобы почувствовать себя лишним. У них двоих был свой способ общения, повторяющиеся фразы, которые другие не могли понять.

Тайлеру на самом деле было плевать на всех, и его чувства не были задеты. Но у него было непомерное самолюбие и проблемы с нарциссизмом, которые не стоило недооценивать. Он хотел всегда быть в центре внимания, хотел быть самым красивым, хотел быть точкой отсчета. Ему нравилась идея быть главным, но без усилий, необходимых для достижения этого статуса.

Он ненавидел Кардена и его дисциплину. Еще больше — его преданность и умение усердно работать, никогда не жалуясь.

Он не понимал, когда эти двое так успели сойтись, пока однажды после ужина Гавин не обронил: «Увидимся позже».

«После когда», если отец велел нам быть в постелях? — подумал тогда Тайлер.

Затем — внезапная вспышка памяти. Сцена, где он крадет ключи от библиотеки и дарит их Гавину, маленькому семейному заучке. Он хотел сделать ему подарок, но также хотел, чтобы брат был ему должен. Оказывать услуги другим было отличным способом гарантировать себе ответные услуги. Маленькие одолжения в обмен на большие.

Когда Тайлер нашел братьев в библиотеке читающими вместе, он какое-то время просто наблюдал за ними. Он надеялся ощутить хоть каплю эмпатии, надеялся, что он не так прогнил внутри, как всегда боялся.

Он надеялся на это всем сердцем, до последнего мгновения. И когда он оказался перед дверью спальни Урана, он замер. Не постучал. Не проронил ни звука. Ушел на цыпочках.

Но не потому, что его посетила внезапная жалость, на которую он так надеялся. Напротив: ему пришла в голову идея еще более скверная.

Он донес отцу на Гавина. Обвинил его в том, что тот украл ключи от библиотеки и ходит туда каждую ночь в поздний час читать запрещенные книги вместо того, чтобы учиться или отдыхать.

Несколько дней ничего не происходило.

Затем, в одну из ночей в начале сентября, Уран пришел в библиотеку первым. Он поджидал Гавина именно там, где, как ему сказали, обычно прятался сын.

В ту ночь Гавин получил свое первое настоящее наказание.

Карден пришел, когда Уран уже сек его плетью; Гавин стоял на коленях между стеллажами. Тонкая, скорчившаяся фигурка, молящая о пощаде, кричащая и плачущая от боли и унижения.

Карден плакал вместе с Гавином, но беззвучно. Он не отводил взгляда до самого конца. Он прятался в уголке, пока Уран приказывал Гавину подняться и убираться прочь.

Гавин пошатывался, спотыкался и пытался ухватиться за любую опору, попадавшуюся на пути.

Никто этого не заметил.

На следующий день он узнал, что Гавин винит во всем его. В самом деле, кто еще мог знать, что они делают там каждую ночь? Это был их секрет. И Карден, несомненно, наябедничал отцу, втершись к нему в доверие. Чтобы ранить его еще глубже.

Карден даже не пытался оправдаться; да и как бы он смог? Все улики вели к нему, и не было никакого способа доказать обратное.

Неделями Карден продолжал спрашивать Гавина, чем кончилась книга о Чарли, охотнике за душами. Он так и не получил ответа. Дружба, которую они завязали, была уже разрушена, аннулирована, словно её никогда и не существовало.

Карден даже снова украл ключи от библиотеки и каждую ночь ходил туда ждать брата. Когда он понял, что Гавин больше не вернется, он принялся повсюду искать книгу, которую они читали. Ему нужно было знать финал. До того как Уран их обнаружил, оставалась всего одна, последняя глава.

Книги не было и следа. Гавин, должно быть, забрал её и спрятал у себя в комнате.

Карден продолжал спрашивать его о финале приключений Чарли, пока Гавин прямо не сказал ему, что не хочет иметь с ним ничего общего, кроме обязанностей, навязанных родителями.

Тогда Карден впервые в жизни попросил прощения, хотя ему не за что было извиняться. И тогда он впервые почувствовал, что потерял нечто жизненно важное для всей его дальнейшей судьбы.

Гавин и Карден, Гиперион и Кронос, больше никогда не имели возможности поговорить о том случае.

Но Гиперион не забыл просьбу брата. Как бы он ни был обижен, как бы ни ныли шрамы от плетей, полученных в ту ночь, он рассказал ему, чем закончилась книга, сделавшая их братьями на краткий миг их жизней. В ночь перед тем, как сбежать с Олимпа вместе с Тейей, чтобы спасти детей, он оставил сообщение на автоответчике Кроноса.

Он ревностно хранил эту книгу всё это время, пряча её в своей комнате в вечном страхе, что Уран найдет её и снова накажет его. Но этого так и не случилось.

В ту ночь он прочитал Кроносу последние строки эпилога, надеясь, что тот прослушает сообщение.

Последним, что он сказал, было: «Прощай, Карден. Надеюсь больше никогда тебя не увидеть, потому что, если мы встретимся снова, я тебя убью».

Бонус 2

ВЕЧНО МОЛОДЫЕ

24 декабря 2021 года

Лайвли не праздновали Рождество. Так решил Уран, и так он внушил своим сыновьям. Кронос, хоть и был уже взрослым и сам стоял во главе семьи, не утратил этого безумного желания и мании во всём потакать отцу и подчиняться ему, чтобы заслужить одобрение и самому почувствовать себя состоявшимся.

Рождество, следовательно, было для Лайвли обычным днем, как и все остальные. Пятеро братьев и сестра не привыкли получать подарки или соблюдать какие-либо семейные традиции.

Однако бизнес есть бизнес: клиенты Лайвли съезжались со всего мира, и многие из них привыкли отмечать Рождество. Поэтому Олимп к празднику украшали разноцветными огоньками, рождественскими елками, фальшивыми блестящими оленями и огромными подарочными коробками, расставленными тут и там по всему острову, который принимал напускной радостный и невинный вид.

Кронос был человеком, который никому не потакал, если только не мог извлечь из этого выгоду.

Братья и сестра наслаждались хотя бы этой искусственной атмосферой на острове; они заглядывали в свои заведения, выпивали с сотрудниками, а затем все вместе собирались у входа на виллу.

Гермес обожал Рождество. Он любил видеть Олимп в огнях, и еще больше любил украшенные елки. Остальным было в общем-то наплевать, но он был от этого без ума.

Именно ради него каждый год братья и сестры тайком пробирались в самую гущу сада при вилле, где росли самые высокие и пышные деревья, и начинали творить магию.

Афродита приносила гирлянды на батарейках, которые они наматывали на ветки выбранного дерева. У Афины с собой была маленькая Bluetooth-колонка, чтобы слушать песни, которые выбирал Гермес — и никто другой. Хайдес осторожно нес коричное печенье в форме елочек, которое Аполлон пек в предыдущие дни, стараясь не выронить его из противня, пока они шли через лужайку.

Аполлон же приносил подарки. Каждый из них покупал по одному для Гермеса — единственного, кому действительно было важно то, что они делают.

Когда они были младше и не имели доступа к своим банковским счетам, они придумывали самые странные вещи, чтобы сделать рождественский подарок Герми. В основном это были безделушки, сделанные своими руками, частенько даже уродливые, но ему было всё равно: ему нравился сам сюрприз и был дорог жест братьев и сестры.

В то время никто из них не мог предположить, что это 24 декабря станет последним разом, когда они соберутся все вместе, прячась в саду, чтобы отпраздновать. В следующем году они не смогут этого сделать из-за проблем между Кроносом и Хейвен.

Та ночь ничем не отличалась от других. Гермес уже растянулся на покрывале, пока Хайдес помогал Афродите развешивать огоньки на дереве и подворовывал печенье, когда никто не смотрел.

Аполлон на самом деле всё прекрасно видел, но делал вид, что не замечает. Готовка его расслабляла, успокаивала, увлекала до такой степени, что он жил ради счастливых лиц людей, когда те пробовали его стряпню. Это заставляло его по-настоящему гордиться собой.

Афина бросила колонку Гермесу, и тот поймал её на лету, хоть и был отвлечен.

— Обожаю сочельник, — пробормотал он с широкой улыбкой. — Дива, сдвинь провод левее, чуть выше. Ты неправильно распределяешь свет!

Хайдес, наполовину забравшийся на ствол и уже порядком уставший, слегка обернулся. — Сам делай, если я тебя не устраиваю.

— Не хмурься так, — упрекнул его Гермес. — А то морщины появятся раньше тридцати.

Хайдес разжал пальцы на ветке, чтобы ощупать кожу лица. Затем повернулся к Афродите, стоявшей чуть ниже. — У меня есть морщины?

Она рассмеялась. — Нет, ты красавчик, успокойся.

Гермес фыркнул. — Надо перестать делать ему комплименты, а то он станет еще самовлюбленнее, чем сейчас. — Говоря это, он нечаянно брызнул крошками печенья вперед.

Афина бросила на него взгляд, полный отвращения, и отодвинулась по покрывалу как можно дальше.

— Ну что? Сойдет? — спросила наконец Афри, разглядывая дерево с земли.

Хайдес еще не спустился и ощупывал гирлянды, проверяя, крепко ли они держатся.

Гермес захлопал в ладоши, подпрыгивая на месте. — Идеально! Хорошо, что твои умелые руки исправили тот хаос, что навел Хайдес.

Брат резко повернул голову.

Герм указал на него пальцем: — Эй. Лоб. Морщины. Помни об этом.

В ответ Хайдес отломил маленькую веточку и швырнул в него, попав прямо в грудь.

Аполлон тихо рассмеялся и протянул руку, помогая Хайдесу спуститься.

Они устроились на земле перед самодельной елкой. Противень с печеньем стоял между ними — всем было легко дотянуться; рядом лежал пакет с подарками, а в ночной тишине гремела «Anaconda» Ники Минаж.

Прошло всего несколько секунд, прежде чем Афина нарушила тишину: — Не думаю, что эта песня очень уж рождественская.

— Занимайся своими делами, — огрызнулся Гермес. Затем отскочил назад, прячась за Афродиту. Одновременно с этим Аполлон потянулся вперед, чтобы забрать у сестры любой предмет, который она могла бы швырнуть в ответ.

Чтобы отвлечь их от намечающейся стычки, Хайдес схватил сумку с подарками и протянул её Гермесу. — Почему бы тебе лучше не открыть их?

Миссия выполнена.

Гермес не заставил себя долго ждать и набросился на пакет. Но стоило ему открыть его и заглянуть внутрь, как он замер. — Но здесь так много свертков. Они не могут быть все моими.

По очереди они проверили все пакеты, кроме Афродиты. Впрочем, она-то знала причину.

Каждое прошлое Рождество четверо Лайвли дарили по подарку только Гермесу, единственному, кому это было важно. Но в этом году Афродита решила купить подарки для всех своих братьев.

На каждом цветном свертке она написала имя адресата синей блестящей ручкой. У каждого рядом был маленький рисунок: у Хайдеса — сердечко, у Аполлона — капкейк, у Гермеса — маленькое солнце, а у Афины — змейка с бантиком.

Никто не смел и звука издать, все были поражены жестом сестры. Они не стали ждать и открыли пакеты вместе. Громче всех вел себя Гермес, радостно вскрикнувший при виде длинной цепочки с кулоном в форме клубники.

Хайдес уже запечатлел поцелуй на лбу сестры, сжимая в руках свое новое средство для волос.

Афина, менее склонная к физическому контакту и проявлениям чувств, поблагодарила её улыбкой за книгу, которую давно хотела.

Аполлон же, робкий и молчаливый, вертел предмет в своих тонких пальцах; его губы изогнулись в улыбке, а глаза сияли от радости. Сестра подарила ему кольцо-печатку из серебра с гравировкой внутри: ΕΥΓΕΝΉ ΚΑΡΔΙΆ («Благородное сердце»).

В том году в Йеле он познакомился с девушкой по имени Вайолет. И для него это была любовь с первого взгляда. Какое-то время у них всё было хорошо, но внезапно она начала отдаляться и перестала выходить на связь. Аполлон страдал молча, но Афродита заметила едва уловимую перемену и почти заставила его выговориться.

Между тем Хайдес не знал, как сказать брату, что Вайолет перешла черту и вела себя более чем сомнительно, флиртуя с ним совершенно неподобающим образом.

— Прибавь громкость, Герм! Обожаю эту песню! — внезапно крикнула Афродита.

Тот подчинился. Ноты «Forever Young» группы Alphaville зазвучали на полную мощь, разлетаясь по одинокой поляне.

Гермес вскочил на ноги и потянул за собой Афродиту. Они принялись кружиться и танцевать перед братьями. Те тоже не остались равнодушны к музыке: Хайдес качал головой в такт, вполголоса напевая слова. Афина выдавала какие-то неуклюжие движения — танцовщицей она была никудышной. Аполлон же наблюдал за близнецами с широкой улыбкой на лице.

Герм закружил Афродиту так много раз, что она потеряла равновесие и повалилась прямо на Хайдеса. Она громко смеялась, пока Гермес продолжал прыгать вокруг братьев, словно ничего другого в мире не существовало.

— Боже, я бы правда хотела остаться вечно молодой, — пробормотала Афродита, глядя голубыми глазами на рождественскую елку рядом.

— Я тоже, — поддержал её Хайдес. — Я не готов видеть, как моя кожа стареет.

— А представь, если ты облысеешь, — добавила Афина.

Хайдес вытаращил глаза с таким забавным выражением, что даже Аполлон разразился громовым смехом.

Несмотря на шутки, они прекрасно поняли истинный смысл слов Афродиты. Они хотели остаться вечно молодыми, застыть в любом из моментов, когда они могли быть вместе и быть счастливыми, вдали от той боли, в которой выросли.

— Ты правда хотела бы жить вечно? — спросил Герм, на миг прервав свой танец. Он тяжело дышал.

Афродита, всё еще лежа на Хайдесе, пожала плечами и схватила Афину за руку. — Вечно — только если с вами, — уточнила она, глядя в зеленые глаза Аполлона.

Это было последнее Рождество до знакомства с Хейвен, до того как их жизни перевернулись навсегда. Конечно, они и представить не могли, что на другом конце света другая часть семьи Лайвли празднует Рождество совсем иначе.

Гиперион отверг все учения Урана. С тех пор как он сбежал с Тейей, он делал практически всё наперекор тому, что внушал ему отец. Его жена получила более… нормальное воспитание и мало-помалу «научила» его всему, что Уран от него скрывал.

Среди прочего Гиперион обнаружил, что Рождество — его любимый праздник.

в том году они ждали 24 декабря, чтобы нарядить елку все вместе, дома. Арес и Гера вместе внедрились в Йель в сентябре, чтобы сблизиться с Ньютом и занять выгодную позицию на случай, если Хейвен приедет в следующем году. Но если ей удалось вернуться домой раньше, то он взял другой рейс.

Им пришлось оставить Стэнфорд — университет, в который продолжили ходить Зевс и Посейдон. Между Калифорнией и Коннектикутом было семь часов полета. Арес приехал незадолго до ужина, и его встретили кучей вздохов облегчения и объятий, от которых он сам с удовольствием бы избавился.

Отправлять его шпионом было риском, но им пришлось на него пойти. Гиперион и Тейя доверяли ему, без сомнения, проблемой была лишь непредсказуемость Ареса. Никогда нельзя было знать наверняка, толкнет ли она его на что-то невероятно крутое или на что-то ужасно вредное.

Гера же, напротив, умела не высовываться. Она не вступала в контакт с Ньютом. Держалась в стороне, но время от времени наблюдала за братом издалека.

— Умираю с голоду, скорее бы уже… — говорил Арес, уже запустив руки в духовку.

Зевс вырос у него за спиной и применил свой коронный прием: схватил его за ухо и оттащил назад. — И не мечтай. Мама потратила пять часов на эту индейку. Будешь есть, когда мы все соберемся и она даст добро.

— Вечно ты маменькин сынок, — пробурчал Арес, который сам был маменькиным сынком еще похлеще. — Я в пути уже несколько часов, я жрать хочу!

— Потерпи еще немного, господи, Арес.

— Я бы лучше послушал бредни Лиама Бейкера, чем на тебя смотрел.

Зевс вскинул бровь. — Кого?

Арес устало вздохнул и прислонился к кухонному островку. К ним подошли Гера и Посейдон с бокалами белого вина. Тейя и Гиперион тащили коробки с елочными украшениями.

— Один из друзей Ньюта Коэна, Лиам Бейкер. Космический тормоз, но Перси — парень добрый, покладистый и терпеливый, так что слушает его охотно, — последнюю фразу он произнес притворно-веселым тоном. Затем сморщил нос: — По ночам мне снится, как я бью его по роже.

— Как всегда, Королева драмы, — подразнила его Гера.

На самом деле он и правда немного преувеличивал. Лиам был не так уж плох. Вот что было по-настоящему плохо, так это стихи, которые он писал для Афины Лайвли и которые так стремился прочитать всем подряд в поисках рецензии. В остальном проводить время с Лиамом было определенно веселее, чем с Ньютом.

Ньют был просто… занудой. Слишком ответственный, слишком спокойный, слишком серьезный. Джек Джонс — та была совсем другого поля ягода. Вечно с перекошенным от злости лицом и взглядом человека, который мечтает, чтобы сердце остановилось и он наконец сдох. Арес в чем-то её понимал, конечно, но она жила в вечном унынии. Со временем это становилось в тягость.

— Лиам — это не тот, что сохнет по нашей кузине Афине? — добавила Гера спустя мгновение.

Арес кивнул и стащил её бокал. Осушил его одним махом. Скверная идея, учитывая, что алкоголь он не тянул. — Пишет ей ужасные стихи с глагольными рифмами. А Перси всегда готов их выслушать, подбадривая его не бросать это увлечение.

Трое братьев и сестра прыснули.

— Ну и как наши кузены? Познакомились с ними? — сменил тему Зевс, став более серьезным и напряженным.

Арес покачал головой. — Помнишь, что сказали мама и папа? Я не должен привлекать их внимание. Всему свое время, они еще узнают о нас.

Так оно и было. Арес не ослушался; он держался подальше от другой ветви семьи Лайвли. Изучал их издалека, смешиваясь с другими студентами Йеля, которые делали то же самое. Он ни разу не поймал на себе ни одного их взгляда, для них его просто не существовало. Он даже удержался от того, чтобы подсмотреть за открытием Игр.

— Я тоже держусь в стороне, — добавила Гера.

Посейдон улыбался, не проронив ни слова. Глаза у него были красноватые — верный признак того, что он раскурил косяк. В общем, ничего нового.

— И как они вам, чисто по ощущениям? — спросил он.

— Афина — та еще змеюка, которой не мешало бы преподать урок. Аполлон — какой-то пришибленный, ему бы к парикмахеру сходить. Афродита — миленькая, вроде. Гермес — типичный тусовщик, который ни к чему не относится серьезно. А Хайдес… Не знаю, иногда мне кажется, что он красивее меня, и это меня бесит до чертиков.

Зевс хлопнул Ареса по спине. — Ну и придурок же ты, знаешь об этом?

— Знаю. — Он стащил бокал еще и у Поси.

— Кстати… — пробормотал Зевс.

Арес резко выпрямился, спина натянулась как струна, все чувства обострились. — Есть новости от второго дебила нашей семьи?

Дионис исчез вскоре после переезда Ареса в Нью-Хейвен, в Йель. Он не давал о себе знать уже около двух месяцев. Украв миллионы со счетов Гипериона и Тейи, он ушел из дома, ничего не сказав. Он давно казался беспокойным и несчастным, но никто из них и представить не мог такого поступка.

Ниса не хватало всем. Единственный, кто не мог этого показать, был Зевс: он был смертельно обижен на брата и винил его в том, что тот не оценил жертв, на которые Гиперион и Тейя пошли ради них.

Больше всего на свете он чувствовал себя уязвленным. Зевс был старшим, он заботился о всех, когда родителей не было рядом или они не могли, и он любил быть авторитетом. То, что он не смог предвидеть побег Диониса и не заметил его несчастья, мучило его день и ночь.

— Хватит, — вполголоса осадила его Гера.

Зевс вздрогнул. — Ты это мне?

— Твои мысли слишком громкие, — уточнила она. — Перестань винить себя за то, что ты мог бы сделать для Ниса.

— Но…

— Это была не твоя задача, — добавил Поси, который был чуть более трезвым. — Это была не наша задача.

Они замолчали. Из гостиной доносились звуки рождественской песни; Тейя тщательно подобрала плейлист для этого вечера.

Через несколько мгновений Арес заговорил: — Терпеть его не могу, но я скучаю.

— Я тоже, — призналась Гера.

Посейдон удивил всех, переведя взгляд на Зевса и спросив: — Он ведь вернется, правда?

Теперь братья и сестра смотрели на Зевса в ожидании ответа. И он чувствовал груз ответственности за то, чтобы сказать правильные слова.

— Он вернется, Зевс, ведь так? — настаивала Гера. — Он не мог нас бросить.

Зевс замялся.

Гиперион и Тейя усыновили этих пятерых ребят и не требовали от них ничего сверхъестественного, кроме того, чтобы они любили друг друга и прикрывали друг другу спины. Так оно и было. Мало-помалу они сблизились и узнали друг друга. Они не сразу почувствовали себя братьями; прежде всего они стали друзьями.

И если вначале Зевс готов был на всё, чтобы защитить своих друзей, то теперь он готов был умереть, чтобы спасти своих братьев.

— Он вернется, — отрезал он наконец. — Но братом он мне больше не будет.

Он вышел из кухни, не добавив больше ни слова, оставив Ареса, Геру и Поси смотреть ему вслед широко раскрытыми глазами. Гере стало хуже всех, так что Арес, обменявшись понимающим взглядом с Поси, обхватил её за запястье и потащил в гостиную.

Зевс помогал Гипериону открывать коробки, пока Тейя пила пиво и разглядывала еще не наряженную елку, покачивая бедрами в такт музыке.

— Что ты делаешь… — Гера даже не успела закончить фразу.

Арес запел во всё горло и увлек Геру в ту часть гостиной, где было поменьше мебели. Он закружил её, закончив головокружительным каскадом. Хватило нескольких секунд, чтобы она рассмеялась.

Смех Геры и природная склонность Ареса валять дурака заразили всех.

Посейдон и Тейя присоединились к танцам, подпевая Аресу.

Зевс и Гиперион наблюдали за ними, более сдержанные и робкие, но они улыбались.

Гиперион любил Рождество, но свою семью он любил больше всего на свете. Как бы он ни был счастлив, ему не хватало Ниса. Зевс, должно быть, почувствовал это, потому что хлопнул его по спине.

— Всё в порядке, пап?

Тот заставил себя улыбнуться. — Конечно. Пойду принесу твоей матери еще пива. Сам знаешь, какая она.

Он прошел через всю виллу и закрыл за собой дверь кухни. Остановившись у кухонного островка, он вытащил телефон из заднего кармана брюк и набрал номер Ниса. Включился автоответчик, как всегда.

— Привет, сынок, это снова я. Папа, — поздоровался он. — Это уже сто двадцатое сообщение на твоей почте. Я зануда, да? Невыносимый.

Он покачал головой и замолчал. Голос грозил сорваться.

— Я просто хотел поздравить тебя с Рождеством, где бы ты ни был. И сказать, что я буду ждать тебя здесь, дома, вечно. Серьезно, Нис. Но… — Он закрыл глаза. — Пожалуйста, не заставляй меня ждать на самом деле так долго. Если сможешь — вернись раньше, чем наступит вечность.