Игра Хаоса: Искупление

Направляясь к свободному столику, краем глаза замечаю что-то странное. Жду, пока сяду, чтобы позволить себе рассмотреть внимательнее. Двое парней сидят рядом перед пустыми подносами. Оба прячут лица за книгами, которые перевёрнуты вверх ногами — явный признак того, что это прикрытие и они на самом деле не читают.

Из-за одной обложки выглядывает половина лица. Лиам Бейкер.

И я почти уверена, что второй — Гермес Лайвли, потому что эти светлые кудри не могут принадлежать никому другому.

Глаза Лиама останавливаются на мне, и он вздрагивает. Спешно прячется, ждёт пару секунд и снова подглядывает. Когда понимает, что я всё ещё смотрю на него и заметила его, он толкает Гермеса локтем. Они перешёптываются, а потом Лиам показывает на меня пальцем. Теперь я завладела вниманием обоих.

Я поднимаю руку в приветственном жесте, мне немного смешно и немного неловко. Чем они занимаются?

Ответ приходит с первой вилкой салата. Лиам добирается до моего столика первым. Гермес плетётся сзади, занятый сбором книг.

— Привет, Хез.

То же прозвище, которое дал мне Гермес в тот вечер, когда я упала в обморок.

Я прикрываю рот рукой, отвечая: — Привет. Чем могу помочь?

— Арес послал меня сюда на разведку. Хотел узнать, правда ли ты ходишь обедать в два часа. Пойду доложу ему.

Ладонь Гермеса прилетает Лиаму по затылку — звонкий подзатыльник, от которого тот издаёт довольно преувеличенный стон боли.

— Он просил нас быть незаметными.

— Это его вина, раз он ищет незаметности у нас, — парирует Лиам.

Гермес корчит смешную рожицу. — На самом деле он сначала попросил всех остальных. Мы были последней надеждой. — Он машет рукой в воздухе. — В любом случае, ты всё испортил.

— Неправда. Почему вечно я виноват?

Пока спор не продолжился, я щёлкаю пальцами, и две пары глаз уставляются на меня. Кажется, они только сейчас вспомнили, что я тоже здесь.

— Не хочу вмешиваться, но никто из вас двоих не был… незаметным. Вы читали перевёрнутые книги.

Гермес и Лиам переглядываются. Первый — с виноватым видом, второй — словно на него только что снизошло озарение.

Лиам прикладывает руку к груди. — Вот почему я ничего не понимал. Боялся, что у меня аневризма.

— Ты хоть знаешь, что такое аневризма, Лиам? — спрашивает Гермес.

— Нет. — Он медлит. — А ты?

— Думаю, да.

У меня вырывается смешок. Я кладу биоразлагаемую вилку и делаю большой глоток воды.

Лиам указывает на меня. — Кстати, почему ты ешь одна? — Он переводит взгляд на самый шумный стол в зале. — Вон та разве не твоя прекрасная и, надеюсь, свободная соседка?

— Ага. Но мне некомфортно с её друзьями. Я предпочитаю обедать одна. Никаких проблем.

Странно, как люди реагируют на одиночество. Особенно на чужое. Они тебя жалеют. Ты ясно видишь сочувствие, которое они к тебе испытывают. Не все понимают, что быть одной и чувствовать себя хорошо в одиночестве — это две разные вещи.

— Я составлю тебе компанию! — кричит Лиам, плюхаясь на стул рядом со мной и буквально вжимая меня в стену.

Гермес следует его примеру и садится напротив нас. — И я!

Его километровые ноги ударяются о мои под столом, и я поджимаю свои под себя. Всё моё личное и жизненное пространство захвачено этими двумя парнями, которых я почти не знаю. И теперь они настойчиво пялятся на меня. Две ухмылки на лицах, скрещённые руки, а их «интереснейшие» книги отброшены в сторону. Готова поспорить, они их там и забудут.

— Так зачем Арес хотел убедиться, что я здесь? — спрашиваю я.

— Ничего особен… — начинает Гермес.

Лиам перебивает его: — Он хочет перехватить тебя, чтобы поговорить. Правда, мы не знаем о чём. Вообще-то, он правильно сделал, что нам не сказал.

Должна признать, эта парочка действительно приятная компания.

— Так значит, твоя соседка свободна? — Лиам снова идет в атаку. Я ещё не встречала парня, который не считал бы Харрикейн красоткой. Проглатываю салат с помидоркой черри.

— Думаю, Арес уже хочет к ней подкатить, поэтому и ищет встречи со мной. Он помешался на каком-то соглашении, по которому он помогает мне с математикой, а я даю ему советы, как завоевать Харрикейн.

Гермес смотрит на меня в упор, не собираясь оставлять в покое. Вот он — тот тип людей, настолько бесцеремонных, что да, они смущают тебя, но в то же время заставляют чувствовать себя немного лучше.

— Итак, я делаю вывод, что она свободна, — нарушает тишину Лиам. — Ей нравятся стихи?

Гермес пинает его под столом. — Да ладно тебе, хватит!

— На самом деле, стихи очень нравятся мне, — говорю я с улыбкой. — Конечно, я фанатка Шекспира, как бы банально и мейнстримно это ни звучало. Но его сонеты так прекрасны, что… кто может нас винить за такую любовь к ним?

Лиам кивает, но я понимаю, что он меня не особо слушает. — Понимаю. Хочешь почитать что-нибудь из моего?

Честно говоря, Посейдон однажды рассказывал мне о страсти Лиама к поэзии. Когда я расспросила подробнее, движимая искренним интересом, он ответил, что лучше прочитать восьмисотстраничную книгу о деревянных столах. И я ему верю, тем более что Лиам производит специфическое впечатление, но я также не хочу быть злой. Поэтому, думаю, я скажу ему «да».

— Что здесь происходит? — раздаётся другой мужской голос.

К сожалению, я знаю его слишком хорошо.

Арес стоит у стола, нахмурив лоб. Волосы у него мокрые, будто он только что из душа. На нём зелёная толстовка, расстёгнутая поверх белой футболки. Он слегка запыхался.

— Мы составляем ей компанию, пока она ест, — объясняет Лиам, не уловив истинного смысла вопроса.

— Я сам с ней посижу, — отвечает он. Хватает Лиама за рукав свитера и заставляет встать. Резким жестом велит и Гермесу подвинуться. — Валите отсюда. Ваша работа здесь закончена. И она была жалкой.

Гермес отдаёт честь, затем тянется и ерошит мне волосы. — Пока, Хез, скоро увидимся.

Арес скользит на место рядом со мной, и я сжимаюсь в комок, внезапно подавленная его присутствием. Его парфюм интенсивный, почти гипнотический. Не свежий, но и не чрезмерно сладкий. Он щекочет ноздри и перекрывает любой другой запах.

Он, кажется, не замечает моей скованности. Начинает трясти головой, как собака, и с мокрых волос во все стороны летят брызги, попадая на меня. Я толкаю его обеими руками, упираясь ему в плечо, но без толку.

Арес продолжает разбрызгивать воду, наклоняясь ко мне всё ближе, чтобы позлить. Закончив, он кладёт руки на стол и смотрит на меня. — Итак, Гений, есть пара вещей, которые нам нужно обсудить.

— Я чуть не взлетела на воздух по твоей вине. Нам не о чем разговаривать, — отрезаю я. — Разве что о том, что твоей семейке, возможно, нужна групповая терапия.

Он поднимает указательный палец. — Чуть не, — делает ударение на этом слове. — Вот что важно, разве нет?

— Нет, ты ошибаешься. Уходи.

Я накалываю листья салата и с силой отправляю их в рот. Он следит за каждым моим движением, что бесит меня ещё больше. Ненавижу, когда люди смотрят, как я ем.

Он пожимает плечами. — Я не уйду. Если не хочешь говорить со мной, придётся говорить мне.

— Ладно. — Я хватаю поднос с обедом и встаю.

— Нет, подожди, всё должно было быть не так, — протестует Арес.

Он преграждает мне путь, затем выхватывает поднос из рук и ставит его обратно на стол.

Я всё равно пытаюсь уйти, даже ценой того, что оставлю здесь еду, но он хватает меня за рукав толстовки и одним рывком усаживает обратно.

— Серьёзно, Арес, что тебе непонятно? Я не хочу иметь с тобой ничего общего.

— Почему? Я красивый и весёлый, хоть и социально не приспособлен к отношениям с людьми. Но я могу над этим поработать. С твоей помощью. А ты можешь перестать быть отстоем в математике и сдать экзамены благодаря моей.

Необходимость заставить родителей гордиться и не выслушивать пассивно-агрессивные обвинения матери сильнее, чем потребность держать Ареса подальше от моей жизни. Серсея Ланкастер Фокс — тот тип родителя, который требует максимума и способен довести до слёз всего за две минуты телефонного разговора. Не знаю, как я скажу ей, что завалила математику, от одной мысли об этом у меня начинается тахикардия.

— То есть ты собираешься делать вид, что по Йелю не разгуливает какой-то странный тип, который хочет тебя убить?

Кажется, он вспоминает об этом только сейчас, когда я напомнила. Чешет затылок. — Да, план был такой.

— Арес… — Он меня больше не слушает. Интересно, у него нет синдрома дефицита внимания? Он изучает мой поднос и еду на нём.

— Только салат и вода? Какой грустный обед. Пойду принесу тебе кусок торта.

Он собирается встать, и я останавливаю его, схватив за запястье.

— Нет, — говорю я слишком поспешно. Стараюсь успокоиться. — Они уже все закончились.

Его глаза быстро перемещаются с моей руки, вцепившейся в него мёртвой хваткой, на моё лицо и медленно сужаются. Он садится обратно, очень медленно, и я отпускаю его, чтобы снова взяться за приборы и доесть салат.

— Арес, — шиплю я его имя. — Уходи.

— Нет, нет, прости, извини, — торопливо говорит он. Потом замирает с задумчивым видом. — Офигеть, я даже забыл, как звучит мой голос, когда я извиняюсь. Не привык это делать.

Я закатываю глаза. — У тебя пять секунд, чтобы убраться. Пять, четыре…

Арес хаотично машет руками в воздухе, пытаясь прервать мой обратный отсчёт.

— Хелл, ладно, послушай меня. Дай мне всего один шанс. Один пробный день. Один день репетиторства и один день помощи в том, чтобы стать парнем, который может кого-то завоевать, не получив при этом выплеснутый на себя горячий капучино… с явной ноткой корицы, кстати.

Слишком уж специфическая метафора.

— Это реально случилось?

— Да. Кажется, её звали Хейли. Она обиделась, потому что я сказал ей, что в руке у неё лучше бы смотрелся…

Я перебиваю его, пока он не закончил. И, боже, как я это ненавижу — потому что мне становится смешно, а не должно бы. — Мы поняли друг друга.

— Доверься мне…

— Нет.

Он фыркает. — Постарайся довериться…

— Тоже нет.

— Рассмотри идею о том, что ты могла бы мне довериться.

Я задумываюсь на секунду. — Окей, неплохое начало фразы. Продолжай.

— Два часа занятий со мной, и ты уже поймёшь пятьдесят процентов математики, — обещает он с рукой на сердце и торжественным видом. — Ты не пожалеешь, наоборот, будешь жалеть, что так сопротивлялась.

Я смотрю на него. Но вместо его лица вижу лицо матери. Разочарование, злость, раздражение от того, что у неё дочь, которая любит «эту гуманитарную херню и не понимает важности научной сферы».

— Арес, у меня нет способностей к математике. Занятия с самовлюблённым и высокомерным мальчишкой ничего не изменят.

Он хмурится. — Ты забыла прилагательное «сексуальным». — Когда я закатываю глаза, он придвигается ближе. — Ладно. Может, ты не сильна в цифрах, но я думаю, ты достаточно умна, чтобы постараться и наладить с ними мирные отношения.

Я гоняю помидорку вилкой по кругу тарелки. У него слишком много веры в меня. На самом деле, у него вся та вера, которой не хватает мне.

— Я сделаю из тебя настоящего гения, Фокс, — шепчет он. — Будешь маленьким современным Эйнштейном. Без усов. И с сиськами. И с классной жо…

— Окей, хватит.

— «Окей, хватит» в смысле я тебя не убедил или ты согласна?

У меня ощущение, что я только что совершила огромную ошибку. Но уже поздно. Мозг уже послал сигнал рту сказать: — Я согласна. Два часа, пробные. Я оценю. И если мне не подойдёт, ты оставишь меня в покое. Никаких вторых шансов, договорились?

Он корчит рожу. — Идёт. Я могу это принять.

— Отлично. А теперь я бы хотела закончить свой обед в покое, и главное — в тишине.

В переводе: «Тебе пора валить».

Арес смотрит на меня широко распахнутыми глазами, интерпретируя мою фразу и пытаясь уловить скрытый смысл. Когда до него доходит, он издаёт удивлённый звук.

— О. Понятно. Я могу помолчать, да.

Сомневаюсь. Но факт остаётся фактом: я слишком устала, чтобы продолжать с ним спорить. Я не привыкла к такому количеству социальных контактов, и сегодняшнее общение с Аресом, Лиамом и Гермесом выжало меня досуха.

Я отправляю в рот щедрые порции салата, пытаясь доесть его как можно скорее и вернуться к своим делам.

— Забыл кое-что: для занятий есть только одно правило. Они проводятся без одежды.

В ответ я хватаю бутылку с водой и швыряю в него. Его весёлый смех, немного детский и высокий, заставляет меня вздохнуть. Такое чувство, что этого парня собрали задом наперёд.

— Эй, Хез, ты здесь?

Снова это прозвище, которое я уже слышала от Гермеса и Лиама.

Я моргаю и фокусируюсь на лице Посейдона в нескольких сантиметрах от моего. С голубых волос стекает вода, капли бегут по лицу и попадают даже в рот, растянутый в ослепительной улыбке.

Никогда не встречала человека, который улыбался бы столько, сколько он. Иногда хочется спросить, какого чёрта он так лыбится. Может, есть какой-то секрет, которого мы, остальные грустные и отчаявшиеся люди, не знаем? Или он на наркотиках? Эту опцию я исключать не готова.

— Конечно, да, я тут, на месте.

Посейдон не перестаёт улыбаться. Делает несколько гребков, подплывая ко мне к бортику, и останавливается рядом. Закидывает руку мне за спину (на бортик) и разглядывает меня, склонив голову набок.

Он сразу заставляет меня чувствовать себя неуютно. Посейдон до смерти красив, каждый сантиметр его тела словно вылеплен Богом.

— Я знаю, что мой брат не даёт тебе прохода, — начинает он. — Исходя из личного опыта, могу сказать, что единственный способ заставить его прекратить — это… убить его. А так как закон этого не предусматривает, то прости, но вариантов у тебя немного.

— Ты пытаешься меня утешить? Если да, то знай: у тебя не получается.

Он щёлкает меня по носу. — Посмотри на это так: ты могла бы застрять с Лиамом. Поверь, это намного хуже, чем Арес.

Не понимаю, почему они вечно наговаривают на Лиама. Да, я поняла, что он бывает немного неуместным, и заметила его маниакальную настойчивость по отношению к Афине, но…

— Я считаю, что Лиам намного лучше Ареса. Арес невоспитанный, наглый, никогда не говорит то, что нужно, его ирония оскорбительна, он не умеет общаться с людьми и пялится на слишком много задниц по всему университету.

Посейдон слушает мой монолог, а когда я заканчиваю, тычет в меня пальцем. — Ты перечислила всё это с широкой улыбкой, ты в курсе, Хез?

Я вспыхиваю. Подношу руки к лицу, трогаю губы, чтобы проверить. И правда, я всё ещё улыбаюсь. Не могу остановиться.

— Арес тебе симпатичен, но ты держишь его на расстоянии. Я тебе тоже симпатичен, и, хотя мы плаваем вместе уже довольно давно, ты делаешь то же самое. Почему?

Каждая мышца в моем теле каменеет. Я болтаю ногами под водой, застигнутая врасплох его внезапным сеансом психоанализа.

Потому что я сразу привязываюсь к людям. Настолько сильно, что оставляю им часть себя. А когда они уходят — потому что все уходят, — эта часть остаётся с ними. И всё, чем я являюсь, понемногу исчезает. До сих пор в моей жизни никто не остался. Если я держу дистанцию, если не отдаю ничего от себя другим, я остаюсь целой. Это инстинкт выживания.

Но я не могу вывалить на него всё это. Не могу сказать: «Я слишком привязываюсь, я боюсь сломаться и ищу любовь повсюду». Или что боюсь, что его брат в итоге понравится мне слишком сильно, и я получу очередной отказ.

— Я стеснительная. — Выбираю полуправду.

Посейдон оценивает мой ответ. Молниеносным движением он брызгает мне водой в лицо, и вкус хлорки попадает на кончик языка.

— Ты знаешь, что Ареса усыновили последним? Он попал в дом, когда ему было тринадцать, а мы были там уже с восьми или девяти лет. Он был нелюдимым и молчаливым, и, каким бы неприятным он ни казался, в его глазах читался страх, что всё это не по-настоящему. Ужас, что Тейя и Гиперион могут вернуть его в приют. Это были только мои догадки, но знаешь, как я получил подтверждение?

Я качаю головой.

— Он прожил у нас уже три дня, когда я случайно прошёл мимо его двери. Я увидел, что его багаж всё ещё не разобран. Он ничего не достал из чемоданов. — Посейдон улыбается с нежностью. — Так, из любопытства, я начал подглядывать каждый день. Знаешь, когда он начал раскладывать те немногие вещи, что у него были, в шкаф? — Он не ждёт, пока я спрошу. — Через три месяца. И, несмотря на этот маленький шаг, чемоданы оставались открытыми в углу комнаты. Готовые на всякий случай.

Сердце у меня колотится как бешеное, я слышу его удары так громко, что боюсь, оно выскочит из груди.

— Он боялся, что не нашёл точку, — шепчу я.

Посейдон наклоняет голову. — Что?

— Он боялся, что не нашёл точку, достойное завершение предложения. Боялся, что это не: «В конце концов пара усыновила мальчика и забрала его домой.», а скорее: «В конце концов пара усыновила мальчика и забрала его домой, но поняла, что ошиблась, и вернула его в приют». Он боялся получить ещё одну запятую, боялся, что предложение продолжится.

Боже, это так грустно и трогательно, что я и представить не могла, что свяжу это с кем-то вроде Ареса.

— Вы более похожи, чем ты думаешь, — заключает Посейдон. Он отодвигается на пару сантиметров, упирается ладонями в бортик и подтягивается, вылезая из воды. — Разница в том, что ты держишь людей на расстоянии добротой. А он держит их на расстоянии, ведя себя как мудак, потому что привык, что его ненавидят.

— Ты забываешь, что прошлой ночью я по его вине оказалась с бомбой на груди посреди футбольного поля.

Посейдон уже направляется к мужской раздевалке, полотенце перекинуто через шею. — К сожалению, наша семья сейчас на него взъелась. Могу гарантировать, что с тобой больше ничего не случится. Я первый за этим прослежу, а вместе со мной — мои братья и сам Арес.

Я не отвечаю. Мне трудно поверить в его слова. Я уже представляю себя через неделю привязанной к костру, как поросёнок на вертеле, возможно, с яблоком во рту.

Не знаю, сколько я стою неподвижно, погружённая в воду, размышляя и думая об Аресе.

Достаточно, чтобы Посейдон успел принять душ и попрощаться, хлопнув дверью бассейна. Достаточно, чтобы кожа на пальцах сморщилась, прежде чем я вылезаю и иду переодеваться.

Моюсь и сушу волосы быстро; счастье иметь короткую стрижку — не нужно тратить кучу времени. Надеваю спортивный костюм, закидываю сумку на плечо и выхожу из женской раздевалки. Едва переступив порог, врезаюсь в твёрдую и тёплую грудь. Две руки ложатся мне на плечи и отодвигают меня.

Поднимаю голову и встречаюсь с раскосыми глазами Танатоса.

— Чего тебе ещё от меня надо, чёрт возьми?

Он улыбается. — Добрый вечер, Фокс. Как дела?

— Ты привязал ко мне бомбу и был готов взорвать меня к чертям, — напоминаю я. — А теперь тебе интересно, как у меня дела?

Он морщится от правдивости моих слов. Когда я пытаюсь пройти мимо, он упирается пальцем мне в лоб и толкает назад.

— Ничего личного, поверь. Я хотел проверить, важна ли ты для Ареса, есть ли между вами какая-то особая связь. Я просто ищу его слабости.

— Особая связь между нами? Очень вряд ли. Если бы могла, я бы засунула его башку в унитаз и несколько раз спустила воду.

Танатос хмурит брови, кажется, его это забавляет. Я разглядываю его лучше. С него течёт вода. Одежда насквозь мокрая, с волос капает на лицо.

Кивком головы он указывает на бассейн. — Я искупался.

— Мог бы и одежду снять, раз уж плаваешь.

Он цепляет меня за капюшон и начинает тащить обратно в женскую раздевалку, несмотря на мои протесты и попытки вырваться. Выгружает меня перед зеркалами с фенами. — Я буду сушиться. Жди меня.

После этого он отпускает меня и начинает раздеваться. Как в первый раз, когда я его встретила. Снимает всё до нитки, включая белье, и включает фен, пытаясь высушить кожу.

— Ты бы отлично поладил с Хейвен Коэн, — говорю я ему.

Танатос ухмыляется и кивает. Свет в женской раздевалке идеально подчёркивает рельеф его мышц и даёт мне возможность лучше рассмотреть татуировки, покрывающие весь его торс.

— Я бы никогда не приблизился к Хейвен Коэн, я знаю, что у неё есть очень заботливый сторожевой пёс, который обожает ухаживать за своей густой шерстью, по имени Хайдес Малакай Лайвли. — Он хмурится. — Ты не знаешь, правда ли, что у него есть блог на Тамблере?

Блог на Тамблере? Откуда, чёрт возьми, мне знать? Однако из того немногого, что я заметила в этой странной, разношёрстной компании парней, я поняла, что Хайдес умрёт за неё. И что Афина с удовольствием убила бы Лиама Бейкера. Но это уже другая история.

— Кстати… — Танатос поворачивается и поджимает губы. — Как там тебя звали… Хельзель?

— Хейзел Фокс, — поправляю я со вздохом.

Он кивает и продолжает сушиться. — Так вот, Хансен, ты случайно не знаешь какую-нибудь слабость Ареса, которую я мог бы использовать против него? Ты сказала, что терпеть его не можешь, так что я уверен, ты захочешь помочь мне превратить его жизнь в Ад.

Я застываю на месте.

Вообще-то, я знаю одно слабое место Ареса. Вода. Он не умеет плавать. Я также догадалась, что с этим страхом связана какая-то травма, а я не настолько злой человек. С другой стороны, если он поймёт, что я пытаюсь его защитить, он снова на меня взъестся.

Я делаю вид, что раздумываю, а сама рассматриваю татуировки Танатоса. Только сейчас замечаю, что у него пирсинг в обои сосках. Отвожу взгляд.

— Я точно знаю, что он отличный пловец. — Мой голос звучит ровно и не выдаёт волнения. — Так что я бы посоветовала тебе избегать таких купаний, какое ты устроил сегодня ночью здесь. Мне кажется, высота — не его конёк.

По крайней мере, надеюсь, что помимо водобоязни он не страдает ещё и головокружениями.

Танатос молчит, совершенно голый, и сверлит меня взглядом. Он взвешивает мои слова. Что-то подсказывает мне, что он серьёзен и действительно убил бы его, хотя часть меня отказывается верить в это до конца.

— М-м, ладно, Хансель. — В итоге он решает мне поверить. — Спасибо за совет. Постараюсь им воспользоваться.

Я бросаю на него красноречивый взгляд. — Не впутывая меня.

— Спасибо. — Абсурд, что я должна его благодарить. — Ни меня, ни других невинных людей.

Танатос одаривает меня ангельской улыбкой и выключает подачу воздуха. Подбирает одежду и надевает только рубашку и брюки. Они всё ещё насквозь мокрые, но его это, кажется, не волнует.

Он поднимает палец. — Погоди секунду.

Я замираю, отчасти заинтригованная, отчасти всё ещё травмированная всем, что произошло за последние десять минут. Незаконные купания, нагота и разговоры об убийствах.

Танатос исчезает в главном зале и возвращается всего через пару секунд с листком бумаги в руке. Оставляет его на скамейке в раздевалке, и я тут же подхожу ближе, чтобы изучить.

— Я нашёл его в углу, у входа, когда заходил. Думаю, это тебе.

Это лист из альбома для рисования, бумага плотная и шершавая. В центре — набросок карандашом, но с очень чётко проработанными тенями и линиями. Это девушка, опирающаяся на бортик бассейна, вода доходит ей до груди.

Хоть она и изображена в профиль, невозможно не узнать саму себя.

Это мой портрет. Настолько красивый и точный в деталях, что я спрашиваю себя: кто может так хорошо знать черты моего лица или изгибы моего тела? Когда я поднимаю голову, словно надеясь увидеть автора прямо перед собой, то понимаю, что осталась в раздевалке одна.

Я бережно убираю рисунок в сумку, стараясь не помять, и направляюсь к выходу.

Глава 7

БОЖЕСТВЕННОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО

Арес, бог войны и слепого насилия, часто ассоциируется с Афродитой, с которой его связывает глубокая страсть. Этот вторичный миф отражает более нежную и сентиментальную часть его личности.

Арес

Иногда мне кажется, что у меня серьезный дефицит внимания.

Потом тоненький голосок в голове шепчет: «Отвлекаться на каждую женскую задницу, что проплывает мимо, — это не признак СДВГ, идиот».

Я часто срусь с этим внутренним голосом, в основном потому, что он изо всех сил пытается сделать меня другим человеком. Лучшим человеком.

Ну уж нет, быть хорошим парнем — это ни хрена не весело. Я предпочитаю говорить то, что думаю, включая всякие гадости.

Именно поэтому я не собираюсь задерживаться ни на секунду, чтобы выслушивать треп Лиама и Гермеса. Особенно если это очередные байки про мерзкого геккона, которого Лиам решил сделать нашим четвертым жильцом.

Я прощаюсь небрежным взмахом руки и спешу к себе в комнату. Однако, добравшись до места, замечаю, что дверь не заперта, как полагается.

Картина, которая открывается передо мной, выглядит настолько же комично, насколько и тревожно. Хейвен и Хайдес сидят на диване. Оба скрестили руки на груди, и у обоих абсолютно одинаковое выражение лица.

— Привет, Коэнсоседка, — здороваюсь я сначала с ней. — Макака.

Они встают одновременно, каждое движение почти синхронно. И встают так, чтобы перекрыть вход в маленький коридор, ведущий к ванной и спальням.

— Иди за нами в ванную, — приказывает Хайдес.

Я хмурюсь и делаю шаг назад.

— Слушай, я очень польщен. Но когда я говорил, что хочу переспать с Коэн, я имел в виду только ее. Тебя в этом сценарии не было.

Хайдес закатывает глаза и шумно выдыхает. — Ты можешь заткнуться на пять секунд и делать, что тебе говорят?

Я на мгновение задумываюсь. — С трудом верится.

Хейвен подходит ко мне, берет за руку, и мои ноги, как по волшебству, начинают двигаться следом за ней. Ее власть надо мной просто смехотворна, признаю. Но сопротивляться я не могу. Мы доходим до двери ванной. Она заходит первой, следом я и Хайдес.

Здесь все выглядит так, будто готовилось заранее. Перед зеркалом у раковины даже стоит стул, а на полке — средства для волос, названия которых я едва различаю. Две руки давят мне на плечи, и моя задница с силой приземляется на стул. Эта чудесная парочка встает передо мной.

— Это Дивное вмешательство, — объявляет Хейвен. — Вмешательство Див.

Хайдес фыркает. — Я думал, мы договорились не называть это так.

— На это согласился только ты, — быстро бормочет она и снова поворачивается ко мне. — Вопросы перед началом есть?

— Есть! — восклицаю я, все больше охреневая от ситуации. — Чего вам от меня надо? У вас закончились зерна граната, которыми вы кормите друг друга с ложечки?

Хейвен слегка ухмыляется. — Это просто дисциплинарная интервенция в твоем отношении.

Я выставляю руки вперед. — Если это из-за той студентки, которая вчера влепила мне пощечину, потому что…

— Заткнись, нам не нужны подробности, — обрывает меня Хайдес. — Это вмешательство нужно только для того, чтобы помочь тебе стать более приличным человеком в общении с женским полом.

Я издаю саркастический смешок и оглядываю его с ног до головы. — И помогать мне будешь ты? Ты устраивал боксерские поединки с Коэн и давал ей деньги за секс-услуги. Не тянешь на отличного наставника, знаешь ли.

Это было грубо, я понимаю. Когда он заплатил ей за то, что она была с ним, это была лишь тактика, чтобы удержать ее подальше от семьи и Кроноса. Факт остается фактом: он мог бы найти способы и получше, менее оскорбительные, но кто я такой, чтобы судить?

Теперь, когда я позволяю себе осмотреться, чтобы избежать убийственных взглядов Хайдеса, у меня возникает еще один вопрос.

— И кстати, можно узнать, почему все это должно происходить именно в туалете?

К Макаке Лайвли возвращается хорошее настроение, словно ничего и не было. Не глядя, он протягивает руку назад и хватает металлический предмет с полки у раковины. Парикмахерские ножницы.

Хейвен тем временем развернула черную ткань и приближается ко мне: это накидка, которая закрывает все тело и завязывается на шее.

— Твои волосы в жутком состоянии. Осветление, которое ты делал сто лет назад вместе со мной, сожгло тебе концы. У тебя черные корни и желтая длина. Тебе нужен капитальный ремонт.

— А пока мы воспользуемся случаем, чтобы немного поболтать, — заключает Хейвен.

Я пытаюсь встать. — Можете забыть об этом, я не собираюсь…

Хейвен заставляет меня сесть обратно. Потом наклоняется ко мне, и наши лица оказываются совсем близко. С такого расстояния каждая деталь ее шрама видна отчетливо.

Это бьет вдвойне больно. Я хотел бы быть как Хайдес, который умеет вести себя так, будто ничего не случилось. Я же, наоборот, то пялюсь на нее слишком пристально, то вообще не могу на нее смотреть. Я хреновый друг, я знаю, но поделать с этим ничего не могу.

Хайдес тут же оказывается рядом с четырьмя разными флаконами краски. — Хочешь вернуть блонд или попробуем другой цвет? Я купил черную краску, если захочешь вернуться к натуральному. Еще есть красная, розовая и синяя.

Я провожу рукой по волосам. На самом деле я и не думал, что они такие ужасные. Мне никогда не было особого дела до них или до шмоток, потому что с таким красивым лицом, как у меня, любая другая деталь отходит на второй план.

Изучаю свое отражение. Мои волосы и правда выглядят дерьмово, Хайдес прав. Ненавижу, когда он прав. Я тяжело вздыхаю.

— Хочу половину головы розовую, а половину — черную. Думаешь, справишься, Дива?

Он корчит самодовольную рожу. — Даже с закрытыми глазами, кретин.

— А «кретин» сейчас к чему было? Я ничего плохого не сказал.

Он пожимает плечами. — Просто захотелось тебя оскорбить.

Хейвен понимает, что я вот-вот отвечу чем-то еще более едким, поэтому кладет мне руку на плечо и ободряюще улыбается. — Итак, почему бы нам не начать с начала? Расскажи о своих первых отношениях.

Я кривлюсь. — Дженнифер Бенсон, — бурчу я. Может, я уже рассказывал им о ней. — Я бы не назвал это настоящими отношениями. То есть ей я так сказал, но для меня это таковым не было.

— Давай чуть больше подробностей, смелее, — подгоняет Хайдес, разделяя мои волосы на пробор, чтобы разграничить цвета.

Подробности? Какие подробности им могут быть нужны и как это вообще важно?

— Ну не знаю, классная задница, очень круглая и полная. Сиськи были небольшие, но в ладони ложились нормально. Жаль только, голос у нее был противный.

Когда я заканчиваю, Ромео и Джульетта смотрят на меня как-то странно.

— Подробности об отношениях, — уточняет она. — Как все началось, как протекало, как вы расстались, кто кого бросил… Такие вещи, Арес.

А. Ну, теперь их вопрос обретает больше смысла.

— Честно говоря, я мало что помню. Мы расстались, потому что я изменил ей с ее кузиной. Потом я изменил кузине с сестрой. А после подкатывал к их матери. Это был очень насыщенный период.

Хайдес бормочет какое-то ругательство. Он наносит черную краску на левую половину моей головы.

— Ты и правда идиот. — Хейвен цокает языком.

Теперь, когда я смотрю на нее внимательнее, я замечаю, что обтягивающий свитер идеально облегает ее живот и грудь. Я не пялюсь на это даже пяти секунд, как Хайдес бьет меня по затылку кисточкой, пропитанной краской.

— Прекрати, или я заставлю тебя сожрать эту краску, — одергивает он меня.

Я отвожу взгляд, мне весело.

— Арес, ты никогда не встречал девушку, которая бы тебе нравилась? Такую, ради которой ты бы перестал неуместно пялиться на других? — спрашивает Коэн, и тон у нее мягкий, как у матери, разговаривающей с маленьким сыном.

Закончив с черной половиной, Хайдес переходит к правой, предназначенной для розового. Я слежу за каждым его движением, а в голове прокручиваю вопрос Хейвен.

— Не знаю, — говорю я спустя какое-то время. — А что ты чувствуешь, когда тебе кто-то нравится? Ну, то есть, когда мне нравится девчонка, у меня вста…

— Физическое влечение отличается от ментального, Арес, — перебивает Хайдес, и в его голосе звенит раздражение.

Обожаю, когда я его бешу. Серьезно, нет большего удовольствия.

Хейвен подыгрывает ему: — Сердце бьется как бешеное, ладони потеют, появляется даже легкая тревога при мысли о встрече с этим человеком. Ты начинаешь мучить себя, пытаясь тщательно подобрать слова, которые скажешь ей, взвешиваешь каждый ее ответ, и, когда какой-то тебе понравится, ты будешь прокручивать его в голове до следующего раза, когда вы снова заговорите. Тебе захочется задать ей миллиард вопросов и получить длинные, подробные ответы, захочется узнать о ней всё, от самой банальной мелочи до самого сокровенного, и даже захочется рассказать ей о себе. Каждая минута пролетит как одно мгновение ока, но когда вы будете не вместе, каждая секунда будет тянуться как час.

Я покусываю губу. — Черт, звучит вообще не весело. Скорее, довольно отстойно.

Хейвен открывает рот и, пытаясь показать, как я ее достал, случайно выдает, что ей весело. — Ну, это не у всех одинаково, ладно. Это не симптомы гриппа…

Я тычу в нее пальцем. — Вот! Идеальное сравнение. Чувства к кому-то — это как болезнь.

Хайдес хватает меня за шею и дергает мою голову назад. — Хватит вертеться, ты можешь посидеть спокойно пять минут? Или мне тебя связать?

Я улыбаюсь. — Обычно этот вопрос я задаю девушкам.

Никто не комментирует. Хайдес возвращается к работе парикмахера, а Хейвен продолжает свои лекции о любви, время от времени помогая своему парню. — Арес, пойми, мы не хотим лезть не в свое дело…

— Еще как хотите, — перебиваю я.

— Нет, — возражает она.

— Да, — не унимаюсь я.

— Да, немного есть, любовь моя, придется признать, — встревает Хайдес, который уже мешает второй цвет для блонда.

Хейвен громко фыркает, возмущенная таким предательством со стороны своей большой любви. — Ладно, любопытство — это нормально. Но мой интерес к тебе искренний. Ты все держишь в себе, Арес. Никогда ни с кем не говоришь о чувствах. Если будешь копить эмоции и не выпускать их, в итоге свихнешься.

— Обычно я выпускаю их через яйца. С помощью секса.

Две пары глаз смотрят на меня с осуждением. Ладно, я достаточно взрослый, чтобы признать: возможно, эту фразу стоило оставить при себе. Провожу рукой по лбу, просто чтобы потянуть время.

— Ребята, должен признать, меня даже немного трогает ваш интерес к моему психическому здоровью, правда. Особенно после того, как я влез в ваши отношения, постоянно провоцировал Хайдеса и подкатывал к его девушке. Однажды утром я даже подглядывал в ванную, когда она выходила из душа, — сообщаю я ему.

Хайдес замирает, и от взгляда, который он в меня мечет, мне хочется снова стать сперматозоидом и отменить свое существование.

Я выдавливаю улыбку. — Шучу. Хейвен всегда запиралась. Всегда. Я знаю, потому что каждое утро дергал ручку.

— Арес, Господи! — восклицает Хайдес.

Я хотел бы объяснить им, что делаю это не специально. Если человек прекращает разговор, потому что я сказал что-то социально неприемлемое или грубое, это все равно лучше, чем если он замолчит, потому что ему не интересно то, что я говорю. Если бы я реально открылся и высказал все, что у меня в голове, уверен, меня слушали бы от силы пару минут.

Возвращаюсь в реальность. Хейвен смотрит на меня своими огромными разноцветными глазами и ждет, что я что-то скажу. Ей я должен доверять, и отчасти так и есть. Но меня вечно что-то стопорит.

А если и она потеряет интерес к моей болтовне? Это будет куда больнее. Слишком, слишком больно. Потому что она мне дорога. Боже, как же дорога мне эта девчонка.

Все считают меня мудаком. Что ж, они правы.

Но я очень чувствительный мудак.

— Оставлю вас одних. Может, это я причина, почему ты не можешь… — Хайдес уже идет к двери.

Сначала я ликую, рад, что он сваливает, потом жалею. Кусаю щеку изнутри, чтобы промолчать и дать ему уйти, но не выходит.

— Нет, дело не в тебе. Не уходи.

Я не смотрю ни на кого из них, пялюсь на свою ногу, которая дергается в нервном тике.

— Я боюсь, что людям плевать на то, что я хочу сказать, — бормочу я с трудом. В горле будто огромный ком, который никак не проглотить. — Я не говорю о чувствах, потому что боюсь, что меня перебьют. Посчитают скучным. Тупым. Банальным. Бесполезным. Пустой тратой времени. Тем, чем я был для своей биологической матери. — У меня вырывается грустный смешок. — Пустой тратой времени, которую стоило утопить в море.

Слишком поздно вспоминаю, что рассказывал об этом только Коэн. Малакай застыл на месте, и боль в его глазах заставляет меня тешить себя иллюзией, что, может быть, однажды мы станем друзьями.

Хейвен опускается передо мной на колени, опираясь на мои ноги. Когда наши пальцы переплетаются, я удивляюсь, потому что это я первым потянулся к ней, а не она.

— Если ты захочешь, я выслушаю каждое слово, которое слетит с твоих губ, — обещает она шепотом.

— И, если захочешь, — добавляет Хайдес, — мы можем помочь тебе с отношениями.

Сказал тот, кто при знакомстве с девушкой сунул ей в руку свой огрызок яблока. Я издаю саркастический смешок.

Он щурит глаза, совсем не разделяя моего веселья. — Тебя что-то забавляет в моем предложении?

— Научишь делать бумажные цветочки? Или каким-нибудь милым прозвищам на греческом? Как тебе гликопатата му?

Хайдес фыркает.

Хейвен хмурит лоб. — Что это значит?

— «Моя сладкая картофелина», — перевожу я.

Вместо того чтобы оскорбить меня, как я ожидал, Хайдес обнимает Коэн за талию и прижимает к себе, демонстрируя как трофей. От того, как он на нее смотрит, меня мутит. Его глаза почти светятся.

— Можешь сколько угодно строить из себя саркастичного мудака и сомневаться в моих способностях, но ее-то я завоевал. Может, тебе стоит засунуть иронию куда подальше и признать, что иногда другие могут тебе помочь.

Обдумываю его слова и сцену перед собой. Вообще-то, если такой, как он, смог заполучить такую, как Хейвен Коэн, он явно что-то шарит в том, как завоевать женщину.

Но я не хочу их помощи. Я хочу помощи Хелл. Потому что… потому что она знает Харрикейн и может дать советы поточнее, да.

— Вы, часом, не на мне тренируетесь перед тем, как завести ребенка? Я ваш пробный младенец?

— Арес, новорожденный, который ходит под себя, и то доставлял бы меньше хлопот, чем ты, — ворчит Хайдес. — Ты, скорее, тренировка в Аду.

Мне нравится это сравнение. Да.

Миске с меня снимают осветлитель, мне вспоминается разговор, который состоялся всего пару дней назад.

— Почему вы хотите мне помочь? Вы же говорили держаться подальше даже от Хелл, чтобы не впутывать никого в игры Урана и Геи. Что изменилось?

Они быстро переглядываются, решая, кто ответит. Очередь Хейвен.

— Даже держась в стороне, она все равно вляпалась в семейные разборки — как мы надеемся, в первый и последний раз. Твоя жизнь сейчас сложная, и мы не знаем, какие игры тебя ждут. Но это не должно мешать тебе быть счастливым и строить человеческие отношения.

— Если ты найдешь человека, способного заставить тебя перестать быть дегустатором вагин, лишенным чувств и романтики, то она станет частью семьи, — продолжает Хайдес, — и мы будем ее защищать.

Я почти растроган. И говорю это без тени иронии.

— Будь то Хелл, Харрикейн или любая другая бедолага, которую, надеюсь, ты не станешь называть «моя сладкая картофелина», — заключает Хайдес.

Глава 8

ЧЛЕН

Среди олимпийских богов Арес был самым устрашающим, порой отвергаемым даже собственными собратьями и оттесненным на обочину. Такой подход, казалось, отражал неприязнь греков к жестокой и хаотичной войне в пользу стратегического подхода, олицетворяемого Афиной.

Арес

Пока я иду по коридорам Йеля, на меня смотрят все.

В этом университете нет ни одного студента, который не пялился бы на меня. Обычно это происходит потому, что я объективно красивый парень, но сейчас, думаю, львиная доля внимания достается моей новой прическе. Половина головы черная, половина — розовая.

Неприятно признавать, но Хайдес проделал отличную работу.

Гермес и Лиам были в восторге от моего нового образа. Вот их одобрение как раз заставило меня на секунду усомниться в правильности решения, но потом я решил забить.

С блокнотом под мышкой и карандашом HB за ухом я выхожу из здания и сворачиваю на короткий путь, который мне показал один парень пару дней назад. Если свернуть налево, прямо перед футбольным полем, до бассейна можно добраться быстрее. И, что важнее, можно войти через боковую дверь, не привлекая внимания.

Достаю телефон, открываю Инстаграм и ищу чат с Хелл. На самом деле я подписан только на кузенов и братьев. И единственные люди, с кем я общаюсь, — это Аполлон (скидываю ему фотки Джареда Лето) и Хелл (чтобы ее доставать).

@Aresuper: Время занятий в силе? Сегодня в 9 у тебя в комнате?

Ответ приходит ровно через минуту.

@AzHel: Да. Я сейчас в бассейне, через полчаса ухожу. Душ — и я на месте.

Мое воображение тут же начинает работать, пытаясь представить Хелл голой. Внутренний голос орет, чтобы я не был хамом и вышел из Инстаграма, но ему меня не перекричать.

@Aresuper: Нужна помощь намылиться?

Сразу появляются три точки — знак, что она печатает.

@AzHel: Нет, но мне нужна помощь прочистить унитаз. Одолжишь свою голову?

Я тихо хихикаю и отправляю ей эмодзи банана, хоть в этом и нет никакого смысла.

Я уже на месте. Оглядываюсь по сторонам и открываю потайную дверь. В воде, плескаясь как рыбки, только Хелл и Посейдон. Свет почти везде выключен, кроме ламп, освещающих чашу бассейна по центру.

Крадусь вдоль стены, в полной темноте и на цыпочках, пока не добираюсь до места, которое еще три дня назад окрестил своим личным уголком. Сажусь на пол, прислонившись спиной к стене, и беру чистый лист из блокнота.

Как всегда, жду, пока Хелл и Посейдон закончат круги и остановятся у бортика. Отсюда я хорошо вижу даже их лица.

Если кто-то узнает, что мне нравится рисовать, — моей жизни конец. Если кто-то узнает, что я уже несколько дней прихожу сюда шпионить за Хелл и рисую ее портреты, — думаю, мне придется убивать.

Все началось еще в детстве, когда я писал ряды чисел, чтобы успокоиться и отвлечься от гнева пьяной матери.

Поначалу это были страницы в клетку с цифрами, идущими одна за другой. Со временем я начал создавать из цифр рисунки. Сперва геометрические фигуры: круги, треугольники, шестиугольники…

Потом попробовал изображать реальные предметы. Первым был простенький цветочек, составленный из цифр числа пи. Теперь я умею создавать из цифр даже человеческие лица.

Боже, я почти скатился до уровня Лиама и его стишков с парной рифмой.

Хелл финиширует первой, и я довольно ухмыляюсь. Победить моего брата в воде невозможно, и мне приятно, что ей это удалось — хороший щелчок по его самолюбию.

Они останавливаются друг напротив друга. Поси говорит что-то, чего я не слышу, Хелл начинает смеяться и пускается в оживленный рассказ. Она активно жестикулирует и не перестает улыбаться.

Интересно, почему у Посейдона так легко получается разговорить ее и поднять ей настроение, а я получаю только отказы и оскорбления? Мне она такие улыбки не дарит.

Я нажимаю грифелем на бумагу и полностью сосредотачиваюсь на ней. Когда я рисую ее, я притворяюсь, что на ней нет этой ужасной шапочки для плавания. Я всегда изображаю ее с распущенными волосами, они мне безумно нравятся.

Сегодня сложнее, чем в прошлые разы. Я едва не фыркаю, когда прорисовываю изгиб ее губ в широкой улыбке. Как обычно, Посейдона я в свое маленькое произведение искусства не включаю. Не хочу его рисовать.

Поскольку я уже поужинал и знаю, что Хелл нужно собрать вещи и принять душ, я остаюсь в своем уголке, даже когда они выходят из воды и идут в раздевалки.

Я четче очерчиваю контуры тела Хелл, нажимая на карандаш сильнее, и улыбаюсь про себя, когда прорисовываю тени под глазами. Я всегда их замечал и сделал вывод, что она, как и я, спит очень мало. Интересно, что не дает ей спать по ночам? Потому что вещи, которые не дают спать мне, — ужасны, и я надеюсь, что у нее в голове нет таких же мрачных мыслей.

Спустя четверть часа решаю встать и уйти, снова через потайной вход. Не знаю, в курсе ли Хелл о нем, но, так как она первокурсница, скорее всего, нет.

Я выскальзываю в ночную темноту и возвращаюсь в освещенное здание. Вокруг обычная суета: студенты заканчивают учебу и идут в столовую на ужин.

Проходя мимо, замечаю в толпе точку, которая движется быстрее остальных, с такой поспешностью, которой нет ни у кого. Я узнал бы эти длинные волосы и грациозные движения, более элегантные, чем у модели на подиуме, за километр.

Афина Лайвли идет мне навстречу с нервным выражением лица.

— Вот ты где. — Она даже не здоровается. — Нам надо поговорить.

— Может, позже? Я сейчас занят, — отмахиваюсь я и пытаюсь пройти мимо.

— Нет, Арес, сейчас. Ты не понял, что это…

Я уклоняюсь от ее бледной руки с черными блестящими ногтями, прежде чем она успевает вцепиться мне в руку.

— Позже, Гадюка. Передавай привет остальным, и не забудьте: план по похищению Майкла Гексона все еще в силе. Кто-то должен этим заняться.

Афина собирается возразить. Я машу рукой на прощание и срываюсь с места еще до того, как она успевает издать хоть звук. Сворачиваю в коридор, ведущий к общежитию, где плотность студентов уменьшается почти до нуля.

Ловлю на себе еще несколько взглядов, более пристальных, чем обычно, но я слишком сосредоточен на предстоящей встрече, чтобы обращать на них внимание и думать об этом.

Стучу один раз в дверь комнаты Хелл. Но открывает мне девушка со светлыми волосами и голубыми, как море, глазами. Как только она меня видит, ее щеки заливаются румянцем, а пухлые губы растягиваются в улыбке. — Привет.

— Привет… — А, точно, это она. — Харрикейн. Я пришел помочь Хелл.

— Хелл? — переспрашивает она, пропуская меня внутрь.

Их комната не сильно отличается от нашей. У них тоже стоит низкий столик перед диваном. На нем уже лежат учебники по математике, научный калькулятор, ручки и тарелка с остатками еды. Харрикейн готова к выходу, но медлит, переминаясь с ноги на ногу. Будто хочет мне что-то сказать.

— Ну… — начинает она. — Удачи с Хейз. Она и математика — как дьявол и святая вода. Она ничего не понимает. — Она издает смешок.

Я вежливо улыбаюсь ей. — Не думаю, что она ничего не понимает. Наоборот, я убежден, что просто никто никогда толком не объяснял ей, как понимать математику и цифры.

Смех замирает у нее на лице, и она заметно сглатывает. Бросает взгляд на дверь. — О, конечно, конечно, ты прав. Я имею в виду, что она любит литературу. Хорошо понимает слова. А с цифрами у нее туго.

Интересно. Но я не хочу узнавать подробности о Хелл от ее соседки. Я хочу услышать их от нее самой.

— Я буду иметь в виду. — Смелее, Арес, будь обаятельнее. Ты должен ее завоевать. — Идешь ужинать в столовую? — добавляю я.

— Да! С друзьями. А ты? Уже поужинал?

— Да, один, потому что у меня нет друзей, так как я мудак, — выпаливаю я.

Харрикейн умолкает и слегка округляет глаза. А что я такого сказал? К счастью, появляется Хелл и спасает ситуацию. На ней спортивные штаны и полинявшая серая кофта с длинным рукавом, а волосы еще мокрые после душа. Она промокает их полотенцем.

— Привет. Я здесь. Прости за опоздание… — Она замечает Харрикейн только сейчас. — Я помешала?

— Нет, ничему, — отвечаю я.

Я усаживаюсь за низкий столик, устраиваясь поудобнее и подкладывая подушку под свою божественную задницу.

Харрикейн и Хелл о чем-то шепчутся, и, будь я приличным человеком, я бы не стал греть уши, пытаясь разобрать слова. Но я это делаю, причем, возможно, не особо скрываясь. Удается расслышать только: «Позже…», «Не забудь разузнать для меня», «Харри, пожалуйста».

Хелл садится напротив меня и фыркает; ее настроение, похоже, ухудшилось с тех пор, как она вышла из ванной всего пару секунд назад.

Голубые глаза Харрикейн быстро бегают между мной и ее соседкой, будто ей не хочется уходить.

В конце концов она пожимает плечами, поправляет ремешок сумочки и издает звук капитуляции. — Увидимся, — обращается она только ко мне.

Я одариваю ее самым обворожительным взглядом, на который только способен. — Надеюсь. Приятного ужина.

Она улыбается мне и чуть не спотыкается.

Дверь за нашими спинами хлопает, пока я все еще пялюсь на ее задницу. В меня прилетает карандаш, возвращая к реальности.

— Чего тебе? — восклицаю я оскорбленно.

Вообще нет нужды швыряться в меня предметами. Но так как умственное развитие у меня как у ребенка, я подбираю карандаш с пола и кидаю в нее обратно. Хелл ловит его на лету и отказывается от продолжения битвы.

— Итак, с чего начнем? Какая тема?

— Ты мне скажи. Складывать умеешь?

Она закатывает глаза, но уголки ее губ едва заметно ползут вверх. — Прекрати, или я тебя выгоню.

Хелл постукивает пальцами по все еще закрытой книге. Я не двигаюсь ни на миллиметр, слишком занятый изучением деталей ее лица. Если бы я мог нарисовать ее прямо сейчас, с этого расстояния, это был бы лучший портрет в моей жизни.

Совершенно фальшивый кашель возвращает меня с небес на землю, и я спешу открыть учебник. Надо начать с основ курса. Если я объясню их доходчиво, и она поймет, то смирится с тем, что ей нужны эти занятия, и станет на шаг ближе к пониманию всего экзаменационного материала.

Я открываю и свой блокнот. Наверное, стоило зайти к себе за тетрадью, а не брать альбом для рисования, но уже поздно.

Особенно учитывая, что открываю я его не на той странице и не успеваю спрятать содержимое.

Хелл тянется через стол, чтобы посмотреть. Я не закрываю альбом, потому что тогда она поймет, что я этого стесняюсь, а я не хочу никому показывать слабость. Притворюсь, что мне плевать.

— А, это, — бормочу я. — Херня. Дай я возьму чистый лист…

Она останавливает меня. Как и совсем недавно, время словно замедляется. Ее рука ложится на мою, и, хотя хватка у нее слабая, едва ощутимая, и я мог бы освободиться без малейших усилий, я позволяю ей это сделать. Это не ее рисунок, к счастью. Это набросок дуба, состоящий из цифр.

— Они случайные? — шепчет она.

— Нет. Это последовательность числа пи, — объясняю я. — Мне нравятся цифры. Мне нравится рисовать. И я обнаружил, что мне нравится объединять эти две вещи, создавая фигуры из чисел.

Она смотрит на меня. — Почему именно пи?

Я пожимаю плечами. — Мне нравится 3,14. Нахожу это эстетически приятным. И мне нравится, что это число иррациональное, то есть состоит из бесконечного количества цифр. У него нет конца, Хелл. Это значит, что с помощью последовательности пи я могу создавать огромные рисунки.

Она слушает каждое мое слово молча, покусывая нижнюю губу. Кажется, до самого главного вывода она доходит с опозданием.

— Сколько знаков числа пи ты знаешь наизусть?

— На данный момент самая длинная последовательность знаков пи, выученная наизусть, — больше шестидесяти семи тысяч. Я запомнил чуть меньше двухсот.

Она хмурит брови. — Не верю. Назови.

Я смеюсь. — Не думаю, что у нас есть на это время.

Она кивает сама себе. — В кои-то веки ты прав.

Она проводит кончиками пальцев по стволу дерева и скользит по ветвям, состоящим из цифр, улыбаясь. Не пойму, нравится ей это или она считает это нелепым. Тишина становится гнетущей. Я жду ее вердикта, но он так и не звучит.

— Знаешь, есть даже день, посвященный числу пи? 14 марта. Три-четырнадцать.

— Уже скоро, значит. Завтра, так?

— Да.

У меня пересохло в горле. Мне нужна вода. Ладони потеют от мысли, что она может перелистнуть страницу и увидеть другие рисунки.

— Какого черта ты продолжаешь улыбаться? Тебя это все забавляет?

Резкость моего тона заставляет ее отстраниться. Она сжимается, превращаясь в человеческий комочек.

— Нет. То есть да. Меня забавляет, что ты так любишь цифры, а я — слова.

То же самое, что говорила мне Харрикейн раньше.

— Если тебе нравятся слова и, как я полагаю, литература, почему ты учишься на математика?

Неправильный вопрос. Она напрягается и резким движением откидывает волосы в сторону.

— По мнению моих родителей, это бесполезная трата времени и путь для неудачников.

Она не хочет об этом говорить. Я придерживаю остальные вопросы, которые хотел задать, и очень осторожно беру чистый лист из своего альбома.

— Милый новый образ, — нарушает она тишину.

— «Милым» называют щенка, — поправляю я. — А я — секс-бомба.

Хелл фыркает. Пока я листаю наш учебник — один из трех для экзамена, — снова возвращается ощущение сухости во рту и першения в горле.

— Можно мне воды? — спрашиваю я.

Поднимая голову, чтобы установить зрительный контакт, пока задаю вопрос, я ловлю ее на том, что она пялится на меня. Хелл вскакивает, пойманная с поличным, и бросается к кухонному уголку. Через несколько секунд возвращается и протягивает мне стакан воды. Я осушаю его залпом, словно не пил несколько дней.

Я на середине стакана, когда Хелл разражается громким смехом.

— Арес, твой парикмахер показал тебе твои волосы со всех сторон? В режиме триста шестьдесят градусов?

Я провожу ладонями по затылку. В итоге мы решили еще и подбрить их, так что сзади они гораздо короче, чем я делал в прошлый раз.

У меня нехорошее предчувствие. — Что натворил Хайдес?

— Стой. Я сфоткаю.

Хелл хватает телефон и заходит мне за спину. Слышу щелчок камеры, потом она протягивает мне мобильный.

У меня отвисает челюсть. Теперь понятно, почему сегодня на меня пялились больше обычного. Дело было не в том, что я, невероятно красив, ну или не совсем в этом.

Дело еще и в моих волосах. Два цвета разделены идеально ровно. Но на черной половине Хайдес розовым цветом вывел буквы «D» и «I». А на розовой сделал то же самое черным и написал «C» и «K».

Он написал мне на затылке «DICK». У меня на волосах выкрашено слово «член». Хуже всего то, что после этой шутки я чувствую, что зауважал его чуточку больше.

Глава 9

ПЕСНЬ СМЕРТНАЯ

В «Одиссее» рассказывается история встречи Одиссея и Цирцеи на острове Ээя. После множества опасностей Одиссей и его люди высаживаются на земле колдуньи: моряков Цирцея тут же превращает в свиней, но Одиссею удается избежать ее чар благодаря хитрости бога Гермеса, а затем он делит с ней ложе.

Арес

Что-то не так.

Сегодня утром все студенты университета выглядят перевозбужденными.

Стоит непрерывный гул, который стихает, как только я прохожу мимо кого-то. Я даже зашел в туалет проверить, не вышел ли я без штанов; начинаю сомневаться, смотрят на меня потому, что я невероятно красив, или потому, что у меня черно-розовые волосы. Или потому, что Хайдес выкрасил у меня на затылке слово «член».

Когда я вхожу в холл, у меня отвисает челюсть. Он битком набит студентами, словно сегодня первый день для первокурсников.

И я — главный аттракцион. Потому что, как только меня замечают две девчонки, они толкают локтями тех, кто рядом, и запускают эффект домино.

Все это раздражает, но есть и плюс: я замечаю свою семью. Как обычно, у моих братьев и кузенов есть свое священное пространство. Пузырь с границами, которые никто не смеет пересечь.

Я подхожу. Толпа расступается, освобождая мне путь. Взгляд падает на белый плакат с синей надписью: ТРИ, ЧЕТЫРНАДЦАТЬ. Сегодня 14 марта, день числа пи. И научный факультет организовал бал для ботаников.

— У нас проблема, — объявляет Зевс, как только я оказываюсь достаточно близко. Если бы он не ткнул пальцем в плакат, перед которым они стоят, я бы не заметил его сразу.

Два метра бумаги в рамке висят на стене. На ней напечатано мое лицо. И надпись: #ПУТЕШЕСТВИЕОДИССЕЯ. Объяснение краткое. Читаю вслух:

— «Подписывайтесь на аккаунт в Инстаграме @ПутешествиеОдиссея. Каждый час в сторис будет появляться опрос, где вы сможете выбрать, что должен сделать Арес Лайвли. У вас будет два варианта, и он будет обязан подчиниться. Тридцать минут на голосование. Сегодня вечером на Балу Числа Пи состоится большой финальный опрос».

Я застываю. Перечитываю все заново. Смотрю на хэштег. Потом на свою физиономию на бумаге. Выдавливаю улыбку, обращенную к семье.

— Я хорошо получился на фото, правда?

В ответ раздается хор проклятий и вздохов.

— Он висит здесь со вчерашнего вечера, — сообщает Афина. — Все знают об этом уже много часов, кроме тебя. Я пыталась сказать тебе вчера, но ты идиот и сбежал.

О. Теперь понятна наша встреча возле столовой и вся нервозность на ее стервозном лице. Упс!

— Мне нужно было давать уроки математики, — защищаюсь я. — В жизни есть приоритеты.

Гермес выходит вперед. У него во рту чупа-чупс, белая палочка торчит из губ, и он говорит, не вынимая ее. — Надеюсь, они были хотя бы как уроки греческого у Хайдеса и Хейвен.

Те, о ком речь, одновременно поворачиваются к нему. Щеки Хейвен уже пунцовые. — А ты откуда знаешь про уроки греческого? — восклицает Хайдес.

— Я слышал вас в Греции, — парирует он. — Моя комната была рядом с вашей, помнишь?

Никогда не видел двух Див такими смущенными. Даже Хайдеса, у которого всегда такой дерзкий и уверенный вид.

— Кто-нибудь объяснит и нам, что такого шокирующего в этих уроках греческого? — вмешивается Лиам.

Мне еще предстоит понять, почему мы включили его в семью. Будто мы его усыновили. Он заслуживает более спокойной жизни, чем та, что у него рядом с нами. А мы заслуживаем того, чтобы не терпеть его тупость.

Афина, скрестив руки на груди, фыркает. — А что это может быть, Лиам? Какие-нибудь сексуальные игры.

Гермес с шумом втягивает в себя леденец со вкусом клубники со сливками. — Точно. Помнится, он ее…

— Герм! — одергивает его Хейвен, теперь уже скорее раздраженная, чем смущенная.

— Ого, Хайдес, ты поднимаешь планку для всех мужчин, — делает комплимент Лиам. — Как нам, остальным, конкурировать?

— Не согласен, — вмешивается Аполлон. — Я пеку десерты.

Лиам внимательно оглядывает его с задумчивым видом. — Это помогло завоевать Хейвен? Или Минту в свое время? Не похоже. — Он колеблется. — Прости.

Посейдон стоит с широченной улыбкой и переводит взгляд с одного на другого. Иногда я хотел бы быть как он. Наверное, здорово иметь голову, полную воды, в которой лениво дрейфует с утра до вечера один-единственный нейрон.

Зевс хлопает в ладоши как раз в тот момент, когда Хайдес, Хейвен, Аполлон и Гермес начинают перепалку. — Может, оставим то, чем занимаются Хейвен и Хайдес наедине, и глазированные кексы Аполлона, и сосредоточимся на том, что наши дедушка с бабушкой организовали первую игру для Ареса?

Точно. Я и сам почти забыл.

— А на чем именно мы должны сосредоточиться? Судя по всему, сегодня мне предстоит первый подвиг, — я перехожу на издевательский тон.

Если лабиринт уже был нелепым, то эти семь подвигов — неопровержимое доказательство того, что у нашей семейки слишком много свободного времени.

Все смотрят на меня как на безумца. А какой реакции они ждут? Что я упаду на пол, начну орать и биться в истерике?

Зевс в своем классическом элегантном пальто поправляет воротник и быстро оглядывается по сторонам. Мы все еще в центре внимания.

— Может, ты не понимаешь…

— Уран и Гея хотят помучить меня своими играми, как и положено нашей семейке психов, и что? У меня есть способ отказаться? Нет. Как сказал Танатос: если я сбегу, он убьет вас. — Я указываю на Аполлона. — И только наш дорогой Иисус из Назарета умеет воскрешаться, если что.

Аполлон закатывает глаза. — Может, пойдем в более уединенное место, чтобы все обсудить? — спрашивает он.

Каждый член семьи, кажется, согласен с его предложением.

А мне вообще плевать. Не вижу, о чем нам говорить.

Достаю телефон и ищу профиль в Инстаграме. У меня вырывается громкое, не особо приличное ругательство. Уже пятьсот пятнадцать подписчиков.

Обновляю страницу. Теперь пятьсот двадцать пять.

Обновляю. Пять, пять, ноль.

Каждый раз, когда я обновляю, их становится на десять-двадцать больше. Всего за минуту число взлетает до шестисот.

Какую-то часть меня почти тошнит. Вот до чего мы докатились? Люди видят странный плакат, который дает возможность поиграть в Бога, и хватаются за нее, не спрашивая, кто за этим стоит? Не спрашивая зачем?

Они хотят меня унизить. И ладно, я никогда ничего не делал, чтобы понравиться хоть одному студенту в этом универе, но…

Нет, окей, может, я это заслужил и не должен их осуждать.

Среди всех незнакомых лиц мой взгляд цепляется за единственные два, которые я узнаю. Харрикейн и Хелл. Они стоят не далеко, но и недостаточно близко, чтобы я мог услышать, о чем они говорят.

У Харрикейн в руке телефон. Когда я открываю список подписчиков страницы, нахожу ее профиль. Хелл там и в помине нет. И правда, когда я фокусируюсь на ней, замечаю, что она смотрит на меня. Она бесстрастна. Телефона в руках нет.

Она единственная, у кого его нет. Хотя она и не хочет показывать никаких эмоций, в ее глазах блестит любопытство. Но это длится недолго. Она разрывает зрительный контакт и уходит.

Я провожу взглядом короткие волосы Хелл, пока она не исчезает в коридоре, ведущем к аудиториям научного крыла. Я все еще улыбаюсь, когда другая фигура грубо вырывает меня из моих фантазий. Я видел его всего один раз, но узнал бы и за километры.

Танатос.

Сегодня он не после заплыва в бассейне. Он улыбается мне с ухмылкой, которая становится все более порочной, почти злобной. Поворачивается спиной и идет в том же направлении, куда ушла Хелл.

Дерьмо. Он хочет пойти за ней? Делаю шаг вперед. Что-то меня останавливает. Два пальца хватают меня за ухо и тянут в противоположную сторону, к входным дверям. Зевс.

Я брыкаюсь, как капризный ребенок, и мне удается вырваться. Брат хватает меня за руку и рывком, совсем не нежно, вытаскивает из здания.

— Мне нужно вернуться внутрь, Зевс, отпусти…

— Нет, сейчас ты заткнешься и будешь вести себя как взрослый, — перебивает он с такой жесткостью, что я отступаю. — Мы здесь, чтобы помочь тебе. Помочь тебе, идиоту, который мог бы использовать зажигалки, чтобы прикурить косяк и немного улететь, как делает Поси, а вместо этого поджигает ими трупы родственников! Закрой свой рот и скажи спасибо, что мы не бросаем тебя на произвол судьбы.

Мы молча смотрим друг на друга. Его грудь вздымается неровными рывками. Остальные стоят под деревом в саду и молча наблюдают за нами.

Я освобождаюсь резким рывком. — Если ты так хочешь играть в героя, который спасает чужие задницы, то хотя бы не делай это с таким видом, будто делаешь одолжение. А иначе — брось меня на произвол судьбы и живи спокойно, Зевс.

Судя по взгляду Коэн, она слышала нашу перепалку. И выражение ее лица мне знакомо. Только когда она меня отчитывает, это меня не бесит. Это просто делает больно.

Я поднимаю руки вверх, как только Аполлон открывает рот. — Нет смысла тратить здесь время. Можете идти своей дорогой и жить своей жизнью. Я разберусь с играми, мешать вам не буду.

— Ты часть семьи, никто не будет жить дальше, бросив тебя на произвол судьбы, — возражает Гера и бросает суровый взгляд на Зевса. Должно быть, они все слышали.

Хейвен с чувством кивает, соглашаясь с ней.

— Ну, я бы подумал над этим, — комментирует Лиам. — Весь этот бардак с лабиринтом был не особо веселым. Я бы с радостью избежал новых проблем.

Вот в такие моменты я вспоминаю, почему, несмотря ни на что, терплю Лиама. Мне нравится его честность. Я бы сказал то же самое. Если бы Аполлон вляпался в неприятности? Ободряющий хлопок по плечу — и пока. Мне-то что.

— Оставь его, он не всерьез, — вмешивается Хайдес, массируя переносицу.

— Нет, вообще-то всерьез.

Хайдес испепеляет его взглядом, от которого даже меня пробирает дрожь.

— Почему в меня никто никогда не верит? — продолжаю я, распаляясь все больше. — Кстати, игра мне кажется довольно тупой. Что такого могут выбрать эти идиоты, которые тут учатся? Завтрак с панкейками или хлопья с молоком? Посрать в туалете на экономфаке или посреди сада? Да ладно вам…

— Я бы на твоем месте не относилась к этому так легкомысленно.

Каждая мышца в моем теле каменеет.

Я знаю этот голос. Он не принадлежит никому из тех, кто стоит передо мной. Это голос, который спустя годы продолжает бесить меня так же, как в первый раз. Невероятно раздражающий голос…

Я оборачиваюсь и получаю подтверждение. Дженнифер Бенсон. Моя бывшая. Или, точнее, та, с кем я регулярно трахался и кто верил, что у нас серьезные отношения. Это было в старшей школе. Я бросил ее по имейлу, потому что не выносил звука ее голоса и не выдержал бы такого серьезного и долгого разговора с ней вживую.

Она такая же, какой я ее помню, только цвет волос сменился — должно быть, покрасила в черный, и теперь у нее длинные косички. Темная сияющая кожа, карие глаза как у сирены. Вот глаза ее сводили меня с ума. Удлиненные, кошачьи, с густыми ресницами. Высокие скулы и полные губы. Лицо, высеченное Богом.

— А ты какого черта здесь делаешь, Дженнифер Бенсон? — Хотелось бы, чтобы в голосе звучал шок, но мне, скорее, весело.

— Она Дженнифер Бенсон? — восклицает Хейвен. — Та самая Дженнифер?

Лиам выступает вперед с протянутой рукой. — Приятно познакомиться, Лиам Джузеппе Бейкер.

Я отталкиваю его руку, а Зевс помогает мне, оттаскивая его за плечи.

Дженнифер хмурится, оглядывает всех присутствующих, а затем снова смотрит на меня. — Дженнифер Бенсон? — неуверенно повторяет она.

Я мешкаю. Что я сказал не так? — Да. Дженнифер.

Если бы взгляды могли убивать, я бы уже рассыпался на тысячу кусочков.

— Меня зовут не Дженнифер Бенсон, Арес. Откуда ты вообще взял это имя?

Единственные, кто смеется, — это Гермес и Посейдон. Я не понимаю.

— Нет, вообще-то зовут. Ну, по крайней мере, я так помню. Дженнифер Бенсон, разве не так тебя зовут?

— Меня зовут Джунипер. Джунипер Стивенсон, — шипит она, медленно чеканя имя и фамилию.

— В свое оправдание скажу, что фамилии очень похожи.

— Ты такой эгоистичный идиот, что даже не удосужился запомнить мое имя.

Я чешу затылок, хотя он совсем не чешется. — Поверь, я тоже в шоке. Я был свято уверен, что тебя зовут…

Она поднимает руку, и я замолкаю. Ценю, когда люди останавливают меня, пока я не сделал ситуацию еще хуже. — Проехали. Правда, оно того не стоит.

— Ну… Дженн… Джунипер. — Я не знаю, что сказать. — Может, сразу перейдем к причине твоего появления здесь, или сначала обменяемся дежурными «как дела»?

Она выглядит так, будто ей весело. — Для тебя я больше не Джунипер, Арес. Я Цирцея, организатор сегодняшних игр.

Никто не произносит ни звука. Даже у меня, у кого всегда наготове какая-нибудь неуместная фразочка, нет слов.

— Если наши дедушка с бабушкой отыскали всех девчонок, которые злы на Ареса, я начинаю понимать, почему эти игры потенциально смертельны, — бормочет Гермес. — Я бы на их месте тоже хотел его убить.

Я игнорирую его. Джунипер, то есть Цирцея, улыбается ему. Искренней, настоящей и доброй улыбкой. Холодные и злые выражения лица, судя по всему, предназначены исключительно для меня. Не то чтобы я ее винил.

— Цирцея очаровывала мужчин и заманивала их своим мелодичным голосом. Помните Одиссея, которого привлекло ее пение? — рассказывает Дженнифер Бенсон. Джунипер. Джунипер, точно.

— Но она была еще и колдуньей. И с помощью своих зелий могла делать все, что пожелает. — Она подходит ближе и касается моей щеки кончиками длинных черных ногтей. — Все что угодно, Арес.

Может, предложить ей решить наши проблемы по-взрослому? Поговорить. Или снова переспать.

— Иронично, что ты стала именно ей, учитывая, что Арес всегда рассказывал нам, что у тебя самый противный голос в мире, — говорит Лиам у меня за спиной. — Очень увлекательная параллель.

Надеюсь, кто-нибудь его ударит. Из всего, что можно было сказать, он выбрал это?

Джунипер и глазом не моргает, но я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понять: она из всех сил старается не показывать эмоций. Она стоит в нескольких сантиметрах от моего лица, и ее ноготь скользит по моей шее. По мере того как она ведет им вниз, она давит сильнее, словно хочет поцарапать.

— Да ладно тебе, Дженн… ипер, — запинаюсь я, сбитый с толку. Проклятье. — Уверен, есть более мирный способ разрешить наши конфликты. Не думаешь? Можем посидеть за кофе и поговорить.

Может, лед тронулся. Что-то в ее лице неуловимо меняется.

— Ну, или попереписываться, — продолжаю я. — Зависит от того, как долго мне придется слушать твой голос.

Кто-то сзади фыркает, и я отчетливо слышу оскорбление от Хайдеса, тут же поддержанное моим братом Зевсом.

— Он неисправим, — бормочет Афина.

Дженнифер Бенсон обхватывает мою шею рукой и сжимает. На мгновение мне не хватает воздуха, потом она ослабляет хватку.

— Я лишу тебя свободы воли, Арес. Каждое твое действие сегодня будут решать другие. Незнакомцы, которые тебя ненавидят и считают полным кретином. И не обольщайся: если поначалу задания будут банальными, то постепенно все станет только хуже. Вплоть до последнего опроса.

— Последнего опроса? — эхом отзывается Гера.

Джунипер снова сжимает пальцы. — Ты пойдешь на этот дурацкий Бал Числа Пи. И ровно в 3:14 начнется финальная игра. Обещаю тебе, что… — пальцы сжимаются вокруг моего горла еще сильнее, перекрывая кислород, — …это будет совсем не весело, мой Одиссей.

Она отпускает меня как раз в тот момент, когда я готов отрубиться. Я хватаю ртом воздух, отступая на несколько шагов назад, чтобы создать безопасную дистанцию между нами. Потираю шею и смотрю на нее.

Как только она поворачивается спиной, чтобы уйти, я окликаю ее: — С чего ты взяла, что я буду выполнять приказы из твоих дурацких опросов?

Дженнифер поворачивается вполоборота, и от ее улыбки у меня мурашки по коже. — Сегодня утром ты был единственным, кто не завтракал в столовой вместе с остальными. Все пили кофе. Каждый из присутствующих. Включая Лиама. Одна из чашек была отравлена, — сообщает она нам как ни в чем не бывало. — Яд смертельный и подействует через двадцать четыре часа. Если ты пройдешь игру, соблюдая правила и волю большинства, до истечения времени этот человек получит противоядие. Просто, правда?

Новость настолько шокирующая, что никто не может вымолвить ни слова. Я замечаю, что стою с открытым ртом, только когда Дженнифер знаком показывает мне закрыть его, довольная моим изумлением.

— Кто это? Кого ты отравила? — кричу я на нее и хватаю за плечи, ослепленный яростью.

Она стряхивает меня с такой силой, что я падаю на землю, на траву. Зевс пытается поднять меня, но я чувствую себя настолько униженным, что отвергаю помощь и велю ему отойти.

— Если я скажу, будет уже не так весело, — хихикает она. Машет рукой на прощание. — Увидимся позже, мой Одиссей.

Я смотрю, как она уходит. Впервые в жизни девушка стоит ко мне спиной, а я не смотрю на ее задницу.

Осознание того, что только что произошло, и серьезность последствий бьют меня как пощечина. Сердце колотится в груди, и я боюсь, что у меня вот-вот начнется паническая атака.

Все должно было быть не так.

— Все сходится, — бормочет Аполлон. — Цирцея влюбляется в Одиссея и хочет удержать его при себе. И дает остальным его людям зелье, которое превращает их в свиней. Арес — ее Одиссей. Нас отравили точно так же, как их.

Глава 10

ВЫХОЖУ НА НОВЫЙ УРОВЕНЬ ЖАЛОСТИ

Встреча Одиссея и Цирцеи подчеркивает интеллект, стойкость и умение героя вести переговоры, способного превратить опасную ситуацию в преимущество, чтобы достичь своей главной цели: возвращения на Итаку.

Арес

Годы назад я ненавидел Дженнифер Бенсон. То есть Джунипер. Или Цирцею. Как бы эта чокнутая ни хотела себя называть. Сейчас я, кажется, всерьез хочу ее смерти. Никакой пощады.

Теперь я понимаю, что она имела в виду, когда советовала не недооценивать первые опросы. Все началось с банального выбора моего завтрака. Черный кофе без сахара и груша. Либо капучино с круассаном. Разумеется, победил первый вариант.

Господи, как же я ненавижу груши.

Телефоны всех присутствующих были направлены на меня. Видео, где я с трудом глотаю эту чашку горькой смолы, загрузили в следующей сторис после опроса.

Ничего невыносимого, конечно, но я обожаю жаловаться.

К тому же, злиться на других проще, чем копаться в себе и признавать собственные ошибки.

К счастью, следующие опросы тоже оказались поверхностными. Мелкие пакости, лишь бы немного меня подоставать и заставить чувствовать присутствие Дженнифер каждую минуту. Они выбрали мне одежду — черную толстовку и синие джинсы; решили, что я должен идти на пары самым длинным путем; даже заставили меня зайти в женский туалет.

Уборщик Джон выгнал меня оттуда, брызнув в меня обезжиривателем для поверхностей. Который, кстати, пахнет очень вкусно.

Они выбрали и мой обед — не то, чтобы я удивился, скорее наоборот. Пустые макароны, без масла и пармезана. Двойная порция. Просто чтобы меня немного замутило от этих склеенных безвкусных кусков пластика.

А еще они решили, что я должен сесть за самый центральный стол в столовой, в одиночестве. Единственный выбор, который мне действительно понравился. Если бы они хотели меня взбесить, то заставили бы обедать с Лиамом и сидеть за столом два часа, пытаясь проглотить еду, созерцая Майкла Гексона в его домике.

Чем дальше заходит эта игра, тем больше я нервничаю. Нервничаю не только потому, что варианты идиотские и у меня нет свободы даже решить, куда пойти, а потому, что осознаю: скоро все станет серьезнее и жестче.

Танатос сказал мне об этом той ночью в библиотеке, когда пришел промокший до нитки. Если я выиграю игры, это не будет настоящей победой. Кто-то, кто мне дорог, пострадает.

Ну, Лиам, Гермес, Афина и Аполлон в безопасности, по крайней мере.

Единственная причина, по которой мне дорог Хайдес, — это то, что его любит Коэн. Коэн — моя единственная подруга, моя лучшая подруга, и все, что может ранить ее, ранит и меня.

Телефон вибрирует от уведомления. Достаю его из кармана. Уже 7 вечера. Это значит, что половина дня позади, но также и то, что бал приближается, и события могут начать развиваться стремительно.

Опубликован новый опрос. На аккаунте уже две тысячи пятьсот шестьдесят два подписчика. Хуже всего то, что это не только студенты Йеля. Слух разошелся среди друзей и знакомых, передаваясь из уст в уста и нарастая каждые полчаса.

Когда я открываю опрос, мои ноги перестают двигаться, и я застываю посреди коридора.

«Кого Арес должен пригласить на Бал Числа Пи?» — гласит вопрос. Варианта два: Харрикейн. Хелл. Ниже — две фотографии девушек.

Но что-то не сходится. Откуда Дженнифер знает, что я знаком с ними обеими? Кто сливает ей информацию о моей жизни здесь? Обычно мой голос не учитывается, я знаю, но я тоже кликаю, просто чтобы увидеть предварительный процент победы. У Харрикейн девяносто девять процентов голосов.

У Хелл — один. Мой.

Сегодня я не раз задавался вопросом, за что голосует Хелл. Я не встретил ее на лекциях и не смог пойти на обед в то время, когда ходит она, в 2 часа.

Понятия не имею, куда она запропастилась, поэтому мне не остается ничего другого, кроме как ждать ее за углом коридора, ведущего к общежитиям. Прежде чем бывшая Дженнифер Бенсон решит заставить меня сделать что-то против моей воли.

Я стою десять минут, прислонившись к стене, как идиот. Проходящие мимо студенты бросают на меня веселые взгляды или комментируют игру, которой меня подвергают.

Снова беру телефон и открываю Инстаграм, чат с Хелл.

@Aresuper: Где ты? Что делаешь?

Ее ответ приходит почти мгновенно.

@AzHel: Только вышла с пары. А что, что-то нужно?

@Aresuper: Компания.

Признаю это с трудом, да и то после того, как трижды стер сообщение. Три точки показывают, что она печатает.

@AzHel: Честно говоря, не знаю, кого тебе посоветовать.

У меня вырывается смешок.

@Aresuper: Я говорю о тебе, Гений.

Ответа не приходит. Зато ее фигура проходит мимо, не замечая меня. На ней слишком большая толстовка и леггинсы. Волосы собраны в маленький высокий хвостик, из которого половина выбивается на шею, так как они слишком короткие.

Она идет с телефоном в руке, и когда оказывается достаточно близко, я наклоняюсь, чтобы подсмотреть. У нее открыт мой чат, пальцы зависли над экраном, не решаясь, какие слова сложить из огромного выбора букв на клавиатуре.

Когда ее палец сдвигается в левый угол, возможно, чтобы закрыть приложение, я спешу набрать новое сообщение.

@Aresuper: Собираешься закрыть Инстаграм и оставить сообщение прочитанным без ответа, Хелл?

Она застывает посреди коридора.

@AzHel: Нет.

Через пару секунд приходит еще одна фраза.

@AzHel: Откуда ты знаешь?

@Aresuper: У меня очень развито шестое чувство.

Я вжимаюсь в стену и отступаю на пару шагов назад, пока она смотрит направо и налево, но ни разу не оглядывается назад. Хреновые способности к логическому мышлению, если позволите высказать мнение.

@Aresuper: А еще готов поспорить, ты часто думала обо мне. Может, даже голом.

@AzHel: Арес, прекрати.

Но когда я смотрю на нее, я не могу не заметить улыбку, застывшую на ее лице. Сейчас она стоит в профиль, ей достаточно было бы повернуться направо, чтобы увидеть меня.

@Aresuper: Обернись, Гений.

Пишу ей, не сводя с нее глаз. Хелл поворачивается налево.

Я вздыхаю и добавляю:

@Aresuper: Направо.

Наши взгляды встречаются в то же мгновение, как ее голова меняет направление. Она не выглядит удивленной, увидев меня; наоборот, хмурит брови, словно я — проклятие, от которого ей не сбежать. Распространенное чувство среди тех, кто меня знает.

Я поднимаю руку и маню ее пальцем, призывая подойти. Хелл закатывает глаза, но слушается.

Оказавшись рядом, в моем укрытии, она скрещивает руки на груди в ожидании, и я понимаю, что говорить первым должен я. Я ей написал. Я попросил подойти. Я сказал, что хочу ее компании.

Я хватаю ртом воздух. — Ну… что ты ела на обед?

— Курицу, помидоры и морковь.

— Ужас, — комментирую я. Если есть что-то, что я ненавижу есть, так это курицу. — Ну, все же лучше моих пустых макарон без масла и пармезана.

Хелл округляет глаза. — С чего вдруг ты решил есть макароны без всего?

Теперь в замешательстве я. Указываю на ее телефон, который она все еще держит в руке. — Опросы. Не говори мне, что ты была так добра, что проголосовала за альтернативу пустым макаронам.

— А, игра, на которой сегодня все помешались, — бормочет она. Слышу ли я разочарование в ее голосе? — Прости, я не в курсе.

— Погоди, ты что, не участвуешь? Не голосуешь?

— Конечно нет. Какого черта мне должно быть дело до того, чтобы управлять твоей жизнью целый день и решать, что тебе делать?

Я засовываю руки в карманы и пожимаю плечами. Хелл кажется довольно замкнутой, и все же она всегда смотрит людям прямо в глаза, и это выбивает меня из колеи.

— Ну, ты даже не проверяешь, что выбирают другие?

— Зачем мне это? — риторически спрашивает она. И в конце концов улыбается. — Я не буду участвовать в этой игре и ничего не хочу о ней знать. Я просто желаю тебе… выиграть. Каким бы ни был способ победить.

Точно. Она говорила мне это еще той ночью на футбольном поле, когда Танатос превратил ее в динамитный рулет, и мне пришлось искать комбинацию, чтобы обезвредить бомбу. Она хочет держаться подальше от моей семьи, от наших игр и от меня.

Я не знаю, что ей сказать. И эта внезапная неспособность выплеснуть первое, что придет в голову, оборачивается против меня.

— Ты все равно придешь на бал?

Хелл выходит из укрытия, и я делаю вывод, что наше время вместе подходит к концу. — Я буду за столиком с напитками, следить, чтобы он всегда был полон. Это даст мне несколько дополнительных баллов, которые мне очень нужны.

Не знаю почему, но я ловлю себя на улыбке, как только узнаю эту новость. — Хорошо. Я подойду поздороваться.

— Лучше посвяти время своей паре. Ни пуха ни пера, Арес.

Она поворачивается ко мне спиной и направляется к своей комнате. Я выдыхаю и прислоняюсь затылком к стене, возможно, слишком резко, потому что раздается глухой стук, и меня пронзает вспышка боли. Потираю затылок и снова открываю сторис в Инстаграме с опросом.

У Харрикейн восемьдесят процентов. Но кто-то все же проголосовал за Хелл.

Самая тупая идея в мире приходит мне в голову. А для тупой идеи нужны такие же тупые люди, чтобы претворить ее в жизнь. Именно поэтому я открываю групповой чат с моими соседями, Гермесом и Лиамом. За несколько секунд, не раздумывая, я включаю их в свой план, состряпанный в последнюю секунду.

@Aresuper: Сколько фейковых аккаунтов в Инстаграме вы сможете создать за двадцать минут?

@ДжузеппеЛиамБейкер: Не знаю, но у меня уже есть один фейковый, с которого я ставлю реакции на все сторис Афины.

Глава 11

БЕСКОНЕЧНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ ЧИСЛА ПИ

Одиссея часто описывают эпитетами «polytropos» («многогранный») и «polymetis» («хитроумный»), подчеркивая его способность решать проблемы и преодолевать препятствия с помощью смекалки.

Хелл

С тех пор как я поступила в Йель, я постоянно ищу дополнительные активности, которые могли бы дать мне пару лишних баллов. Сдать экзамены было бы лучшим способом, конечно, но проблема в том, что для меня это невозможно.

Поэтому вот она я — на важнейшем Балу Числа Пи, работаю барменом и разливаю напитки толпе ботаников, которые собрались праздновать 14 марта до 3 часов ночи.

Невероятно.

Я откупориваю новую бутылку шоколадного ликера и ставлю ее на стол вместо уже пустой. Когда поворачиваюсь, чтобы выбросить старую, кто-то выхватывает ее у меня из рук и делает это за меня.

— О нет, только не снова ты, — восклицаю я и отступаю назад. Танатос поднимает руки вверх в знак защиты.

— Я с миром. Клянусь, в этот раз не буду начинять тебя динамитом.

Позволяю себе взглянуть на него. На нем черная рубашка, расстегнутая до середины, что открывает отличный вид на большую часть татуированного торса. Рукава закатаны до локтей, на бледной коже выступают вены. Один край рубашки заправлен в черные брюки, другой выпущен, небрежно и мято.

Замечаю это в последнюю очередь, хотя это должно было привлечь мое внимание сразу. Бейджик на рубашке с именем «Дэнни». У меня вырывается смешок.

— Теперь тебя зовут Дэнни?

Танатос морщится и касается бейджика так, будто это протухшие объедки.

— Твоим помощником должен был быть он. Я остановил его на входе, сорвал бейджик и отправил обратно в общагу.

Я открываю рот от удивления. — Это некрасиво.

— А мне-то что? — Он подхватывает еще одну пустую бутылку и меняет ее за пару секунд. Потом улыбается мне. — Я хотя бы справляюсь. Не находишь?

Я вздыхаю. Последнее, что мне было нужно сегодня ночью, — это Танатос в напарниках за барной стойкой.

Вечер и так слишком странный, учитывая, что все уткнулись в телефоны в ожидании нового опроса для игры Ареса.

— Конечно же, победила Харрикейн, — комментирует Танатос, глядя на виновницу торжества.

Она на танцполе вместе с Аресом, в своем великолепном атласном красном платье. Белокурые локоны каскадом падают на ее обнаженную спину. Арес двигается в такт музыке довольно забавно.

Я мычу в ответ. Надеюсь, он поймет, что мне не интересна эта тема, а еще меньше интересно болтать с ним, чтобы убить время.

— Но победила с небольшим отрывом, — продолжает Танатос. Он наливает себе виски в стакан и опрокидывает залпом. — Пятьдесят пять на сорок пять.

Я решила, что мне все равно, и повторила это себе, но не могу не удивиться. Мое тело отказывается двигаться, и рука, потянувшаяся к бутылке с водой, замирает в воздухе.

Танатос оглядывает меня с ног до головы с уморительной гримасой. После чего берет бутылку и наливает мне немного воды в стакан. Подносит его к моему носу, но я все еще не двигаюсь; поэтому он подносит его к моим губам, и я вынуждена открыть рот, чтобы попить.

Он смеется над этой жалкой сценой, а я отталкиваю его руку. Отворачиваясь, чтобы скрыть смущение, я встречаюсь взглядом с Аресом на танцполе. Он смотрит на нас с нечитаемым выражением лица.

— Знаешь, я бы предпочел тебя. Ты милая.

— Мне как раз не хватало комплимента от психопата, — бурчу я, проходя мимо него, чтобы наполнить чашу с пуншем. Ботаники, любящие математику, пьют как алкоголики.

Танатос изучает обстановку и замечает книгу, которую я принесла с собой. Я читаю ее в перерывах, когда не нужно менять бутылки. Он тянет руку, чтобы взять ее, но я шлепаю его по руке, заставляя отступить. Он фыркает.

— Кстати, я голосовал за тебя, если тебе от этого станет легче.

Я собираюсь ответить, когда он поднимает бледный палец и указывает мне на что-то. Девушка с длинными черными волосами только что вошла в зал. Судя по реакции Ареса, это кто-то важный.

— Это Цирцея, мозг этой игры, — поясняет Танатос.

В тот момент, когда кошачьи глаза Цирцеи останавливаются на мне, она улыбается и делает знак обратить внимание.

Экран сбоку зала оживает, и появляется вертикальное видео, снятое, вероятно, на телефон.

На нем Арес и Харрикейн, их можно узнать, несмотря на не самое лучшее качество.

— …надеюсь, ты рада пойти на бал со мной. Знаю, ты не учишься на математика и тебе эти вещи не интересны, но…

Харрикейн перебивает его. — Нет, на самом деле я очень рада. Надеюсь, ты доволен, что победила я.

Мое сердце начинает колотиться как бешеное.

— Я боялся, что победит Хейз, учитывая, что весь день для меня выбирали худшие варианты, — отвечает Арес. — Видимо, напоследок решили вознаградить меня тобой.

Сердце пропускает удар. А затем начинает биться еще быстрее, чем раньше. Весь зал в гробовой тишине смотрит видео. Включая Ареса и Харрикейн. Она выглядит уничтоженной, ей жаль, что мне пришлось узнать правду вот так.

У него открыт рот. Он ищет моего взгляда, но я уклоняюсь.

— Уверен? — продолжает Харрикейн на видео.

— Более чем уверен, Харрикейн, ты лучший выбор, — говорит Арес. — Я общаюсь с твоей соседкой только для того, чтобы подобраться к тебе. Ну и потому что она всегда одна, и мне ее жалко.

Экран гаснет. Кто-то смеется. Смешки тихие, но их так много, что они нарастают и становятся отчетливо слышны. Неужели каждый раз, когда я пытаюсь хоть немного довериться Аресу, он заставляет меня смертельно об этом жалеть?

На меня смотрят все. Худший кошмар интроверта, которому нужно сделать глубокий вдох даже перед тем, как зайти в супермаркет и сказать: «Доброе утро».

Я опускаю голову и делаю вид, что занимаюсь бутылкой ликера. Она выскальзывает из рук и разбивается об пол, забрызгивая мои туфли и брюки до колен.

Танатос тут же оказывается рядом. Я пытаюсь прогнать его, но он опускается на колени у моих ног и начинает собирать осколки.

— Стой, — приказывает он.

Берет салфетки, смачивает их водой и трет мои брюки, пытаясь отчистить меня как может.

Цирцея берет микрофон и пробирается на танцпол, махая руками и приказывая студентам расступиться и освободить ей центр сцены.

Арес шепчет что-то Харрикейн, и она отходит, вставая в стороне.

Теперь, когда все сосредоточены на Цирцее, я позволяю себе посмотреть. Сразу нахожу остальную семью. Я их не замечала до сих пор. Здесь все. Включая Лиама с его гекконом в руках.

Свет приглушается, становится тусклым, отбрасывая зловещие тени на зал. Входные двери закрываются с грохотом, и я первая вздрагиваю от испуга.

— Вы готовы к финальному опросу? — Никто не отвечает. — Доставайте телефоны, смелее. Меньше, чем через две минуты он будет онлайн.

Танцпол озаряется светом тысячи прямоугольников — экранов телефонов. Единственные, кто не склонил головы над экранами, — это Арес, Цирцея и остальные Лайвли. Даже Танатос смотрит.

— Давайте сыграем в игру, хотите? Разгадаем маленькую тайну. Чтобы было интереснее, — начинает Цирцея. — Кто-то из Лайвли выпил отравленный кофе. Проблема в том, что мы не знаем, кто этот неудачник. Хейвен? Хайдес? Зевс? Гера? Посейдон? Или Лиам? Парень, который вообще не имеет отношения к семье, но вечно оказывается в центре их разборок?

— Короче, Ворона, — бросает ей Арес. Он так и не научился, когда лучше промолчать.

— Противоядие здесь. — Цирцея достает круглый пузырек из потайного кармана платья. — И я дам его тому, кто был отравлен. При условии, что Арес сам мне на него укажет.

— Появился, — шепчет парень неподалеку от стола. — Опрос вышел.

Присутствующие тоже начинают перешептываться.

Это всего лишь игра, так утверждает Цирцея. И в этом уверены все в зале. И все же что-то подсказывает мне, что здесь есть доля правды. Возможно ли, что один из них отравлен всерьез?

Я наклоняюсь вперед, заглядывая через плечо Танатоса. Он замечает это и отходит в сторону, чтобы показать мне сторис в Инстаграме.

Выберите, как Арес спасет члена своей семьи.

Он должен сам угадать, кто был отравлен, полагаясь на удачу. У него всего одна попытка.*

Имя спрятано в шкатулке на дне бассейна Йеля. Он должен нырнуть и проплыть, чтобы достать ее.*

Я перечитываю второй вариант пять раз.

Почему она выбрала воду? Это случайность или она знает о его фобии? Как она может знать, если я сказала Танатосу обратное? Он мне не поверил?

Я поднимаю голову. Темные глаза Ареса устремлены на меня, затуманенные самой мрачной болью, какую я когда-либо видела. Болью, которая с каждой секундой превращается в ярость. Они требуют моего внимания. Требуют, потому что он думает о том, о чем мне нетрудно догадаться.

Он думает, что это я подсказала ей.

Глава 12

ЗАКАНЧИВАЮ ВЕЧЕР, ПОЧТИ УМИРАЯ

В греческой мифологии архетип матери не всегда положителен и нацелен на защиту; в древней традиции существует множество материнских фигур, виновных в ужасных деяниях. Среди них Гера, законная и целомудренная супруга Зевса, символ супружеской верности, но также и ревности. Разъяренная изменами Зевса, она часто обрушивает гнев на его незаконнорожденных детей, в том числе на Геракла, которому подсылает в колыбель двух страшных змей. Когда он вырастет, она доведет его до безумия: он убьет свою жену и собственных детей, и, чтобы искупить вину, будет вынужден совершить двенадцать знаменитых подвигов.

Арес

Моя мать никогда не хотела ребенка.

Она была наркоманкой без гроша за душой, которая, чтобы наскрести на пару граммов, трахнулась со своим дилером и не потрудилась предохраняться.

Моя мать никогда не хотела меня.

Я был ошибкой, спиногрызом, из-за которого ей приходилось тратить деньги на еду, чтобы меня кормить.

К счастью, я мог утолять жажду водой из-под крана.

К счастью, в моей крохотной спальне было огромное окно, которое пропускало достаточно света. Так мне не приходилось жечь электричество, и я экономил ей деньги на счетах. А когда наступала ночь, мои глаза привыкали к тусклым лучам луны, чтобы я мог доделать уроки.

У моей матери никогда не находилось для меня слова утешения.

Я был неблагодарным мелким говнюком, помехой, тупым сопляком, который путался под ногами.

Слова стали тем, что я ненавидел больше всего. Они ранили. Потому что она бросала в меня самые ужасные из них. Но цифры… они были утешением: цифрами она не могла сделать мне больно. Поэтому я в них и влюбился. Когда она орала на меня, пьяная и под кайфом, я запирался в комнате и писал ряды чисел. Начиная с нуля, продолжал до бесконечности. Одно за другим, на листах тетради в клетку. Дойдя до 2 479, я получил синяк на лице.

Дойдя до 4 999 — отпечаток ее ладони на спине.

На числе 5 001 счет замер на два дня, потому что она швырнула меня об стену, и от удара затылком о гипсокартон я был в отключке несколько часов. Дойдя до 6 233, я уже не был уверен, что меня зовут Кайден. Я начинал верить, что меня зовут «тупой сопляк».

На числе 6 780 я узнал значение слова «аборт».

На числе 7 015 моя последовательность прервалась. Мама отвела меня на пляж, однажды утром. Мне было одиннадцать. Она прогулялась со мной у кромки воды, а потом спросила, не хочу ли я поиграть с ней в воде.

Я был ребенком, откуда я мог знать, что она хочет меня убить? Я был ребенком, который никогда не видел моря, откуда я мог знать, как легко в нем утонуть, если не умеешь держаться на плаву?

Когда соленая вода дошла мне до горла, мамина рука схватила меня за затылок и толкнула вниз. Она повторяла, что скоро все закончится. Просила ласковым тоном не сопротивляться. Если я буду сопротивляться, мне будет больнее. Я должен был расслабиться. Перестать махать своими дурацкими ручонками. Перестать бороться за жизнь. Я это заслужил.

Я до сих пор спрашиваю себя: за что? Как ребенок может такое заслужить? Что я сделал ей такого ужасного? Потом наступила тьма. Когда я очнулся на больничной койке, первое, что я сказал, было: «Где мама?»

Не потому, что искал материнскую фигуру. Не потому, что был напуган без нее. Наоборот. Я спросил, потому что боялся, что она действительно здесь. Мне нужно было услышать не: «Она здесь, не волнуйся», а: «Ее нет, не беспокойся».

На числе 7 402 я боялся называть Тейю «мамой». Боялся, что и у нее однажды появится желание меня убить.

Я пробыл в медикаментозной коме три месяца. Врачи думали, что я не выкарабкаюсь. Никто никогда не учил меня, что под водой нужно держать рот закрытым и не дышать. Я пытался выпить ее, эту воду. Надеялся, что, если я ее проглочу, она закончится, и я снова смогу дышать. Надеялся, что смогу выпить все море.

Я провел два года на реабилитации. Пять месяцев после того случая я не хотел даже принимать душ. Как только меня заводили в ванную и включали воду, сердце в груди взрывалось, и я начинал кричать.

Мне нравились только грозы. Нравились, потому что они шумели. Заглушали голос матери, который я постоянно слышал в голове. Если бы в то утро, когда она пыталась меня убить, была гроза, я бы не слышал ее голоса. И сейчас не помнил бы его.

Иногда мне до сих пор трудно принять банальный душ. Иногда у меня все еще проблемы. Ванны для меня вообще под запретом. Погружать все тело в воду — это ужас.

Только четыре человека знают, почему я боюсь воды. Тейя, моя мать. Хейвен. Хайдес. И Зевс. Шесть, если считать Геру и Посейдона, которые знают просто, что я не умею плавать.

И никто из них никогда не предал бы меня, раскрыв это Танатосу или Дженнифер Бенсон, Цирцее, Джунипер.

Пошла она в жопу со своими миллиардами имен.

Исключая предательство с их стороны, остается только один человек. Хелл. Хейзел. Чертова Фокс.

Сколько еще раз она говорила с Танатосом после того случая на футбольном поле? Утром я видел, как он шел за ней, когда я был в холле. Даже сегодня, на балу, я видел их вместе больше часа.

— Я не полезу в воду, — вырывается у меня против воли, пока время идет, а опрос собирает все больше голосов.

Цирцея выгибает бровь и улыбается. — А, нет? Почему? В твоем возрасте ты еще не умеешь плавать, Арес? Тебе нужны нарукавники?

— Откуда ты знаешь? Откуда знаешь, что вода — моя слабость? — выпаливаю я импульсивно.

Сомнения разъедают меня. Удар локтем в бок заставляет выругаться от боли. Зевс. Он бледен как труп, кажется, он боится исхода опроса больше меня.

— Мог бы оставить ей хотя бы презумпцию невиновности. Не факт, что она знала наверняка, а ты ей только что подтвердил, — шипит мой брат.

Неважно. Или, по крайней мере, мне будет важно потом. После того как я узнаю, кто, блядь, стукач. Сейчас мне нужны ответы.

Джунипер начинает расхаживать. Стук ее каблуков по полу почти так же раздражает, как ее голос. Она кружит вокруг меня, изучая, словно я ее добыча.

— Разве это не очевидно? Хелл.

Хелл. Хелл? Хелл.

Моя голова наполняется шумом ее имени. Всего четыре буквы повторяются бесконечно, превращаясь в неразборчивый гул.

— Ты врешь, — говорю я наконец. Она придумает что угодно, лишь бы сделать мне больно. — Когда бы она успела тебе сказать?

Она откидывает голову назад и от души смеется.

— Хули ты ржешь своим вороньим гол… — взрываюсь я.

Рука Геры зажимает мне рот, не давая закончить фразу.

Джунипер, кажется, не обратила внимания. Она перестает смеяться, берет себя в руки и поправляет складку на платье.

— Мне — нет. А Танатосу? Ну, она могла что-то сказать. Тебе все еще кажется это невозможным?

Те, о ком речь, уже подходят к нам. Танатос, уверенным шагом, руки в карманах. На полпути он опускает голову, отрывает бейджик с именем «Дэнни» и бросает на пол.

Хелл, отставшая от него, запыхавшись, пытается догнать. — Я не… — начинает она.

— Это правда, — перебивает ее Танатос. — Хелл мне сказала. Спасибо, кстати. — Он обращается к ней с улыбкой.

Хелл застывает с открытым ртом. Я жду, что она скажет что-то в свое оправдание, но напрасно.

— Нет, это неправда. — В который раз я защищаю ее. Но сейчас я уже не так уверен в своих словах.

— Ты видел меня утром, да? — спрашивает он. — В холле. Ты видел, как Фокс уходила, а потом мы обменялись долгим взглядом. Я пошел за ней. Мы были вместе… не знаю, полчаса. Верно?

Хелл стоит неподвижно, как статуя. — Да, мы были вместе, но я не…

Он указывает на нее. — Подтверждено.

— Я не говорила тебе про воду! — протестует она наконец.

Она кричит это. Впервые слышу, чтобы она так повышала голос, она, которая обычно говорит тихо, словно надеясь, что никто ее не услышит. Танатос постукивает указательным пальцем ей по лбу, в ровном ритме, и она не двигается. Я хотел бы схватить этот палец и сломать пополам.

— Прости, что пришлось так тебя подставить, но Цирцея не оставила мне выбора.

— Арес. — Хелл поворачивается ко мне и наконец отталкивает руку Танатоса. — Я никогда ему не говорила. Я этого не делала! Понятия не имею, как они узнали, я сама в шоке, но я не… Я не…

Зевс выходит вперед. Он смотрит на Хелл так, словно хочет ее задушить. — Так кто же это был? Только я и мои братья знаем, что Арес не умеет плавать. Хочешь намекнуть, что это мы его предали?

Хелл отступает. Она боится его. Я бы хотел вмешаться и защитить ее, сказать Зевсу, чтобы оставил ее в покое и не нападал на крошку, которая не смогла бы даже волос с его головы выдрать, но не могу.

— Мои братья и сестра никогда бы так не сделали, — шепчу я.

— И не я, — Коэн появляется рядом со мной. Ее пальцы переплетаются с моими, и, как бы я ни был потрясен и зол, я не прогоняю ее. Сжимаю ее руку в ответ, возможно, слишком сильно, но она не жалуется. — Клянусь тебе, Арес.

— Я знаю, — успокаиваю я ее.

Кто-то хлопает в ладоши. Джунипер. Я вижу, как она гордится тем хаосом, что устроила. Я понимаю это. Так меня видели другие еще совсем недавно. Я был хаосом, а теперь мне приходится бороться с ним, стараясь быть более упорядоченной и спокойной массой.

— Уже неважно кто, — восклицает Джунипер. — Важно, что вы нам это подтвердили. Мы не были уверены, не выдумала ли она это, чтобы сбить нас с толку. Теперь, когда вы подтвердили это, как стадо идиотов, все стало проще.

Посейдон молча протискивается вперед и показывает нам экран телефона. Там открыта сторис с опросом.

Побеждает вариант, где я должен угадать имя наугад. Что само по себе безумие, но мой мозг не способен представить ничего сложнее, чем прыжок в воду.

Не знаю, о чем думают студенты вокруг нас, но они, похоже, не понимают серьезности ситуации. Либо они подписали соглашение о неразглашении, как делали Хайдес и остальные со своими играми, либо думают, что это просто забава, где все понарошку.

— Но прыжок в бассейн не выигрывает, — замечаю я Цирцее и Танатосу.

Она кривит губы. — О, к сожалению, я знаю. Но это не проблема. Сейчас исправим.

Зевс выкрикивает грязное ругательство. Этого достаточно, чтобы я резко опустил голову.

Результаты опроса изменились в мгновение ока. Прыжок в воду побеждает с огромным отрывом. Шестьдесят процентов.

Теперь шестьдесят пять.

Семьдесят.

Семьдесят четыре.

Я хмурюсь. — Как это возможно…

— Накрутка голосов. Думаешь, у нас нет фейковых аккаунтов, чтобы победил тот вариант, который нам нравится? — парирует Дженнифер.

Танатос тычет большим пальцем себе в грудь и подмигивает. — Диплом магистра информатики. Мои аккаунты созданы за считанные секунды, и их бесконечное множество. Работа определенно получше той, что проделали Гермес и Лиам.

Он бросает взгляд на двоих упомянутых. Это привлекает любопытство остальных.

Хейвен тут как тут. — Вы создавали фейковые аккаунты, чтобы участвовать в игре?

Герм и Лиам выглядят как два ребенка, которых застукали в одной постели.

— Возможно, — подтверждает последний.

Танатос хихикает. — @BiamLaker, — начинает он. — @JosephBaker. @GiuseBaker. @Hermesticazzi. — На последнем он делает гримасу. — @AthenaBaker. А еще я так и не понял, @Santorini2000 — это тоже ваш? IP-адрес вел на телефон Лиама, но…

— Да, — прерывает его Хайдес со вздохом, потому что Лиам выставляет нас не в лучшем свете. — Да, это определенно тоже был Лиам.

Вся семья уставилась на них. — Мы должны были помочь Аресу с Хейз… — начинает Гермес.

Я кашляю так сильно, что горло дерет, и от першения я кашляю второй раз, уже по-настоящему.

— Наши дела. — Гермес смотрит на меня вопросительно. — Наши дела. Точка, — отрезаю я.

Краем глаза замечаю, что Хелл молча следует за нами. Но, похоже, она ничего не поняла. Честно говоря, она все еще потрясена. Не знаю, вызывает это у меня сомнения или бесит еще больше. С чего ей быть такой расстроенной?

— В любом случае, — снова вступает Зевс, — вы не можете так поступать. Вы меняете правила. Вы жульничаете!

Дженнифер делает три шага вперед и останавливается в метре от Зевса. Запрокидывает голову, устанавливая наглый и вызывающий зрительный контакт.

— А разве не так поступаете вы, Лайвли? Меняете правила, когда вам вздумается. Жульничаете, обходите законы, мухлюете, врете. Все ради победы.

Зевс выглядит так, будто он на грани истерики. — Время на исходе. И я не допущу, чтобы мой брат прыгал в воду. Так что напрягите извилины и найдите решение.

Это правда. Остается едва ли пять минут до закрытия опроса. Купание в бассейне Йеля лидирует с девяноста процентами голосов. Изменить результат невозможно.

Лиам проходит мимо нас с телефоном в руке. Нажимает пальцем на экран и улыбается мне. — Вот, Арес, я проголосовал за первый вариант. Надеюсь, поможет.

Хайдес хрюкает так громко, что, если бы я его не видел, подумал бы, что кто-то впустил в зал свинью.

Полчаса истекли. Игра окончена. Опрос закрыт. Музыка возобновляется, громче прежнего, и студенты продолжают с того места, где остановились, словно ничего не произошло. На этом этапе я даже не уверен, что им вообще интересно знать результат.

Дженнифер протягивает мне руку. — Пройдем к бассейну, Арес?

Я стискиваю челюсти так сильно, что боюсь раскрошить зубы.

Присутствие столь же маленькое и раздражающее, сколь и знакомое, оказывается рядом. Коэн цепляется за мою руку и сильно тянет, заставляя посмотреть в ее разноцветные глаза.

— Мы выберемся. Всегда есть лазейка, помни. Ты тоже Лайвли.

Я кривлюсь. Да, она всегда есть, но не факт, что ее всегда можно найти.

Нам не остается ничего другого, кроме как следовать за этой парочкой психов к выходу.

Дженнифер показывает дорогу, Танатос придерживает дверь, чтобы убедиться, что мы все вышли, и закрывает ее за собой. Коридоры Йеля пустынны. Весь студенческий состав словно растворился в воздухе. Или, в худшем случае, ждет в бассейне.

Дженнифер знает это место лучше, чем я думал. Она идет не через главный вход, а через боковой, малоизвестный. Тот самый, которым пользовался я, чтобы наблюдать за закрытыми тренировками Хелл и Поси.

Прежде чем нажать на ручку, она бросает на меня многозначительный взгляд. Она говорит мне, что знает. Знает, что я делаю. Знает, что я шпионил. И кто знает, о скольких еще вещах она в курсе.

Только когда мы выстраиваемся в ряд у бортика бассейна, я замечаю, что Хелл пришла с нами.

— А она что здесь делает? — восклицаю я.

Хелл отшатывается. Посейдон бросается ей на помощь и закрывает собой, словно я могу причинить ей вред. Боже, как же хочется дать ему пощечину.

— Полегче, Арес.

— Это все ее вина! Как ты можешь ее защищать?

— А если это не так? — возражает он. У меня чешутся кулаки. — Это были не мы. Хейвен тоже нет. Может, и не Хелл. Может, они узнали как-то иначе.

— И как же, Посейдон? — выплевываю я его имя, словно это оскорбление.

— Клянусь, я… — пытается вставить Хелл.

— Заткнись! — ору я на нее. Запах хлорки и вид водной глади заставляют меня нервничать с каждой секундой все сильнее. — Держи рот на замке. Тебе разрешено говорить только для того, чтобы попросить у меня прощения.

Хелл округляет глаза. Чего она ждала? Что я подойду, поцелую ее и скажу: «Спасибо, Хелл, в следующий раз сообщи им еще и данные моего банковского счета»?

— Хватит этих тупых подростковых драм. Перейдем к делу! — Дженнифер не терпится увидеть, как я утону. — Смелее, мой Одиссей. Предпочитаешь прыгать с бортика или опробуешь трамплин?

Танатос встает рядом с ней. — Уран будет очень счастлив поджечь еще и твой гроб.

— Арес… — зовет меня Гера.

Беспокойство искажает черты ее лица, обычно мягкие и расслабленные. Они с Зевсом переживают больше всех.

Я начинаю понемногу отдаляться от своей семьи и Лиама. Чем ближе мои ноги к бортику бассейна, тем сильнее подступает желчь. Если бы я что-то поел, меня бы уже вывернуло. Хоть одного унижения я сегодня могу избежать.

Отпусти ситуацию, Кайден. Это скоро закончится.

Я справлюсь. Всего две минуты агонии, а потом я ничего не буду чувствовать. Потому что я умру, да? Выжить невозможно. Ладно, хорошо. Я могу принять смерть.

— Тебе стоит снять одежду. Она только усложнит все, — шепчет Хелл у меня за спиной.

— Я уже сказал тебе заткнуться, — рычу я на нее. — Теперь еще и советы давать будешь?

Она отступает на шаг. Но не перестает смотреть мне в глаза. Я опускаю голову первым, скрепя сердце. Не выдерживаю этого напряжения. Не выдерживаю боли в ее шоколадных радужках.

— Она права, Арес. Если не хочешь раздеваться, хотя бы сними обувь, — вмешивается Посейдон.

Я опускаюсь на колени и снимаю туфли и носки, просто чтобы прекратить их треп.

Вытягиваю босую ногу и касаюсь воды. Она теплая. И это ощущение мне не нравится. Погружаю ногу до середины и резко отдергиваю. Шумно выдыхаю. Ладони потеют, а сердце начинает биться в неровном ритме.

— Давай, Арес. Ты сможешь, — подначивает Дженнифер.

— Если не заткнешься, я подойду и дам тебе леща.

Она ангельски улыбается. — Припоминаю что-то подобное, когда мы занимались сексом.

Я снова уставляюсь на ровную голубую гладь.

Это скоро закончится. Всего две минуты паники. Потом забытье.

Как только я поднимаю ногу, вокруг меня происходят две вещи. Одна слева, другая справа.

Тело Хелл метнулось к бассейну, но по какой-то причине Танатос предугадывает это и опережает ее.

Он скользит у меня за спиной молнией и хватает Хелл, прежде чем она успевает броситься в воду вместо меня. Она брыкается, пока Танатос держит ее в воздухе, обхватив руками за талию.

— Отпусти! Оставь меня! — кричит она.

Танатос усиливает хватку и приближает губы к ее уху, зарываясь в пряди ее очень коротких волос. — В бассейн должен прыгнуть он, а не ты. Хитрая маленькая Лисичка. И по имени, и по сути.

Лицо у нее пунцовое от усилий вырваться. Она бьет его кулаками по рукам, но Танатос не разжимает объятий. Часть меня хочет вмешаться и помочь ей. Отрезать руки этому клоуну и забрать Хелл.

Но вместо меня действуют другие. Хайдес хватает Танатоса и отдирает от Хелл, пока Гермес и Посейдон занимаются ею.

— Отлично, после этой жалкой сценки можем продолжать. Арес, давай, прыгай, — подгоняет Дженнифер. — У нас еще пять часов до действия противоядия, но это не значит, что я готова ждать так долго.

Она достает пузырек из кармана платья и покачивает им в воздухе.

— Я могу устать и уронить его на пол.

Дерьмо.

Я делаю глубокий вдох.

— Вы же это не серьезно! — восклицает Коэн. — Вы не можете позволить ему вот так умереть!

Наши взгляды встречаются. Ее глаза блестят, полные слез, которые я не знаю, прольет ли она.

Кто-то будет оплакивать мою смерть? Серьезно?

С трудом верится.

Дженнифер рассматривает свой маникюр. — Если он не нырнет, один из вас умрет. Выбор за вами. Можете решить в «камень-ножницы-бумага» или голосованием. Не знаю.

— Всегда есть лазейка, — повторяет Хейвен. Аполлон держит ее за талию, словно она может выкинуть какое-нибудь безумство. Например, попробовать прыгнуть тоже, как Хелл. — Арес, я думаю. Ты тоже думай. Пожалуйста, помоги мне найти ее.

Хайдес указывает на нее, но смотрит на Аполлона. — Держи ее крепче. Мы знаем, что она может натворить херни.

— Понял, — отвечает Аполлон.

Хейвен дергается в его руках. — Если захочу, я тебя уложу без проблем.

Аполлон не скрывает ухмылки. — Это мы еще посмотрим.

Дженнифер издает нетерпеливый звук. Танатос тем временем вернулся к ней, но следит за каждым движением Хелл.

Всегда есть лазейка.

Да, но какая? Где моя гениальная вспышка, достойная главного героя истории, которая спасет мою задницу?

О, точно, забыл. Я протагонист, но не герой. Героям позволено иметь идею, которая спасает положение. Злодеям — нет. Они выезжают на удаче, пока не наступает момент проиграть и погибнуть.

Я погружаю правую ногу в воду по щиколотку. Дыхание перехватывает. Медленно намокает край штанины. Это как снова войти в морскую воду с матерью. Запах хлорки превращается в запах соли. Меня мутит.

16 143 — число, на котором я остановился в тетради.

Дойдя до 16 143, я умру.

Я бы предпочел число эстетически более приятное, но это неважно.

Зевс кричит что-то. Я не разбираю слов. Буквы больше не имеют для меня значения. Есть только цифры. Две минуты. Сто двадцать секунд пытки. Потом будет покой.

Один. Два. Ноль. Сто двадцать секунд сознания.

— Подождите!

Снова Хелл. Видимо, она хочет помучить меня еще, став последним голосом, который я услышу перед смертью.

— Вода! Бассейн. Мы можем спустить воду!