Игра Хаоса: Искупление

16 157, я смогу дышать?

16 158, всё наладится?

16 159, всё правда нормально?

16 160, продолжай считать, Арес.

16 161, пока твоя семья развлекается на пляже, ты сидишь тут и пишешь цифры в тетрадь.

16 162, ты сам устроил эту поездку и ты единственный, кто не будет веселиться. Будешь торчать в номере, один.

Когда я дохожу до 16 999, кто-то тихо стучит в дверь.

— Арес?

Это Коэн.

— Арес, пожалуйста, открой, — просит Хейвен мягким тоном.

И я не могу устоять перед её добротой. Даже когда я творю полную дичь, она говорит со мной так, будто ничего страшного или непростительного не произошло.

С тяжелым вздохом я закрываю блокнот и приоткрываю дверь, едва поднявшись с пола. Она понимает всё мгновенно.

— Только тебя на пляже не хватает, — шепчет она. — Я догадалась, что тебе… непросто.

Да уж. Но я не хочу об этом говорить. Не хочу, чтобы остальные видели меня таким: пишущим цифры на бумаге дрожащими руками, когда кончик ручки едва не протыкает лист от того, с какой силой я вывожу каждую черту.

Хейвен присаживается, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Тебе не обязательно заходить в воду, Арес. Но я хочу, чтобы ты был с нами, а не сидел здесь в одиночестве.

— Коэн, я ценю это, правда, но я не могу. Не хочу. Я не…

— Что тут происходит?

К этой патетичной сцене добавилась еще одна фигура. Последний человек, которому я хотел бы показаться в таком состоянии. Хелл. Она не заходит в комнату, но смотрит на меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Кажется, она врубается в ситуацию даже быстрее, чем Хейвен.

— Арес, ты в порядке? — спрашивает Хелл.

Я вскакиваю и случайно задеваю блокнот — он падает, раскрываясь на случайной странице. Числовой ряд теперь прямо перед глазами у обеих девчонок, и они не могут отвести от него взгляд. Я быстро отпихиваю его ногой подальше, будто это нечто мерзкое и опасное.

— Пожалуйста, уйдите, — говорю я с напускной вежливостью. — Я не пойду на пляж. Даже чтобы просто посидеть на одном из этих гребаных шезлонгов. Я ненавижу запах соли, ненавижу вид волн. Терпеть не могу мысль о том, что вокруг будет куча народа, который увидит мой приступ и будет стебаться и ржать надо мной. Я всё это ненавижу. Я выбрал это место, потому что знал — вам понравится, но я сам… Простите. Я не могу. Ясно? Не могу.

Они молча выслушивают мою тираду, которую я выдал на одном дыхании, почти не дыша. Хелл берет Хейвен за руку и слегка тянет, давая понять, что пора уходить.

В очередной раз она понимает всё лучше всех.

Глава 33

Я ОБРЕЧЕН НИКОГДА ЕЁ НЕ ЗАБЫТЬ

Любовь в мифах — это мощная сила. Если Афродита воплощает красоту и плодородие, то Эрос, её сын, олицетворяет страстное влечение и желание, способное пробуждать противоположные силы, ведущие либо к единству, либо к хаосу.

Арес

— Арес? Просыпайся.

Я что-то мычу в ответ.

— Арес, эй!

Что-то давит мне на лоб. Что-то мягкое. Палец?

Я открываю глаза и, как обычно, вижу всё лишь наполовину. Хелл сидит на нашей двуспальной кровати и пристально смотрит на меня. На ней льняной комплект: топ без рукавов и шорты. Лицо раскраснелось — типичный вид человека, который перегрелся на солнце.

— Который час? Ты давно здесь? Что случилось? — бормочу я, голос совсем сонный.

Я помню только, как остался один, заказал ужин в номер и поел на диване. Пощелкал каналы — попадались только передачи на испанском, в которых я ни черта не смыслил, — и около десяти вечера рухнул в кровать, заставив себя уснуть.

В какой-то момент меня разбудил звук закрывающейся двери — верный знак, что Хелл вернулась. Я наблюдал, как она собирает пижаму и скрывается в ванной, и стоило ей включить воду, как я снова провалился в мир грёз.

— Сейчас четыре утра, — сообщает она.

Я зеваю. Сознание постепенно проясняется, становлюсь бодрее. — И на кой хрен я тебе сдался в четыре утра, Гений?

Теперь я замечаю, что она что-то держит. Похоже на… Стоило шмоткам прилететь мне прямо в лицо, как все сомнения отпали. Это бермуды. Мои. Те самые, в перчик.

— Пошли на пляж.

Может, мне послышалось? Я сажусь на кровати и шарю рукой в поисках повязки, брошенной на тумбочке. Хелл тем временем уже стоит у двери ко мне спиной, ожидая.

— Хелл, с чего это мне переться на пляж в такую рань? Да и вообще, с чего мне туда идти?

— Днем ты не пошел, потому что там было слишком много народа, — спокойно отвечает она. — Сейчас там никого нет, только ты и я. Давай же.

Голова вопит: «Нет!». Требует отказаться и дрыхнуть дальше. Но сердце… оно шепчет: «Иди за ней», и я не могу издать ни звука. И хотя крики в голове громче, этот шепот заполняет всё пространство и заставляет меня двигаться на автомате. Словно я под заклятием.

Это мой шанс побыть с ней.

Я ведь знаю, что бывает, когда слишком часто отвечаешь людям «нет». Они привыкают к отказам и перестают звать тебя куда-либо. А ты привыкаешь, что тебя не приглашают, но ты слишком горд, чтобы сделать шаг навстречу.

Пока Хелл всё еще стоит ко мне спиной, я раздеваюсь и натягиваю плавки. Сверху накидываю футболку — чисто чтобы не светить голым торсом в холле отеля, — и жду, когда она выведет меня наружу.

Вход на пляж находится на первом этаже, за барной зоной.

— Ты уверена, что нам туда можно в такое время? — бормочу я.

Она пожимает плечами. Дико обнадеживает, ага.

— Хелл? — настаиваю я. — Нам можно туда или нет?

— Ты подпалил гроб собственного дяди и теперь паришься из-за такой ерунды? Заткнись и иди, — отрезает она.

Наши пальцы переплетаются, и мы выскакиваем за дверь — быстрые как молнии, но уж точно не самые тихие. Впрочем, останавливаться поздно. Да и вряд ли нас кто-то заметит: две тени, растворяющиеся в ночной темноте.

На небе лишь робкий серп луны, его света не хватает, чтобы выдать нас. Только мы вдвоем знаем, что мы здесь.

Мы несемся между пляжными шезлонгами, и наши руки разъединяются. Хелл быстрее меня: ей плевать, где она находится, более того — она жаждет встречи с морем. Я же, наоборот, борюсь с искушением развернуться и свалить.

Запах резкий, из-за влажности кожа уже становится липкой. Воздух прохладный, но не такой, как в Нью-Хейвене.

Хелл уже на самом берегу.

Море перед ней — гладкая равнина. Маленькая волна разбивается о песок и смачивает ей ступни, будто вежливо здоровается.

Я увязаю ногами в песке и застываю. Сглотнуть — задача титанической сложности, я не свожу глаз с Хелл, чтобы хоть за что-то зацепиться и не потерять равновесие.

Она же здесь, верно? Ничего не может случиться.

Я далеко. Я не утону.

Она делает шаг вперед и бьет по воде, поднимая кучу брызг. Внезапно её руки ложатся на пояс шорт, и она их стягивает. Секунда — и Хелл остается в одном купальнике. Одежда, в которой она была, валяется неподалеку от меня: она отшвырнула её назад, даже не глядя. Её тонкий силуэт четко вырисовывается в ночи — элегантный и неземной.

Мне приходится сделать пару шагов вперед, пытаясь разглядеть каждую деталь. Тщетно.

Мне хочется кричать луне, чтобы она стала огромной и выплеснула на Хелл весь свой свет. Хочется умолять её осветить девушку, стоящую в нескольких метрах от меня. Хочется просить Бога о чуде — вернуть мне зрение целиком, чтобы я мог смотреть на неё и восхищаться ею как положено.

Единственное, что видно отчетливо — белый раздельный купальник. Завязки по бокам завязаны в бантики. И когда она поворачивается ко мне спиной, я чуть не давлюсь слюной.

Я делаю еще один шаг вперед, притянутый к ней так, будто от этого зависит моя жизнь.

Вода окатывает мои ступни, и я едва не отпрыгиваю назад, захваченный врасплох. Я нарушил свою дистанцию безопасности.

Хелл не заходит глубоко. Она наклоняется, зачерпывает воду ладонями и выливает себе на грудь, потирая плечи и ноги. Не понимаю, зачем.

— Зачем ты это делаешь?

Она замирает, а затем оборачивается. Идет мне навстречу, медленно, и с каждым сокращающимся сантиметром мне всё сильнее хочется самому преодолеть это расстояние, не дожидаясь её. Она касается пальцами шеи, увлажняя кожу, и начинает говорить.

— Это просто чтобы привыкнуть к воде. Прямой контакт, но спокойнее, чем сразу нырять. Хочешь попробовать?

Я пячусь. — Нет, лучше не надо.

И всё же температура почти приятная. Прохладная. Освежает кожу. Хелл морщит нос. Она протягивает руку и кончиками всё еще влажных пальцев касается моей щеки.

Меня пробирает дрожь. Не знаю, от воды или от неё самой.

— Терпеть не могу запах моря, — шепчу я. — Этот солёный налёт. И ненавижу, как он липнет к телу. Соль. Не выношу. Меня от неё тянет блевать. И плакать. Это глупо. Я бы не выдержал, если бы она была на мне, Хелл.

Она облизывает нижнюю губу, а затем прикусывает её. Думает. Я знаю это выражение лица.

— Почему бы нам тогда не сделать наоборот? Раз ты не хочешь мочить своё тело морской водой, намочи моё. Своими руками.

Услышав её предложение, я делаю неимоверное усилие, чтобы не вытаращить глаза. Сердце пускается вскачь, я всерьез боюсь инфаркта.

Наверное, мне послышалось.

Хелл доказывает обратное. Она снова зачерпывает воду и дает ей стечь между нашими телами, не касаясь моего. — Набери воды и омой меня, Арес. Проведи по моей коже. Согласен?

— Это новая методика борьбы с моей фобией? — робко спрашиваю я.

— Вполне возможно.

Чувствую, она станет моей любимой.

— Ты уверена, что я могу тебя трогать?

Она закатывает глаза. — Я уж точно не приглашала тебя лапать мои сиськи, идиот. Любой открытый участок кожи доступен. Остальное — нет.

— Тебе правда так сильно хочется мне помочь?

Она слабо и устало улыбается. — Вода — это мощная стихия, Арес. Помнишь, ты объяснял мне значение змеи? Так вот, тут почти то же самое. Это главный символ жизни, возрождения и очищения. Стихия текучая, чистая, податливая и восприимчивая. И это не всё: она полна таинственной силы, способной к постоянному преображению — она просачивается сквозь почву и скалы, питая землю в виде дождя. В каждой культуре у неё свои особые, важные значения.

— Хелл, вода, которая нас сейчас мочит, кишит только вонючей рыбой и детской мочой — они справляют нужду в море просто потому, что их родителям лень тащить их в туалет. Сомневаюсь, что это можно назвать «чистым» и «питательным».

Хелл громко фыркает и пытается меня оттолкнуть, но я не сдвигаюсь ни на сантиметр. Я уже собираюсь извиниться, когда её губы трогает улыбка, и я понимаю: я снова её рассмешил.

Я сокращаю дистанцию между нами. Наклоняю голову и смотрю на неё. Она отвечает своим «оленьим» взглядом — дерзко, но с тем самым блеском, по которому ясно: эта ситуация заводит нас обоих.

— Теперь я понимаю, почему она тебе нравится, — я снова становлюсь серьезным.

— Тебе тоже понравится.

— Если я всегда буду встречать в воде тебя, то, скорее всего, да.

Она снова фыркает. — Ну так что, попробуем или нет?

Я чувствую натяжение между нами, чувствую, как в моих жилах бурлит адреналин, а из неё сочится тревога. Они смешиваются, создавая состояние возбуждения, от которого я пьянею. Мне до сих пор не верится, что я могу её касаться.

Я подношу руку к её груди и кладу ладонь в самый центр.

Она вскидывает бровь. — Сначала её нужно намочить.

— Нет, я еще не начал. Сейчас я просто хотел почувствовать, как сильно бьется твоё сердце, — отвечаю я. Наклоняюсь вперед и шепчу ей прямо в ухо: — Ответ: очень сильно, Гений.

Если я и вогнал её в краску, она этого не показывает. Держится прямо и напряженно. — Продолжай.

Я нагибаюсь и, сложив ладони лодочкой, зачерпываю немного морской воды. Запах резкий, мне приходится на миг зажмурить глаз, чтобы подавить искушение выплеснуть воду обратно.

Я останавливаюсь на уровне её плеч и выливаю воду на неё, стараясь намочить живот. Ткань лифа, сшитого треугольниками, прилипает к груди, становясь полупрозрачной. Темный ореол соска едва проступает, и у меня моментально вышибает мозги.

Я тяжело сглатываю.

Кладу ладони ей на плечи и касаюсь кожи. Сначала неуверенно, но потом привыкаю к ней и скольжу вниз по рукам, до самых запястий.

Я касаюсь её ладоней и переплетаю свои пальцы с её. Выдыхаю весь воздух, который застрял в легких, и продолжаю. Разжимаю руки, чтобы вернуться к исследованию её тела. Зачерпываю еще воды и перехожу к груди, стараясь не задевать округлости её маленьких упругих грудок. Сейчас, когда мы так близко, я вижу всё слишком отчетливо, и хочу её так сильно, что ноги подкашиваются.

Будто почувствовав, куда направлено моё внимание, Хелл издает едва слышный мучительный стон. Я резко вскидываю голову. Обхватываю её за талию и веду руками по бокам, размазывая морскую воду и по животу. Добравшись до спины, я подцепляю пальцами завязку лифа, оттягиваю её и даю ей щелкнуть по коже.

Хелл вздрагивает, и от этого движения её тело сталкивается с моим. Наши животы прижимаются друг к другу, и я проклинаю эту тупую футболку, которая отделяет меня от её теплой оливковой кожи.

Боже, я сейчас свихнусь. Надо отстраниться. Надо бежать.

Мне не нравится это чувство. Всё слишком новое, слишком чужое.

— Ниже, — шепчет она.

Осталась еще вторая половина тела. И, не споря, я опускаюсь на колени. К её ногам.

Она смотрит на меня сверху вниз.

Моя голова оказывается на уровне её паха. Когда я тянусь вперед за водой, кончики моих волос задевают её бедро, и Хелл издает хриплый звук. Мне приходится прикусить язык, чтобы не издать такой же.

На этот раз я начинаю с щиколоток. Обхватываю их ладонями и поднимаюсь вдоль икр, сминая плоть пальцами и с силой массируя.

Руки Хелл ложатся мне на затылок, пальцы запутываются в волосах. — Арес…

Я хватаю её за бедра, раскаленные, оставляя за собой более прохладные мокрые следы. Прижимаю ладони сзади, подтягивая её ближе к себе. Так близко, что мой нос касается её кожи.

Я закидываю голову, и мои губы задевают её бедро. Я так близко к её паху, что…

Мой взгляд смещается, зацепившись за что-то на её коже. Какие-то полоски. Неровные линии, чуть впалые и более белые, чем её естественный тон. Растяжки.

— Да, это… когда я была маленькой, я слишком быстро сбросила вес, чтобы лучше тренироваться в бассейне, и… — тараторит она, будто ей нужно оправдываться.

— Они красивые, — говорю я.

Она смеется. — Ну конечно, рассказывай. Это ты всем девчонкам втираешь, чтобы затащить их в постель? Неоригинально.

Я хмурюсь. — Нет, обычно мне хватает фразы: «Привет, хочешь перепихнуться?».

Я никогда особо не старался. В конце концов, секс на одну ночь не требует каких-то изысканных комплиментов. Если хочешь — делаешь. Если тебе нужна эмоциональная связь, чтобы решиться — не делаешь. Всё просто.

Пока я держу её за правое бедро, левой рукой я провожу по её растяжкам. Они доходят до самого края плавок, и от контакта в этой деликатной точке нас обоих прошибает, будто током.

— Я серьезно, — повторяю я. — Они мне нравятся. На солнце они становятся похожи на золотые нити, это потрясающе.

Хелл замирает как изваяние, пока я продолжаю её ласкать. Мои ладони уже высохли, и мы оба понимаем, что я касаюсь её вовсе не в рамках «терапии».

Я трогаю её, потому что мне это нравится.

Будь я другим человеком, мы бы сейчас вместе нырнули в воду. Я бы подхватил её на руки и затащил в волны. Мы бы дурачились, как все эти придурки в кино или те, за кем я наблюдал несколько часов назад с балкона.

Но я не такой. Я — занудный кусок дерьма, которого тошнит от одного запаха моря. Хорошо хоть, компенсирую это внешностью.

Я приближаю лицо к её бедру и, не думая о последствиях, трусь губами о кожу, заставляя её дрожать. Мне требуется вся воля мира, чтобы не начать целовать эти линии, не впиться зубами в её плоть, пробуя её на вкус, вылизывая и покусывая.

— Арес…

Моё имя вылетает как стон, тихий вздох, которому не хватает смелости стать громче.

У меня нет сил поднять голову, потому что тогда я увижу изгиб её груди и её лицо, искаженное той же мукой, что терзает и меня.

Я прижимаюсь лбом к её колену и крепко её держу. — Поцелуй меня, Хелл, — шепчу я.

Я никогда никого не желал так, как её. И сколько бы я ни давил это в себе, сколько бы ни твердил, что не заслуживаю её и что я подонок, — я хочу её. Хочу свои губы на её губах. Хочу свои губы на её груди. Хочу свои губы между её ног. Хочу свои губы на её растяжках. Хочу свои губы в её коротких, взъерошенных волосах.

И я хочу зарыться в неё. Хочу видеть отпечаток своей руки на её маленькой загорелой заднице. Хочу сжимать её шею, толкаясь между её ног, разведенных пошире, чтобы впустить меня до конца. Хочу её язык в своем рту. Хочу выучить наизусть каждый сантиметр её тела, обводя его губами и руками.

— Ты стоишь на коленях в воде, Арес, ты заметил?

Вопрос застает меня врасплох и вырывает из этого транса. Я открываю глаз и смотрю вниз. Мы на самом берегу, да, и море лениво накатывает и отступает, смачивая мне ноги.

Какая гадость.

— Нет, не заметил.

Всё не так плохо, как я думал.

Но она сменила тему. А я хочу вернуться к поцелую. Боже, как же я хочу поцеловать эту девчонку.

Опершись рукой о мокрый песок, я встаю. Хелл уже отошла и подбирает свои льняные вещи, собираясь одеться и вернуться в номер.

— Хелл, я хочу тебя поцеловать, — говорю я, поддавшись внезапному и дерзкому порыву.

Я больше так не могу.

— Теперь осталось… сто девяносто три? Я не ошиблась?

Я качаю головой. — Нет, это был не вопрос для нашей дурацкой игры. Вопросы нужны для того, чтобы ты сама целовала меня. А сейчас я целую тебя, и мне не нужно спрашивать. Я должен просто это сделать.

Она едва успевает изобразить недоумение — я иду ей навстречу и обхватываю её лицо ладонями.

Я прижимаюсь своими губами к её, робко, как мальчишка, который целуется в первый раз.

Как только наши рты соприкасаются, наступает штиль. Абсолютное спокойствие. У неё обветренные, но мягкие губы. Безвкусные. И всё же это самое вкусное, что я когда-либо пробовал в жизни. Они отвечают на мои движения с точностью до миллиметра — ни грамма неловкости или дискоординации. Будто они были созданы специально, чтобы столкнуться. Я сильнее сжимаю её лицо руками, прижимаясь к ней, до смерти боясь, что это сон и она сейчас ускользнет.

Гортанный стон вырывается у меня помимо воли, и она пользуется этим, прикусывая мою нижнюю губу.

Только сейчас, целуя Хелл, я понимаю: я никогда никого не целовал по-настоящему.

Все поцелуи до этого момента? Пшик. Их не существовало.

Вот он, мой первый поцелуй. Первый, от которого сердце подпрыгивает к горлу. Первый, от которого пальцы на ногах поджимаются от возбуждения. Первый, из-за которого я мечтаю о том, чтобы мне не нужен был кислород — лишь бы не прерываться, чтобы перевести дух.

Хелл позволяет себя целовать. Не сопротивляется. Двигает губами в такт моим — в самом целомудренном поцелуе из всех, что я когда-либо дарил. Впрочем, она отстраняется первой. И облизывает губы, снова и снова, слизывая всё, что осталось от меня.

Прости, Хелл, но я надеюсь, что это останется с тобой навсегда.

Будто доказывая это, я, всё еще не отпуская её лица, провожу большим пальцем по её губам. — Пытаешься стереть мои следы, Гений?

Она колеблется. Затем отходит на безопасное расстояние, а я пытаюсь его сократить. Хочу целовать её еще. Руки дрожат от нетерпения.

Как мне теперь жить, зная, каково это на самом деле? Может, лучше было оставаться в неведении и не влезать в это дерьмо.

Как бы то ни было, этот поцелуй начал я. Теперь хочу такой, который начнет она. Хочу видеть, как она сама идет ко мне и целует. Хочу, чтобы инициатива была за ней.

— Теперь, когда ты получил свой поцелуй, ты сможешь пойти дальше и забыть меня, Арес?

Она застает меня врасплох, цитируя то, что я сам когда-то ей выдал. Я невольно усмехаюсь, обреченно качая головой.

— Теперь, когда я тебя поцеловал, я обречен никогда тебя не забывать.

Глава 34

КАВЫЧКИ

Эрида — богиня раздора, сопровождающая Ареса в каждой битве. Гомер повествует, что Эрида, поначалу малая, разрастается до самых небес, сея повсюду ненависть и войну. Именно Эрида бросила яблоко раздора между богинями, что послужило началом Троянской войны.

Хелл

«Теперь, когда я тебя поцеловал, я обречен никогда тебя не забывать». С того поцелуя на пляже прошло восемь часов, и я до сих пор время от времени касаюсь губ, будто всё еще могу чувствовать, как по ним скользят губы Ареса.

Прошло восемь часов, а я так и не набралась смелости заговорить с ним или хотя бы просто посмотреть ему в глаза. Прошло восемь часов, и я не могу перестать об этом думать.

Я его ненавижу. Ненавижу за то, что он подарил мне тот самый поцелуй, который должен случиться у каждого хотя бы раз в жизни, и теперь я не уверена, захочет ли он целовать меня снова.

Всё утро я провела в воде. Встала в семь, пока Арес еще мирно посапывал на своей половине кровати; быстрый легкий завтрак — и в заплыв до изнеможения.

Арес так и не появился. Зато Гермес попытался меня обнюхать, чтобы проверить, нет ли от меня «запаха секса». Он о чем-то догадался, и я ума не приложу, как.

Я не хочу вести себя по-детски и бегать от Ареса. Мне просто нужно несколько часов вдали от него, чтобы привыкнуть к мысли: он вполне может заявить, что после этого поцелуя нам лучше остаться друзьями.

Он непредсказуем. Никогда не знаешь, чего от него ждать.

Я сдвигаю солнечные очки на макушку и иду к барной стойке при отеле. Бар наполовину крытый, наполовину на открытом воздухе, со стеклянными столиками и диванчиками, заваленными подушками всех мыслимых цветов. Кто-то обедает, учитывая время, кто-то просто выпивает. Народу полно, но как раз когда я подхожу к стойке, один табурет освобождается, и я запрыгиваю на него. Бармен обслуживает компанию из пяти девчонок, прежде чем принять мой заказ.

Уже почти время ланча, но мне жизненно необходим алкоголь. Заказываю «Малибу» с ананасовым соком.

Алкоголь спортсменам не на пользу, помни об этом. И в нем куча калорий.

Не сейчас, мама. Только. Не. Сейчас.

Я успеваю сделать всего пару глотков, когда кто-то нависает над парнем, сидящим рядом со мной.

— Эй, ты, встал и вышел, — приказывает Арес. — Живо.

— Я еще не допил свою…

— Вставай, я сказал. Мне нужно сесть рядом с ней. — Он указывает на меня.

Мне хочется провалиться сквозь землю. Почему он вечно ведет себя так по-хамски?

— Арес, прекрати. Оставь его в покое.

Незнакомец бросает на меня благодарный взгляд — видимо, рад, что я за него заступилась. Но заметив, что Арес и не думает уходить, а стоит у него за спиной, скрестив руки на груди, он фыркает и вскакивает с места.

— Ну и странный же ты, чувак.

— Я ему это твержу с первого дня знакомства, — бормочу я, помешивая соломинкой в стакане.

На улице так жарко, что кубики льда уже начали таять. Нужно пить быстрее, пока коктейль не превратился в безвкусную водицу.

— Привет, Хелл, — буднично здоровается Арес, присаживаясь рядом.

Стоит его телу оказаться поблизости, как по позвоночнику пробегает дрожь и замирает у основания шеи, вцепившись в неё мертвой хваткой. Сердце пропускает удар.

И всё же ни в одном из этих ощущений нет ничего приятного.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает он. Указывает на стакан. — Алкоголь в полдень?

Я пожимаю плечами. — Захотелось.

— Тебя что-то тревожит?

Я кошусь на него. Он ведет нечестную игру. Провоцирует меня. — Не сказала бы, если не считать того, что…

Его черный глаз отвечает мне тем же, густые ресницы отбрасывают тень на нижнее веко. — Если не считать чего?

Хватка на шее становится еще крепче. Что-то не так. Я чувствую себя странно. Внезапно — настороже. Словно сейчас должно что-то случиться. Проблема в том, что я не понимаю: это случится рядом со мной или прямо… со мной.

— Хелл? — зовет Арес. — Всё путем?

Мой взгляд скользит по его подтянутым мускулистым рукам, вниз к запястьям и венам на кистях. Он начинает барабанить пальцами левой руки по столешнице, и я слежу за этим движением, почти загипнотизированная. Когда он поворачивает руку ладонью вверх, я замечаю пятнышко на запястье. Оно маленькое, но с такого расстояния я отчетливо вижу его форму. Родинка. В виде… Похоже на две деформированные ягодки, соединенные сверху.

Первая мысль — две вишенки.

Я не помню такой родинки на запястье Ареса.

Я знаю это наверняка, потому что когда в Греции он показывал мне наброски в своем блокноте, я не могла не рассматривать его руки. Тонкие, костистые пальцы, бледная тыльная сторона с проступающими косточками и вздувшаяся вена справа. Коротко и чисто подстриженные ногти и мозоль на среднем пальце — должно быть, от того, как долго он держит карандаш.

Я замечала и бледную кожу на его запястьях — там не было никаких родинок.

Арес зовет меня снова, на этот раз более раздраженно. Стоит мне встретиться с ним взглядом, как то же дурное предчувствие, что и раньше, перехватывает дыхание.

Не знаю, почему я это говорю, но слова вылетают сами собой. Срываются с губ, и я уже не могу их забрать назад.

— Ты не Арес.

Арес хмурится, недоуменно приоткрыв рот. — Чего, прости?

— Ты не Арес, — повторяю я, уже менее уверенно.

Я что, веду себя как сумасшедшая? Неужели я захмелела всего от двух глотков?

— И кто же я, по-твоему? — Он указывает на свое лицо и придвигается ближе, предлагая изучить его в упор. Я не отстраняюсь, наоборот — принимаю вызов.

В его лице каждая черточка на своем месте.

У Ареса есть близнец, о котором мы ничего не знаем и который может быть где угодно. Каковы шансы, что он последовал за нами в Мексику?

Либо у меня паранойя, либо этот парень — не Арес. Я почувствовала что-то странное, как только он сел рядом. Может, я ошибаюсь, а может — я права.

— Почему ты называешь меня «Хелл», а не обычным прозвищем?

Он ухмыляется. — А, так тебе нравится, когда я зову тебя «Деткой».

Я резко отшатываюсь, задевая табуретом женщину слева. — Жаль только, что прозвище другое.

Его ехидная ухмылка держится еще несколько мгновений, а затем начинает меняться, пока губы не вытягиваются в прямую линию. Лицо не становится злым, скорее… безразличным, почти разочарованным, если я правильно считываю эмоции.

— Черт, точно. Это Хейвен Коэн он называл «Деткой». А ведь я пометил себе… — бормочет он под нос.

Так. Без паники. Я сижу перед близнецом Ареса.

Само по себе известие о его существовании было шоком. Встретить его вживую — еще абсурднее. Но то, что среди всех он пришел искать именно меня…

Вот это меня пугает не на шутку.

— Ну и какое же прозвище дал тебе мой братец? Я рад, что он не зовет тебя «Деткой». — Он изображает пальцами кавычки. — Это было бы ужасно, не находишь?

Я цокаю языком. — Ты не получишь ответа. Это будет лишняя информация для тебя, которой ты явно не должен владеть. Ты можешь использовать её в будущем, так что мое молчание — моё преимущество.

Он улыбается. — О, так ты не дура.

Слишком поглощенная изучением его лица, я пропускаю его слова мимо ушей. — Черт, да вы же идентичны, — вырывается у меня.

Они и впрямь одинаковые. Ладно, мы знали, что они монозиготные близнецы, но этот парень… он настолько похож на Ареса, что это вполне может быть розыгрышем. Вдруг это всё-таки Арес и он просто меня разыгрывает?

Он снова изображает пальцами кавычки. — «Идентичны», — принижает он значение слова с нарочитым драматизмом. — У меня-то оба глаза видят. Я просто постарался на славу с этой повязкой. И под его стрижку подстроился, и под шмотки.

Не знаю, что и ответить. Теперь, когда я присмотрелась, на нем и впрямь те же штаны и та же футболка, что на Аресе. Невероятно. Кто его… «дрессирует»? Дед? Или Танатос с Цирцеей?

— Зачем ты здесь? И почему пришел именно ко мне?

Бармен ставит перед ним стакан кока-колы с неоново-желтой соломинкой. Он в несколько глотков выпивает половину и издает довольный звук. — Я уже не первый месяц собираю инфу про Ареса Кейдена Лайвли и продолжаю это делать. Мне это пригодится в будущем, чтобы завершить первоначальный проект.

— Какой еще первоначальный проект?

Он пожимает плечами. — Занять его место.

Я прищуриваю глаза, превращая их в две узкие щелочки. Пьяный парень, фальшиво завывающий какую-то песню, проходит у меня за спиной и задевает плечом, исчезая и даже не извинившись.

— Занять его место? — переспрашиваю я.

— Тебе стоит ценить время, которое у тебя осталось с моим близнецом, Детка, и перестать притворяться, будто он тебе не нравится. Это могут быть твои последние недели с ним.

— Ты хочешь сказать, что…

Он кивает. — Помни, Геракл совершил свои подвиги, но в итоге всё равно умер. Жена отравила его, испугавшись, что он влюбится в другую; действие яда было настолько невыносимым, что Геракл бросился в пламя погребального костра, чтобы прекратить мучения и поскорее сдохнуть. — Он кривится. — По крайней мере, это одна из многочисленных версий мифа.

Каждая мышца в моем теле каменеет, а слова близнеца гулким эхом отдаются в голове.

— Знаешь, какой это штамп — иметь злого близнеца, который жаждет твоей смерти? Буквально скучнейшая вещь в мире; на твоем месте я бы чувствовала себя идиоткой, вынужденной играть эту роль.

Оскорбить его в лоб — единственный способ отвлечься от того, что прозвучало как явное предзнаменование смерти.

Он выгибает бровь и выставляет ладони перед собой. — Но я не злой. Я лишь сказал тебе правду: Арес умрет после испытаний. Неужели никто из вас до сих пор этого не понял? Игры — это его Чистилище, шанс на искупление, и как только они закончатся, закончится и его пребывание на Земле. Оттуда ему откроются врата Ада.

— У вашей семейки, помимо проблем с игроманией, есть еще одна — гигантская: вы свято верите, что имена греческих богов делают вас самими богами. Но это так не работает. — Я чеканю каждую фразу, подчеркивая их значимость и слегка подаваясь в его сторону.

Кажется, ни одно моё слово его не задевает.

— Я добрый. Настолько добрый, что предупредил тебя. Разве этого мало?

— Твоё определение «доброты» весьма специфическое. — Я изображаю пальцами кавычки, в точности как он до этого.

— Я не организовывал никаких игр и не собираюсь, — обещает он. — Всё это — воля Урана. Неужели ты не врубаешься? Он хочет сделать меня новым Аресом, заменить внука, который с самого начала создавал проблемы.

— Заменить?

— Так будет лучше для всех. Включая меня. Наконец-то у меня начнется нормальная жизнь.

Его речи настолько пугающие, что я лишаюсь дара речи. Как ни стараюсь, не могу выдавить из себя ни звука. Я думала, Уран Лайвли — сумасшедший, но это, пожалуй, выходит далеко за рамки безумия. Я слышала рассказы о его сыне, Кроносе, и по сравнению с ним Уран теперь кажется мне душкой.

Близнец встает и достает бумажник из заднего кармана брюк. Он кладет на стол две банкноты, придавив их пустым стаканом.

— Его жизнь была куда краше моей, и всё же он всегда вел себя как неблагодарный подонок. Вы все должны радоваться, если он сдохнет. Меньше проблем. Меньше драм. Меньше страданий.

Я порываюсь возразить. Хочется защитить Ареса, замолвить за него словечко. Я вижу, как он меняется с того дня, когда я его встретила. Конечно, характер никуда не делся, и с ним тяжело совладать, но он взрослеет.

— Как тебя зовут?

Он вздыхает. — Какое же в этом удовольствие — взять и сразу выдать тебе своё имя?

Нужно удержать его здесь. Воспользоваться этой встречей, чтобы засыпать вопросами, которые роятся в голове. — Мы уже встречались, или это первый раз? — Я задаю вопрос, который пугает меня больше всего.

Раз он — точная копия Ареса, кто даст гарантию, что он не внедрился к нам давным-давно, выдавая себя за него? И кто знает, сколько раз это случалось. Он облизывает губы.

— Не знаю. Тебе понравился поцелуй на пляже?

Я резко отшатываюсь — так сильно, что едва не валюсь на пол. Он подается вперед, подхватывая меня за плечи. И тут же отпускает.

— Да шучу я, расслабься! — гогочет он.

— Ни хрена не смешно, — цежу я сквозь зубы.

Он хлопает меня по затылку, как послушного щенка, который только что выполнил команду хозяина. — Спокойно, Хаз, это наша первая встреча. И ты первая, кто меня узнал. Но на будущее советую повнимательнее приглядываться к тому, кто перед тобой стоит.

— Занимайся своими делами и не смей вмеш…

Близнец Ареса кладет руку мне на предплечье, мягко сжимая его и прерывая мою жалкую угрозу.

— Скажи ему, пусть готовится к следующему, четвертому испытанию. Это будет последнее из простых, перед финальной триадой игр.

Когда я возвращаюсь в номер, то натыкаюсь на Ареса. На настоящего Ареса.

Я врезаюсь в его широкую твердую грудь, и его руки подхватывают меня за бедра, осторожно отодвигая. — Смотри, куда идешь, Гений, — шепчет он.

Его голос — бархатистый и спокойный, но в нем сквозит то же напряжение, что чувствую я. Я знаю наверняка: мы оба думаем о том ночном поцелуе на пляже.

— Прости, — бормочу я. Я разрываюсь между смущением из-за поцелуя и адреналиновым желанием вывалить на него новость о том, что я только что познакомилась с его близнецом.

Но сделать это нужно в присутствии всей семьи.

— Почему ты на меня не смотришь?

Когда я вскидываю голову и вглядываюсь в его лицо, моё внимание переключается на другую деталь. На нем банный халат и тапочки.

— Ты в таком виде выходил?

Он замирает. Оглядывает себя, будто только сейчас осознал, что только что вышел из душа. — Я… Да, да. Я был… В… Потому что… Потому что…

— Я не прошу оправданий, — успокаиваю я его, прежде чем он впадет в панику. — Просто хотела убедиться, что ты в курсе.

Что-то в его лице меняется. На смену начальной тревоге приходит расслабленность, почти облегчение. Его тонкие вишневые губы растягиваются в усмешке. — Ты просто невыносима.

Но в его словах нет и тени раздражения.

— О как?

— Я тут пытаюсь забыть твои губы на моих, заставляю себя не думать об этом, чтобы не мучиться, а ты выдаешь такие милые фразочки и всё портишь. Ты несправедлива, знаешь?

Я чувствую, что краснею, и надеюсь, что мне это только кажется. — Несправедлива?

— Когда мне нравилась Коэн, всё было проще. Она была занудной любопытной занозой, которая умела бесить. С тобой так не получается.

Он сейчас напоминает капризного ребенка.

Я сдерживаю улыбку. — Понимаю.

Он внезапно становится серьезным, и его рука рассеянно касается махровой ткани белого халата. На нем синими нитками вышит логотип отеля. — У нас в номере ванна. Я не могу в ней мыться, — шепчет он. — С тех пор как мы приехали, я хожу к брату, к Зевсу, у него в номере душ. Я как раз был у него.

Ох. Точно. Я и сама гадала, как он будет справляться с ванной, но случая обсудить это не подвернулось.

— Это нелепо, я знаю, знаю… — бормочет он, обходя меня, чтобы скрыться в спальне.

Я выжидаю несколько секунд, прежде чем пойти за ним. Он сидит, уставившись в пустоту. Он откинул капюшон халата, и тяжелые капли срываются с мокрых прядей волос.

Я сажусь рядом с ним. — Это не нелепо.

— Да, нелепо.

— Арес.

— Скажи мне что-нибудь, чтобы я отвлекся. Пожалуйста. Что угодно, — шепчет он.

Его рука несмело движется по покрывалу, пока не касается тыльной стороны моей ладони.

Я лихорадочно перебираю мысли в поисках чего-то, что можно ему рассказать. Чего-то, что заставит его забыть о неловкости и поможет почувствовать себя лучше. В итоге я решаю открыться и доверить ему то, что вызывает такие же чувства во мне.

Исповедь за исповедь.

Одна из моих сказок, которой я ни с кем не хотела делиться после того, как несколько лет назад их нашла мать.

«Жил-был мир, состоявший из цветных клякс. Красных, синих, зеленых, лазурных, лиловых, оранжевых… всех возможных оттенков. Кляксы одного цвета обычно держались вместе и порождали такие же маленькие кляксы. Так было заведено с начала времен, и так всё и продолжалось».

Губы Ареса внезапно приподнимаются в улыбке.

«Но однажды случилось немыслимое. Две синие кляксы влюбились друг в друга, но от их союза родилась маленькая красная клякса. Родители были поражены этой аномалией и днями напролет гадали, как это исправить и сделать её такой же, как они. В конце концов они решили попробовать отдать ей немного своего цвета в надежде, что он пропитает её насквозь и она станет синей. Но когда синий встретился с красным, он закрасил его лишь частично, создав грязный оттенок — смесь цветов, от которой стало только хуже. Родители были в еще большем отчаянии, а маленькая клякса начала задаваться вопросом: почему они не могут принять её такой, какой она родилась? Неужели они её не любят? Неужели ей обязательно нужно стать синей, как они, чтобы получить хоть каплю тепла? Неужели они никогда не успокоятся, пока она не посинеет?»

Я делаю паузу, чтобы перевести дух.

««Мама, папа, почему я должна быть такой же, как вы?» — спросила она их однажды, пока те снова спорили, как решить проблему. «Потому что ты наша дочь и должна идти по нашим стопам. Ты не можешь быть другого цвета, ты должна быть синей, как мы». — «Я ваша дочь, но разве я не могу иметь своё лицо? Почему я не могу просто быть на вас похожей, но выбирать свой путь?»»

Я делаю паузу, чтобы набрать в легкие воздуха.

«Родители и слышать ничего не хотели. Они продолжали время от времени вливать в неё свою суть в надежде, что синий поглотит весь её красный. Долгое время они пытались погасить её цвет, который ей самой, вообще-то, даже нравился. Клякса начала чувствовать себя дефектной; начала ненавидеть свой красный цвет, потому что родители видели в нем лишь ошибку, которую нужно исправить».

«И вот однажды утром она вышла из дома и побрела по городу. Большие кляксы держали за руки своих детей, клякс поменьше, и все они были одинаковых цветов. Почувствовав себя еще несчастнее, она долго бродила по улицам, пока не наткнулась на черную массу. Та сидела на скамейке и выглядела такой грустной и одинокой, что клякса не смогла пройти мимо и робко поздоровалась. Черная масса сначала просто кивнула, но когда заметила синее пятно, смешавшееся с красным и создавшее грязный развод, она спросила: «Они и тебя пытались перекрасить?» После согласного кивка и краткого рассказа о том, что происходит в семье, черная масса вздохнула. «Со мной случилось то же самое. Как думаешь, почему я стала черной в мире цветных клякс? Я позволила другим пропитать меня, позволила им пачкать меня своими цветами, позволила им диктовать, что я должна делать, что говорить и как думать, лишь бы соответствовать их сути. Я стала настолько невосприимчива к чужим манипуляциям, что вся эта мешанина цветов превратилась в угольную черноту. Они дали мне так много своего, что стерли мой настоящий цвет, мои мысли и мои страсти. Они превратили меня в мертвую черную лужу. И эту грусть, которую я ношу в себе, мне уже не стряхнуть. Поэтому берегись, чтобы с тобой не случилось того же, поняла? Храни свой красный цвет ярким, как никогда прежде»».

«Красная клякса, тронутая рассказом черной, кое-что придумала. «Отдай мне немного своей грусти, запятнай меня своей чернотой, а я отдам тебе частичку своего красного. И обещаю, что больше никогда не позволю никому меня изменить». Так они обменялись цветами: немного счастья на немного грусти, немного черного на немного красного. К черной кляксе вернулся цвет, и она нашла в себе силы начать всё заново. А красная клякса обрела смелость быть собой. Никто и никогда больше не сможет погасить в ней красный».

Когда я заканчиваю, мне кажется, что я говорила целую вечность. Арес молча наблюдает за мной, и первое, что я замечаю — он расслабился.

На его лице читается уйма вопросов — вопросов, которые я угадываю, даже когда он не облекает их в звуки.

— Я люблю писать… обо всем понемногу. Мечтаю дописать роман, но когда вдохновение пропадает и сюжет не идет, я сочиняю сказки. Эта — одна из моих любимых.

Он улыбается. — Я так и понял, что это дело рук твоего умного котелка. Как и то, что красная клякса — это ты.

Эта его проницательность выбивает меня из колеи. — Я?

— Ну да. Твои родители, «синие», заставили тебя выбрать точные науки, как и у них, верно? Но ты рождена для гуманитарных.

— Ты помнишь, что я рассказывала тебе тогда?

Он наклоняет голову, глядя на меня почти с нежностью. — С чего бы мне это забывать?

Не знаю. Люди забывают большую часть того, что слышат. Слышат все, слушают — единицы.

— Очень милая сказка, Хелл, — шепчет он. — Но кое-что мне в ней не нравится.

Моё сердце замирает. Я никогда и ником не даю читать то, что пишу. Слишком боюсь услышать, что у меня нет таланта, что моё писательство — пустая трата времени и никому не интересно. Боюсь узнать, что я бездарна в том, что люблю больше всего на свете.

— Может, метафора с цветными кляксами? Согласна, звучит по-детски, но это же сказка. Или что-то не сходится? Может, диалоги… — я начинаю тараторить, отчаянно пытаясь найти изъян, который заметил Арес.

Он качает головой и перехватывает мои руки своими, пытаясь меня успокоить.

— Нет, Хелл. Плохо в этой сказке то, что она несет посыл, которому ты сама не следуешь.

Ох. Будто гора с плеч свалилась. Я глубоко вздыхаю. — Всё не так просто.

— Ты же помнишь Афродиту?

Вопрос застает меня врасплох, тем более я не понимаю, какое отношение она имеет к нам двоим.

— Да, конечно. А что?

— Она училась на психолога, хотя всегда мечтала заниматься астрофизикой. Её отец Кронос, мой дядя…

— Тот самый, чей гроб ты подпалил?

— Технически я поджег гроб. Но да, он самый, — он довольно ухмыляется: воспоминание о той выходке, кажется, его забавляет.

— Ясно.

— Так вот… — Он снова становится серьезным. — Дядя никогда не позволял ей поступать на астрофизику. Твердил, что это мужская специальность, и считал, что Афродите не хватит мозгов для такой науки. Она так и не решилась взбунтоваться по-настоящему и потратила годы на то, что не любила. А когда нашла в себе силы, было уже слишком поздно. И я не думаю, что твои родители безумнее Кроноса Лайвли.

Судя по рассказам об этом человеке… нет. Мои мать и отец по сравнению с ним — святые люди, хотя это и не достижение. Но это всё равно нелегко.

Иногда приходится подстраиваться под форму сосуда, в который тебя поместили. Кому-то везет выбрать форму по душе, а кому-то приходится ужиматься, чтобы хоть как-то втиснуться.

Я всегда была как песок. Куда насыплешь, там и лежу. Даже если мне плохо, даже если я ненавижу каждую секунду, проведенную там. Я знаю, что это неправильно, но каждый раз, когда я пытаюсь подать голос, меня затыкают.

Я не могу объяснить это Аресу. Он сильнее меня. И его окружают сильные женщины, такие как Хейвен Коэн и Афина Лайвли. Они не песок, они — железобетон. Они не подстраиваются, они сами выбирают себе подходящую форму. А если не находят — строят её сами.

Он решит, что я слабачка.

Арес вздыхает. — Спасибо. Ты мне правда помогла.

Когда я разворачиваюсь, чтобы уйти, его рука обхватывает моё запястье и заставляет остановиться. Мне страшно оборачиваться, потому что я чувствую — он гораздо ближе, чем был секунду назад.

— Повернись, Хелл.

Я повинуюсь, сама не зная почему. Лицо Ареса в нескольких сантиметрах от моего.

— Да?

— Может, тебе покажется, что сейчас не лучший момент обсуждать вчерашний поцелуй на пляже, но раз уж я всё равно показал свою уязвимость, то пойду до конца…

Его большой палец гладит тыльную сторону моей ладони, и его теплое дыхание касается моего лица. — Мне до смерти понравилось тебя целовать, Хелл. Намного больше, чем я мог вообразить. И я даже боюсь представить, что я почувствую, когда ты сама поцелуешь меня.

Будто движимая какой-то неосознанной силой, я придвигаюсь к нему. Хватило бы малейшего движения, чтобы коснуться его губ.

— Кто сказал, что я когда-нибудь тебя поцелую, Арес?

Его рука ложится мне на поясницу и легким нажатием прижимает моё тело к его телу.

Его грудь твердая, но теплая, и кончики его пальцев барабанят по моей спине под футболкой. У меня не хватает сил вымолвить ни слова — я в плену его прикосновений и парализована чернотой его зрачков.

— Поцелуешь, — отрезает он. Арес изгибает губы, а затем прикусывает нижнюю. — Только… не заставляй меня ждать слишком долго, Гений. Пожалуйста.

Глава 35

ВОЗВРАЩЕНИЕ ТУДА, ГДЕ МНЕ САМОЕ МЕСТО: В ЦИРК

Рожденный речным богом Кефисом и нимфой Лириопой, Нарцисс с первого мгновения был прекрасен, как бог. В тревоге о будущем сына Лириопа обратилась к великому прорицателю Тиресию. Тот предрек, что мальчика ждет долгая жизнь, если он сумеет не познать самого себя.

Арес

— Лиам раскопал кое-что интересное, — объявляет Гермес, дожевывая последний кусок сэндвича. Жует он без малейшего намека на элегантность.

— Могу заверить: никто не горит желанием это слышать, — отвечаю я.

Хелл бросает на меня предупреждающий взгляд. То, как она вечно защищает Лиама Бейкера, начинает становиться проблемой.

Херма мой ответ ни капли не задевает. Он делает глоток кока-колы и продолжает: — Мы решили сделать тебе подарок и вернуть тебя туда, где ты родился: в цирк.

Я уже придумываю язвительную ответку, когда Аполлон, сидящий по другую сторону стола, вскидывает бровь. — Серьезно?

— Ну, я не думаю, что Арес и впрямь родился в цирке, — отвечает Херм. — Это была шутка.

Аполлон закатывает глаза. — Нет, «серьезно» — в городе правда есть цирк?

Лиам бросает свой ужин и восторженно улыбается. — Он приехал сегодня утром, стоит в Плайякаре, это район Плайя-дель-Кармен. Нам обязательно нужно туда сходить!

— Знаете, как он называется? El circo de los ecos, — говорит Гермес, стараясь изобразить безупречный испанский акцент.

— Цирки нельзя поддерживать, — вмешивается Гера. — Там эксплуатируют и истязают животных.

— Мы навели справки. Это необычный цирк, скорее в стиле хоррор. Там два колеса обозрения, ларьки со сладостями и выпивкой, клоуны, а еще иллюзионисты и акробаты. Выступления с животными не предусмотрены, — объясняет Лиам.

Я никогда особо не фанател от цирков. И потому, что мне неинтересно смотреть на идиотов, пытающихся дрессировать обколотых транквилизаторами зверей-рабов, и потому, что я терпеть не могу клоунов и всю эту жуткую музычку.

Постепенно все одобряют план на вечер. Мне не очень хочется, но это всё равно лучше, чем торчать в номере, пока они развлекаются на пляже.

Хелл так настойчиво сверлит меня взглядом, что я пытаюсь найти какой-нибудь дурацкий способ её отвлечь, лишь бы она не почувствовала мой дискомфорт.

Я указываю на точку у неё на футболке, прямо под подбородком. — Ты тут испачкалась.

Она опускает голову. — Чем?

Я перемещаю палец и щелкаю её по кончику носа. — Попалась, Гений.

Она тихо фыркает и тоже тычет пальцем в мою футболку. — Ты тоже грязный.

Я цокаю языком, не отводя взгляда. — Не куплюсь.

Хелл зачерпывает немного майонеза, оставшегося у неё на тарелке, и размазывает его по моей черной ткани, оставляя меня стоять с разинутым ртом.

Кто-то взрывается хохотом, и, повернув голову, я вижу, что свидетелями этой сценки стали и Хейвен, и Гермес. Последний поигрывает бровями, намекая на свои обычные пошлости.

Уговорив всех пойти в «Цирк эха», мы идем к Мишелю разузнать дорогу. Шаттл ходит каждые пятнадцать минут в конце улицы, где стоит отель «Тики Бум Ча», и минут за двадцать довозит до центра Плайякара. Оттуда пять минут пешком — и оказываешься на длинном изогнутом бульваре, где и раскинулся цирк.

Единственное, что я делаю — меняю футболку, которую Хелл изгваздала в майонезе, после чего мы все собираемся в холле и, вооружившись билетами, идем на шаттл. Пока мы едем, наблюдая за проплывающим мимо городом, я не могу отделаться от всех тех сомнений и паранойи, что роятся в голове с тех пор, как услышал про цирк.

Уран обещал мне, что я буду играть и здесь, в Мексике, и этот цирк кажется идеальным шансом, чтобы выдернуть меня из толпы и заставить проходить четвертое испытание.

Судя по оживленным разговорам вокруг, мои опасения никто не разделяет. Хелл, Гермес, Поси и Хейвен болтают о чем-то, чего мне и знать не хочется. Пожалуй, единственные, кто выглядит напряженным — возможно, игнорируя опасность, чтобы не портить кайф «малышне», — это Хайдес, Аполлон, Афина и Зевс.

Дионис зевает.

Брат перехватывает мой взгляд и выгибает бровь. — Мы ведь об одном и том же думаем, да?

— Я вообще-то пытаюсь думать о сиськах и задницах, чтобы отвлечься от паранойи, что наш дед выкинет что-нибудь сегодня ночью, а ты?

Зевс вздыхает. — Ну, не совсем об этом, но где-то рядом.

— Не думаю, что он объявится. Мы же в Мексике, в конце концов, — пробует Гера.

— Ваш дед еще как вмешается. — Лиам не упускает возможности вставить пять копеек. Я даже не заметил, что он подслушивает. — Перед отъездом мы нашли в нашей комнате в Йеле зеркало с его посланием. Арес столкнется со своим четвертым испытанием здесь, в Мексике.

Зевс, Гера, Аполлон, Афина и Хайдес одновременно оборачиваются ко мне. У всех одинаковые лица. — И когда ты собирался нам об этом сказать? — восклицает Хайдес.

— Подтверждаю, — бормочет Хелл. — Сегодня утром я встретила его близнеца в баре отеля.

От этого даже у меня волосы на руках дыбом встают, и всё внимание переключается на неё.

— А ты когда собиралась нам сказать? — повторяет Хайдес.

— Он подошел ко мне, прикидываясь Аресом, — рассказывает она, не поднимая глаз от своих колен. — Но я его раскусила, и, поваляв дурака, он признался, что он близнец.

Мой близнец, разлученный со мной при рождении, расхаживает по тому же отелю, где сплю я, а я его еще ни разу не встретил. Это когда-нибудь случится или он хочет запугать меня, являясь всей семье, кроме меня самого?

— Он утверждает, что в конце концов Арес умрет. Прямо как Геракл, — шепчет она. — Арес пройдет здесь четвертое испытание, но он также сказал, что оно последнее… из простых. Потом начнется триада финальных игр.

Зашибись. То есть игры, которые были до этого, считались легкими.

Что же меня ждет тогда? Прыжки через огненные кольца с бомбой, привязанной к яйцам? Заплыв в Бермудском треугольнике? Или меня высадят на необитаемом острове на тридцать дней в компании Лиама?

— Итак, подытожим. — Зевс хлопает в ладоши, привлекая внимание, но говорит тихо, чтобы не услышали другие туристы в шаттле. — Близнец здесь, в Плайе. Уран? Возможно. Танатос наверняка поехал за нами, раз он судья игр, и зеркало в комнате Ареса подтверждает, что игре быть. Цирк? Хорошая возможность для удара, хотя я сомневаюсь. Там будет слишком много народу. Единственное, что мы можем сделать — держать ухо востро и никогда не ходить поодиночке. Передвигаемся минимум по трое, ясно?

Лиам с предельно серьезным видом кивает. — Хорошо, господин Зевс.

Лиам и Зевс смотрят друг другу в глаза. Кажется, никто не замечает, как затянулся этот обмен взглядами, кроме меня. И моей сестры Геры — она сверлит их глазами, прикусив губу.

Дионис — единственный, кто остается безучастным к новым откровениям. Он держит телефон горизонтально и во что-то режется. На миг он ловит мой взгляд и пожимает плечами. — Что? Я слишком пьян, чтобы париться.

Когда мы выходим из шаттла, все на взводе. Настроение на нуле, никакого сравнения с тем азартом, который был, когда мы садились.

Вывеска цирка сияет, её видно еще до того, как мы оказываемся у входа. Место не такое людное, как мы воображали, и это меня настораживает.

Вход охраняют двое безликих мужчин; на них маски, имитирующие человеческие лица, но без глазных яблок и рта. Они протягивают руки, чтобы проверить наши билеты, и, изучая нас вблизи, обмениваются быстрым взглядом.

Первый тревожный звоночек.

С виду обычный цирк. Но музыка гремит почти оглушительно и разносится непрерывным эхом, так что ноты накладываются друг на друга, создавая фальшивые и зловещие звуки. Время от времени она обрывается, погружая всё вокруг в тишину, а затем возобновляется с еще большей силой.

В остальном — цирк как цирк. Красно-белые полосатые шатры, но ткань грязная, а местами потертая или рваная. Ларьки с едой пустуют, никто не останавливается перекусить. Да и сами посетители бродят с растерянным, почти напуганным видом. В основном это наши ровесники.

— Посмотрите туда, — подзывает нас Зевс. Его голос не выдает эмоций, но глаза слегка расширены.

У входа в шатер стоит клоун в привычном мешковатом наряде: желтые шаровары и рубашка в красный горошек. У него даже синие подтяжки есть, но одна из них порвана. Лицо накрашено из рук вон плохо. Кажется, он только что плакал — по белым щекам тянутся широкие черные полосы.

Он пялится прямо на нас. Поднимает руку в перчатке и жестом подзывает подойти ближе. На лице застыла дурацкая ухмылка, но глаза остаются печальными.

— Чего ему надо? — спрашивает Лиам, и его голос слегка срывается на фальцет.

— Воссоединиться с тобой, полагаю, — отвечаю я.

Никто не смеется. В принципе, ничего нового, но на этот раз все слишком на взводе, чтобы даже просто на меня шикнуть или одернуть.

— Нет, Арес, — шепчет Гера, внезапно возникнув у меня слева. — Он смотрит на тебя.

— Нехорошо воровать мои шутки.

Зевс стоит рядом, с другой стороны. — Нет, Арес, — повторяет он. — Ему правда нужен ты. Он манит тебя к себе.

— Ладно. — Хайдес первым делает шаг вперед. — Пойдем к нему и узнаем, что ему занадобилось.

Это может быть просто зазывала, который заманивает народ в шатры на представления. — Я пойду один. Оставайтесь здесь. Не хватало еще всем нам лезть на рожон.

Я обхожу Хайдеса.

— Ладно, до встречи! — Лиам разворачивается и подпрыгивает как кузнечик, уже готовый дать деру.

Зевс хватает его за ухо и возвращает на место.

Хайдес кладет мне руку на плечо. У него на мизинце кольцо с камнем, цвет которого — смесь лазури и янтаря. В точности как гетерохромные глаза Коэн. — Один ты не пойдешь. Заткнись и не спорь.

— А то что, поцелуешь меня снова, любовь моя? — провоцирую я его вполголоса.

Он громко фыркает и толкает меня. Я начинаю идти, и по мере приближения к клоуну понимаю, что тот не сводит с меня глаз и продолжает зазывать.

Я разрываюсь между желанием дать деру и желанием начистить ему рыло. Он вызывает у меня одновременно и брезгливость, и раздражение.

Когда я оказываюсь перед ним, клоун отодвигает серую занавеску, служащую дверью. Но как только Хайдес пытается шагнуть за мной, лицо паяца искажается.

Его скорбные черты окрашиваются яростью, заставляя моё сердце екнуть. Он начинает что-то беззвучно кричать на Хайдеса. Он не произносит ни звука, просто шевелит губами, но и так ясно: он требует, чтобы тот отошел и впустил только меня.

— Исключено, мы не оставим его одного, — говорит Зевс у меня за спиной. Клоун накидывается и на него. Моего брата трудно пронять, но перед лицом столь жуткой сцены даже он делает шаг назад.

Я глубоко вздыхаю.

— Эй, клоунчик, — обращаюсь я к паяцу. — Я зайду один, остынь. Идет?

Паяц наставляет на меня свои глазищи, в которые снова вернулась печаль. Он расплывается в широченной улыбке, демонстрируя ряд желтых кривых зубов с дырками. Он наклоняет голову влево и с каким-то лихорадочным восторгом подталкивает меня внутрь.

— Будь осторожен, — шепчет Хайдес мне на ухо, после чего отступает.

Прежде чем скрыться в шатре, я оборачиваюсь, чтобы в последний раз взглянуть на кузенов, братьев и Хелл.

Впереди — узкий и тесный черный коридор. Температура здесь еще выше, чем снаружи, с той лишь разницей, что эта жара — удушливая и пахнет нехваткой кислорода.

В конце этого темного и тихого коридора висит еще одна занавеска. Когда я отодвигаю её, то оказываюсь в комнате, полной зеркал. Мой образ множится бесконечное количество раз. Слева он искажен в высоту. Справа — в ширину. За спиной я выгляжу как обычно, и спереди тоже.

Я замираю в ожидании. Каждое моё движение дублируется безупречно, как и каждое мимолетное изменение в лице. Я выгибаю бровь, растягиваю губы в тусклой улыбке. Делаю шаг вперед, затем назад. Поворачиваю голову, чтобы рассмотреть свои отражения слева — такие высокие и искаженные, что кажутся галлюцинацией.

Я снова поворачиваюсь вперед и фокусирую свой единственный здоровый глаз на одной-единственной фигуре.

Отражение поднимает руку и машет мне, расплываясь в ехидной ухмылочке.

Мне требуется слишком много времени, чтобы осознать: мои руки висят вдоль туловища.

Я не машу. Это не моё отражение.

Это живой человек.

Здесь, внутри, кто-то есть вместе со мной.

Мой близнец.

Глава 36

ИГРА ОТРАЖЕНИЙ

Красота Нарцисса заставляла влюбляться в него каждого, но он отвергал всех. Он был настолько тщеславен, что однажды послал своему поклоннику меч, предлагая тому лишить себя жизни, чтобы доказать свою любовь.

Арес

У меня нет времени его искать: свет гаснет, и зеркальный зал погружается в абсолютную тьму.

— Ты где? — кричу я, бросаясь в разные стороны, расставив руки, будто пытаясь его нащупать.

Я иду, но натыкаюсь на зеркальную стену. Я не хочу уходить, я хочу найти его.

Музыка обрывается. И внезапно кажется, что каждый звук засасывает в бездну тьмы. Когда свет загорается — резко и весь одновременно, — вокруг по-прежнему царит тишина.

Я отчаянно ищу фальшивую копию в зеркалах, но всё вернулось в норму. Каждое моё движение отражается естественно. Либо мой близнец всё еще здесь и он чертовски крутой мим. Либо, что хуже: он вышел и направился к моей семье.

Я бросаюсь вперед, едва не срывая занавеску-дверь. Снова бегу по коридору; капля пота катится от корней волос по виску. Когда я вылетаю из шатра, вокруг больше никого нет.

Нет посетителей цирка.

Нет моих родных.

Ни единой живой души. Место выглядит заброшенным. Остался только тот самый клоун, который заманил меня внутрь. Он не выражает никаких эмоций, будто всё в порядке, а это я схожу с ума.

Цирк опустел, не слышно ни звука, кроме моего прерывистого дыхания и стука сердца. — Что случилось? Куда все делись?

Паяц улыбается и машет мне рукой в перчатке. Если раньше он меня пугал, то теперь просто бесит.

Я кидаюсь к нему, уже замахнувшись кулаком, чтобы размазать его раскрашенную рожу. Стоит ему понять мои намерения, как паяц становится серьезным и достает из кармана брюк пистолет.

Отлично. Этого и следовало ожидать.

Он наставляет его на меня, а свободной рукой указывает — проваливай. Да, но куда? Куда мне, мать вашу, идти? Где мои братья и сестра? Где Хелл? Где кузены?

Клоун настаивает, глядя на меня с раздражением, будто я тупица, не способный понять элементарных указаний.

— Куда мне, черт возьми… — вопрос застревает в горле. Он не указывает на дорогу.

Он показывает куда-то вверх, высоко над нашими головами. Я прослеживаю взглядом за его указательным пальцем и фокусируюсь на колесе обозрения. Я был так напуган тем, что остался один, что даже не заметил: единственный островок жизни здесь — это аттракцион.

Кабинки не двигаются, но они подсвечены разноцветными огоньками. В таком мрачном месте это единственная вещь, которая выглядит весело. Настолько весело, что это кажется еще более жутким, чем рваные шатры и несчастные клоуны. Я бегу. Так, как никогда в жизни не бегал.

Я несусь к колесу, выкрикивая по очереди имена своих близких. Всё, что я получаю в ответ — это эхо. Мой собственный голос, наполняющий ночь и это пустынное место, будто издеваясь и насмехаясь надо мной.

Я замедляюсь, только когда замечаю две фигуры, ждущие меня у билетной кассы. Танатос и Цирцея. Справа от них — моя семья. Все они сидят в два ряда на красных плюшевых креслах, потертых и облезлых. Я всматриваюсь в каждое лицо, чтобы убедиться, что все на месте, и у меня перехватывает дыхание.

Очевидно, кое-кого не хватает.

Лиам. Зевс. Хелл. Дионис. Перепроверяю.

Лиам. Зевс. Хелл. Дионис.

Первым делом я ищу поддержки у Хайдеса. И, встретившись с ним взглядом, замечаю еще одну деталь: их руки скованы за спиной наручниками.

— Добро пожаловать! — приветствует меня Танатос, разведя руки в стороны. На нем элегантный пиджак на голое тело. Типичный выбор стиля для этой семейки. — Сегодня ночью весь цирк в нашем распоряжении. Не чувствуешь себя польщенным?

— Где остальные?

Цирцея качает головой. — Мамочка не учила тебя здороваться в ответ? Ах, ну да. Она была слишком занята, придумывая, как бы тебя прихлопнуть.

Я стискиваю зубы.

Танатос выходит вперед, игнорируя наши перепалки. Большим пальцем он указывает куда-то себе за спину. — Черт, Арес, Уран тебе реально зрение запорол. Ты их не видишь?

Я смотрю туда, куда он показывает. Сначала ничего не меняется, и я уже хочу заорать на него, чтобы перестал издеваться. А потом я их вижу.

Лиам, Зевс, Хелл и Дионис находятся у подножия колеса обозрения. Шеренга начинается и заканчивается двумя клоунами.

Волна ярости заставляет мои кости вибрировать. — Зачем вы снова вплели сюда Лиама и Хелл?

Цирцея хихикает. — Ну, за Лиама нам даже немного жаль, но он крайне полезная пешка для нашей игры. А мисс Фокс… что ж, мы тебя предупреждали. Испытания включают в себя тех, кто тебе дорог. Пора завязывать с этим детсадовским спектаклем, где ты делаешь вид, будто тебе на неё плевать.

— Да, но Лиам тут не…

— Возможно, ты и не особо привязан к Лиаму, — соглашается Танатос, — но он — сопутствующий ущерб. Ты любишь Зевса, а Зевс дорожит Лиамом. Раз он втянут в это, полагаю, винить во всем будут твоего брата, а тебя оправдают.

Стоит ему это произнести, как Зевс и Лиам вздрагивают одновременно. Только Зевс поворачивается, чтобы посмотреть на него, а Лиам сидит, опустив голову над террариумом своего геккона.

Они даже геккона сюда притащили? Будто прочитав мои мысли, Танатос издает раздраженный звук.

— Ради всего святого, заберите у него этого геккона и несите сюда!

Двое клоунов хватают клетку и ставят её у ног Танатоса. Это всё какой-то сюрреализм. Мы в гребаном цирке, в Мексике, нас окружают клоуны со стволами. Одно надо признать: у моего деда куда больше изобретательности и фантазии, чем у Кроноса.

Я почти скучаю по Саркофагу. Почти.

Я прочищаю горло. — Итак, это четвертое испытание? Кто его устраивает? Какая мифологическая фигура? Я, кроме вас, никого не вижу.

Танатос улыбается. — Разве не очевидно? Ты её не видишь, Арес, потому что перед тобой больше нет зеркала. Организатор — ты сам.

Я впадаю в ступор. — В смысле? Как я могу организовать своё собственное испытание?

— Потому что оно следует той же схеме, что и твои игры. Помнишь? «Меньшее зло». Пару месяцев назад ты заставил своих кузенов играть в театре, — объясняет Танатос.

Воспоминание бьет наотмашь. Мы только приехали в Йель и хотели немного порисоваться перед кузенами, поэтому я попросил разрешения позвать их на свои игры. Каждый вносил вступительный взнос, а весь куш забирал тот, кто дойдет до конца. Каждый игрок должен был выбирать между двумя неприятными обязательствами и решать, какое из них — меньшее зло.

— Твоя же собственная игра обернулась против тебя. Разве это не поэтично? — давит Дженнифер.

— Дженнифер, было бы по-настоящему поэтично, если бы ты пошла на… — начинаю я.

Хайдес меня перебивает. — Не усугубляй ситуацию. Иначе…

— «Иначе» что? Снова меня поцелуешь, чтобы я заглох, любовь моя?

Слишком поздно я соображаю, что выпалил это вслух при всех. Вся семья одновременно поворачивается к Хайдесу. Даже клоуны, которым платит Уран, переводят взгляд с меня на него с явным недоумением.

— Вы целовались?! — восклицает Зевс.

— Он меня поцеловал! — поправляю я.

— Ты с ним взасос лизался? — вопит Гермес, на мгновение отвлекшись от грядущей трагедии. Он едва сдерживает смех.

— Неожиданно, — комментирует Аполлон со своим вечным сдержанным и рассудительным видом.

Ладно, пожалуй, был не лучший момент вываливать эту историю.

Танатос хлопает в ладоши. — Как бы мне ни хотелось узнать подробности, напомню: нам нужно играть. Так что, если можно, заткните пасти и дайте Аресу сосредоточиться.

Мы с Коэн обмениваемся быстрыми взглядами, прежде чем я фиксирую свой единственный здоровый глаз на Танатосе. Я делаю несколько шагов вперед, и он выставляет руки, указывая мне, где остановиться. Затем он кивает на колесо обозрения — оно светится, но стоит неподвижно.

— Из этих десяти кабинок пять будут расшатаны так, что хватит и пол-оборота, а то и меньше, чтобы они сорвались с креплений и рухнули вниз. Десять метров свободного полета из самой верхней точки.

В подтверждение его слов один из клоунов начинает ковыряться в нижней левой кабинке. Справа висит зеркально расположенная кабина, которая, полагаю, останется целой.

Мне это не нравится. Совсем не нравится, особенно когда первым из группы выводят Хелл.

Появляется очередной клоун, одетый точь-в-точь как остальные, ведя за руку ребенка. У малого копна светлых кудряшек, а к груди он прижимает плюшевого мишку.

— С одной стороны у нас мисс Фокс, а с другой — Пэйтон, очаровательный восьмилетний мальчик, за которым родителям стоило бы присматривать получше, — представляет Танатос.

— Чья жизнь, Арес, ценнее? Кого ты посадишь в исправную кабинку, а кого отправишь в ту, что рухнет? У тебя три минуты на решение. Время пошло.

Справа от меня поднимается хор протестов, но Лиам, Зевс и Хелл тоже не молчат. Возмущение настолько велико, что их слова сливаются в неразличимый гул.

— Ты совсем с катушек съехал? — ору я. — Это восьмилетний ребенок! Невинный ребенок!

Танатос вскидывает руки. — Игру выбрал Уран. Я лишь исполняю приказы и слежу, чтобы всё шло по его плану.

Цирцея поворачивает ко мне телефон, на экране которого на весь дисплей тикает секундомер. Она улыбается. — Что для тебя «меньшее зло», Арес? Пожертвовать восьмилетним ребенком ради спасения девчонки, которая тебе так нравится… или поставить под удар единственную девушку в мире, способную тебя полюбить, чтобы спасти незнакомого мальчишку?

Кто-то выкрикивает моё имя. Наверняка этот душнила Зевс — хочет подстегнуть меня спасти ребенка, потому что это «правильно». Но разве это так работает? Неужели жизнь тех, кто моложе, автоматически стоит больше? Или всё же дороже жизнь тех, кого ты знаешь и к кому привязан?

Если быть до конца честным и не лицемерить, как некоторые, я бы сказал, что жизнь Хелл важнее. Для меня, по крайней мере.

— Ну так что, Арес? Есть в тебе хоть капля любви к кому-то, кого ты хочешь спасти? — подначивает Танатос.

— Осталась минута, — добавляет Джунипер.

И среди всех этих голосов, выкрикивающих моё имя, пытающихся привлечь моё внимание и убедить поступить так, как они считают верным, я ищу глаза Хелл.

Хелл качает головой. Указывает на мальчика. Я раскрываю рот и машу «нет». Потом замираю. Киваю. Но снова передумываю.

Взгляд Хелл становится увереннее. — Сажай его в ту, что не упадет. Поверь мне, Арес. Прошу тебя. Спаси его!

У меня руки трясутся от паники. — А если я не выберу, что будет?

Танатос скучающе вздыхает. — Опять эти тупые вопросы. Ты ничему не учишься. Если не выберешь ты, выберем мы. И это будет тот еще сюрприз.

— Тридцать секунд, — пропевает Цирцея.

Хелл продолжает твердить мне, чтобы я спас мальчика, Пэйтона. Пэйтон озирается по сторонам, прижимая игрушку к груди, и смотрит на всё огромными любопытными глазами. Он даже не понимает, что происходит. Представляю, как ему страшно. Так же, как было мне на том пляже с матерью? Эмпатия берет верх.

— Спасаю Пэйтона, спасаю ребенка! — ору я ровно в тот миг, когда Цирцея объявляет, что время вышло.

Нис выглядит раздосадованным и разочарованным моим выбором.

Если мне на всё и на всех плевать, то Нис — это моя финальная, обновленная версия. Он — само воплощение пофигизма. Не удивлюсь, если он попросит одного из паяцев принести ему выпить, пока он ждет своей очереди.

Пэйтона и Хелл рассаживают по двум кабинкам. Они висят рядом, в паре метров друг от друга. Хелл больше на меня не смотрит, и я боюсь, что она лишь притворилась, будто контролирует ситуацию, только чтобы убедить меня отправить её на смерть.

Нет, я должен доверять. Она сама просила. Не все же такие лжецы, как я. Вдруг она нашла лазейку?

Дверцы заперты, паяцы отходят, и один из них дает кому-то знак. У пульта управления аттракционом стоит еще один. Не вижу точно, что он делает, но колесо начинает движение. Раздается музыка — замедленная и скрежещущая, будто магнитофон уронили в воду и в нем произошло короткое замыкание.

Не проходит и пяти секунд с тех пор, как карусель ожила, а дверцы кабинки Хелл распахиваются. Моё сердце едва не выпрыгивает из груди, кажется, я сейчас выблюю его прямо здесь, на землю.

— Хелл! — кричу я.

Показывается её голова, она выглядывает вниз. Кабинка вздрагивает и кренится влево.

Я бросаюсь вперед, будто это может помочь. Никто меня не останавливает — рациональная часть мозга подтверждает: я ничего не могу сделать. Всё бесполезно.

Хелл медлит лишь секунду, а затем делает рывок и вцепляется руками в одну из несущих балок колеса обозрения. Даже Танатос выкрикивает её имя, но я не понимаю, от страха это или от ярости из-за того, что она обходит правила игры.

Её тело повисает в воздухе, и я благодарю богов за то, что она пловчиха и у неё сильные руки. Она начинает медленно перемещаться, и мы все понимаем, что она задумала. Она хочет перебраться в кабинку к ребенку.

Вот он — её план, такой же безумный, как любит наша семейка. И когда её задумка становится ясна всем, никто больше не смотрит на неё с ужасом — только с восхищением.

Хейвен выкрикивает слова поддержки, за ней следуют Афина и Посейдон.

Давай же, Хелл, последнее усилие.

Всё еще вися на балке, она бьет по дверцам кабинки Пэйтона. Мальчик открывает ей изнутри, и Хелл закидывает ноги, цепляясь за опору так же крепко.

В момент, когда она отрывает первую руку от перекладины, у меня случается микроинфаркт. Но Хелл приземляется в безопасную кабинку на четвереньки и быстро захлопывает дверцу.

Та, в которой она сидела изначально, рушится всего через несколько секунд. С самой высокой точки колеса.

Удар о землю гремит так, что у меня кожа покрывается мурашками. Самый жуткий страх накатывает, когда я осознаю: мне придется делать тот же выбор с Нисом, Лиамом и Зевсом.

Скольким невинным людям придется умереть, чтобы спасти их? Нис ни за что не станет карабкаться ради спасения — он слишком ленив. Зевс — да. А Лиам… способен ли он на такое?

— Остановить всё! — рявкает Танатос, размахивая руками. — Остановите эту чертову карусель и высадите их, немедленно!

Вид его бешенства дает мне прилив серотонина. Надеюсь, у него мозг лопнет от злости.

— Вы сжульничали, — обвиняет Джунипер.

Хелл и Пэйтон выходят из кабинки. Мальчик держит Хелл за руку, он всё еще растерян. Но, кажется, он соображает больше, чем раньше.

Пока паяц уводит его — надеюсь, к родителям, — Хелл сжимает кулаки.

— Я не жульничала, я нашла лазейку. В каждой игре она есть.

— В прошлый раз, когда вы попытались схитрить, Уран лишил Ареса глаза. Хотите продолжить в том же духе? — Танатос обращается и к остальным членам семьи, которые наблюдают за всем как зрители.

— Хотите проверить, не припрется ли Уран на следующей неделе в Йель, чтобы отрезать Аресу ухо?

Один из клоунов хватает Хелл за предплечье, оттаскивая её подальше от Лиама, Зевса и Ниса. У меня возникает импульс броситься на него и размозжить ему череп об асфальт, потому что он сжимает её руку с такой силой, что я уже вижу синяки от его пальцев на её коже. Он швыряет её на свободный стул рядом с Посейдоном.

— С этого момента и до конца игры никаких обменов и лазаний, как дрессированные обезьянки, — отрезает Танатос. — Если попробуете еще раз, я прикажу этим гребаным клоунам открыть огонь. Всем ясно?

Я ищу подтверждения во взглядах Лиама, Зевса и Ниса. Последние двое кивают, отстраненно.

— Да, — заикается Лиам.

— Предпоследний раунд: Дионис Дориан Лайвли!

Что-то не так. Странное предчувствие впивается мне в спину, но у меня нет времени на раздумья. Нужно сосредоточиться на следующем брате в опасности. Клоунам даже не приходится его тащить.

Нис сам идет к карусели, готовый встретиться со своим противником.

Слева появляется пожилой мужчина; одной рукой он опирается на трость, а другой придерживает клоуна за локоть. У него сгорбленная спина и белые как облако волосы. Лицо доброе, всё в морщинах, нос картошкой и два голубых глаза, которые выделяются на фоне всего остального.

— С одной стороны у нас Дионис, — снова представляет Танатос. — А с другой — сеньор Луис Ортис, восемьдесят три года, женат с восемнадцати лет. Он пришел сюда с внуками, просто чтобы показать им цирк. Дома его все ждут. Двое сыновей и три дочери, и у всех дети. Жена, к сожалению, ждет его уже там, на небесах. Тебе решать, Арес, с кем ему воссоединиться.

Нет, нет, нет, нет, нет…

Это единственное, о чем я могу думать, пока расшатывают очередную кабинку, готовую сорваться и рухнуть вниз. Рассказывать мне хотя бы малую часть того, кто этот человек — лишняя жестокость. Да и по сути — бессмысленная. Сеньор Ортис заслуживал бы жизни, даже не будь у него детей и внуков.

Танатос, однако, пытается пробить моё каменное сердце. В этом же весь смысл, разве нет? Проверить, из тех ли я, кто с легким сердцем отправит на смерть первого встречного, или мне есть дело до других. Впрочем, с чего бы мне париться? Я-то в безопасности. Я единственный, кто не рискует сдохнуть.

— Дионис, не хочешь убедить брата спасти тебя? Ты так уверен, что он выберет тебя? — спрашивает Дженнифер, выставив напоказ обратный отсчет. — Не он ли сбежал, украв миллионы долларов?

— Именно он, — монотонно отвечает Зевс.

Он и Нис любят друг друга по-своему. Зевс ненавидел его, когда тот сбежал, хотел выследить и прибить. И даже когда тот вернулся, Зевсу потребовалось много времени, чтобы простить его. Думаю, он до сих пор не всё забыл.

Сеньор Ортис поправляет очки. Я знаю, что он обращается ко мне, но не понимаю ни слова, потому что он говорит на испанском. Я ищу помощи у Хелл.

Она переводит, опустив голову. — Он умоляет спасти его, потому что хочет вернуться к внукам.

— Тебе нечего сказать, Дионис? — продолжает Дженнифер.

Дионис пожимает плечами. — Нет, мне плевать, если я умру. В жизни есть вещи и похуже.

Она на мгновение замирает, опешив от такого ответа. — И что же может быть хуже смерти?

Нис смотрит на неё свысока. — Например, быть тобой. На твоем месте я бы покончил с собой, лишь бы не влачить такое жалкое существование.

Зевс сдерживается, чтобы не заржать, а я — нет. Мой смешок разносится в воздухе, отвлекая Дженнифер.

Нис — парень своеобразный, одиночка и молчун. Появляется и исчезает, когда ему вздумается. Он пропускает кучу крутых семейных моментов, это правда. И он предал нас однажды, пусть и по веским причинам.

Но он всегда рядом, когда мы в дерьме и нам нужна помощь. Иногда помогает втихую, не показываясь, в другие моменты возникает перед тобой своей ленивой, безучастной походкой, слегка пошатываясь от выпивки, и спасает твою задницу с пугающей легкостью.

Он и Аполлон — костяк этой семьи. Столпы. И мы без них не сможем. Аполлону я в этом ни за что не признаюсь.

— Спасаю Диониса, — шепчу я, когда до конца времени остается пятнадцать секунд.

Я не хочу на это смотреть. Если я вынужден это слушать, то хотя бы видеть не желаю.

Музыка на карусели запускается снова. Я зажмуриваю глаз и сжимаю кулаки. Из-за меня сейчас умрет невиновный человек. Но что я должен был делать? Отправить на смерть брата? Только потому, что ему плевать на свою жизнь?

Конечно, ему плевать.

Смерть — это не то, что касается того, кто уходит, она бьет по тем, кто остается жить без него.

Я чувствую тот самый миг, когда кабинка срывается. Удар о землю доносится с той же силой, что и раньше, и я понимаю: человек рухнул с самой высокой точки.

Воцаряется тишина. Никто не комментирует. Никто не дышит. На сердце давит тяжелый груз, за которым, к сожалению, следует облегчение от того, что все братья на месте.

— А теперь — финальный раунд.

Вот оно, то странное чувство. Когда настала очередь Ниса, Танатос назвал это «предпоследним раундом». Я не стал об этом задумываться. Теперь ясно, что именно резануло слух. Почему предпоследний, если оставались еще Лиам и Зевс?

Потому что в финальном раунде…

— С одной стороны у нас Лиам Джузеппе Бейкер, а с другой — Зевс Эзра Лайвли, — представляет Танатос. — Чья жизнь ценнее, Арес? Кого ты спасешь? Какое «меньшее зло» ты готов вытерпеть?

Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать происходящее. Вся семья вскакивает со своих мест сбоку. Клоуны реагируют мгновенно, наставляя на них стволы.

Танатос мечется, приказывая им замереть и не делать ни шага.

Моё имя вырывается из множества ртов. Я узнаю голоса. Но не обращаю на них внимания. Да и чем они могут мне помочь?

С одной стороны Лиам, странный парень, которого я знаю почти два года и который, несмотря ни на что, мне друг. С другой — мой брат, Зевс.

— И помни, у тебя три минуты, чтобы назвать имя, — продолжает Дженнифер.

Она и Танатос стоят в стороне, наслаждаясь нашим отчаянием. Они превратились в зрителей моей собственной игры.

И что здесь «меньшее зло»? Убить Лиама, который не член семьи? Но если я убью Лиама, никто меня не простит. И я сам — в первую очередь.

— Арес, — зовет меня сам Зевс, его глаза прищурены, а голос остр, как лезвие. — Если ты убьешь Лиама, я тебя не прощу. Если убьешь меня — тебя простят все.

Я лишаюсь дара речи.

Он правда уверен, что никому до него нет дела? Он так это видит? Думает, раз он самый холодный и прямолинейный, то он — тот, кем можно пожертвовать?

— Арес, ты всегда можешь отказаться от выбора, — напоминает Танатос. Он смотрит на часы, будто ему уже надоело тут с нами играть и хочется поскорее вернуться к отдыху. — Тогда мы выберем за тебя. Что лучше?

Цирцея кивает. На таймере чуть больше минуты. — Это тоже часть игры. Меньшее зло — позволить одному из них умереть, но оставив выбор за нами. Не находишь?

— Время поджимает, — снова Цирцея.

— Арес! — Хейвен.

— Выбирай меня, черт возьми! — орет Зевс.

— Арес, пожалуйста, не выбирай никого, — Гера.

— Арес! — кричит и Хайдес.

— Тик-так, — Танатос.

— Ну же, кого ты любишь больше? — Цирцея.

— Сорок секунд, — Танатос.

— Арес! — кричит Хелл со слезами на глазах.

Арес, Арес, Арес, Арес, Арес.

Никогда я не слышал своего имени так часто. Чисто внешне Лиам кажется самым очевидным выбором, но на деле он уже стал неотъемлемой частью нашей компании, если не семьи. Не меньше остальных.

— Выбирай!

— Я не выбираю, — заявляю я спокойно.

Это и есть «меньшее зло», к сожалению. Все согласны, кроме Зевса. Похоже, я принял верное решение.

Танатос и Дженнифер перешептываются, но, полагаю, это лишь напускное. Я не хочу видеть.

Впервые с тех пор, как Уран лишил меня половины зрения, я этому рад. Более того, я хотел бы ослепнуть на оба глаза.

Я стою, опустив голову, и зажмуриваю глаз.

Грудь вздымается всё чаще, кислорода будто не хватает, хотя мы на открытом воздухе. Клоуны ведут Зевса и Лиама в кабинки.

Я не следил за моментом, когда они расшатывали одну из них, так что даже не знаю, какая безопасная, а какая — нет. Возможно, Хайдес и остальные знают, но по их лицам ничего не понять.

Дверцы закрываются.

Последняя надежда на то, что кабинка сорвется на самой низкой высоте.

Может, еще есть шанс, что всё не закончится плохо.

Карусель начинает движение, но теперь она крутится не медленно, как раньше. Что-то изменилось. Оборот стал быстрее, под аккомпанемент всё той же хриплой, фальшивой музычки.

Я знаю, что справа Лиам, а слева Зевс. И больше ничего.

Я отвожу взгляд. Чувствую, что меня сейчас вывернет. Кабинка скрипит.

Я борюсь с собой, чтобы не смотреть.

Музыка становится пронзительнее.

Раздается внезапный грохот, от которого моё сердце замирает.

Кабинка рухнула.

После удара музыка замедляется и затихает.

Далёкое, макабрическое эхо.

А затем — крики.

Глава 37

ПОД СВЕТОМ РАМПЫ

Гермес

АКТ I

Когда помочь нельзя, то и горевать не о чем, ибо самое худшее уже случилось. Оплакивать прошлое несчастье — верный способ навлечь на себя новое. То, чего не удержишь, когда судьба его отнимает, не принесет больше боли, если сносить рану с усмешкой. Ограбленный, если он улыбается, крадет нечто у вора; тот же, кто предается бесплодной печали, обкрадывает лишь самого себя.

Уильям Шекспир

Удар такой мощный, что он вибрирует в моих костях, заставляя меня дрожать всем телом.

Это один из тех звуков, которые я не забуду до конца жизни; он уступает лишь звуку выстрела, настигшего мою сестру на той крыше.

Колесо обозрения замирает в ту же секунду. И в тишине, в которую, кажется, погрузился весь мир, слышен только Танатос: его подошвы шаркают по земле, когда он направляется к кабинке.

Он отпирает замок, и двое клоунов встают по бокам, чтобы вытащить наружу тело того, кто был внутри. Мне становится тошно от самого себя, когда я вздыхаю с облегчением, не узнав в этой фигуре Лиама.

Но когда я понимаю, что это и не Зевс, странное предчувствие скручивает мне внутренности.

Я часто и сильно моргаю, не веря своим глазам. Мне не нужны подтверждения, вопля Хейвен достаточно для ответа.

Тело, распростертое на земле у ног Танатоса, принадлежит… Ньюту.

Ньют Коэн. Что, черт возьми, здесь происходит?

— Нет! — кричит Хейвен, её голос — это истошный, надрывный вопль, который пронзает барабанные перепонки и вызывает дрожь, как скрежет ногтей по доске.

Никто не может её остановить, потому что у нас всех руки скованы за спиной наручниками. Хейвен бросается вперед, быстрая как молния, не заботясь о том, что даже не сможет обнять брата. Те же паяцы, что вытащили его, встают на пути и блокируют её.

Плохая затея, потому что Хайдес оказывается рядом в мгновение ока. Несмотря на то что он не может пустить в ход кулаки, мой брат быстро вскидывает ногу и бьет клоуна в живот. Тот выпускает Хейвен, но тут же вмешивается второй и хватает Хайдеса.

Всё происходит слишком быстро, и мы возвращаемся в исходную точку. И Хейвен, и Хайдес снова схвачены.

Хейвен продолжает кричать и вырываться, и это проявление её боли заставляет Танатоса взорваться хохотом. Он смеется с таким упоением, что даже я начинаю выходить из себя.

— Что вы, блядь, натворили? — Арес первым задает вопрос, пытаясь перекричать рыдания Хейвен.

Цирцея после секундного колебания подходит ближе и указывает на Ньюта: — Он сжульничал. И Уран его покарал.

Я оглядываюсь, встречая растерянные взгляды остальных членов семьи. Кажется, никто не понимает, на что она намекает. Но когда я смотрю на лицо Хаз, микровыражения выдают её с головой. Её глаза прикованы к Аресу, и он отвечает ей тем же.

Они что-то скрывают? Что-то, что ускользнуло именно от меня?

— Испытание Гипноса, — поясняет Танатос. — Арес заставил меня поцеловать Хелл, будучи уверенным, что в записке она написала моё имя. Когда Ньют открыл её, там было имя Ареса. Но он ничего не сказал. Он сжульничал, спасая жизнь Хелл. И я это прекрасно видел.

У меня челюсть едва об пол не ударяется. Хелл и Арес знали. Как бы они ни притворялись сейчас, что слышат об этом впервые, ясно как день: они хранили этот секрет.

— Ньют хотел устроить эти игры, чтобы поквитаться с Аресом, — продолжает Цирцея. — Но, несмотря на это, в итоге он доказал, что он не такой, как мы. Он пощадил Хелл, потому что он хороший. Глупый кретин, угодивший в самую гущу этой семейки психопатов.

Это признание лишь усиливает отчаяние Хейвен. Она дергается еще яростнее, пытаясь прорваться к Ньюту.

— Пустите меня к нему! Отпустите! Это мой брат!

Двое клоунов, удерживающих её, даже не слушают, а у меня кулаки чешутся.

— Да сделайте же, как она просит! Вы не можете держать её вдали от брата! — ору я. — Хотя бы это ей позвольте!

Один из них поворачивается ко мне вполоборота. Его лицо, накрашенное так вычурно-мрачно, в сочетании с тусклыми, пустыми глазами вызывает у меня мурашки. Я всегда ненавидел паяцев. Он освобождает одну руку, чтобы поднести указательный палец к губам, приказывая мне замолчать.

— Хейвен лучше оставаться там, подальше от карусели, — вмешивается Танатос. В свою очередь он отходит назад, увеличивая дистанцию от упавших кабинок. — Игра не окончена.

Что это, мать вашу, значит? Ньют не шевелится. У меня отличное зрение, и я не вижу ни малейшего движения его грудной клетки. Неужели он погиб на месте? Или мы можем что-то сделать? И что именно? Вызов «скорой» привлечет полицию. Уран наверняка найдет способ выставить Танатоса и Цирцею невиновными.

— Мы должны закончить игру и отвезти его в больницу, — чеканит Арес, сжимая кулаки.

— Почему она не окончена?

Хейвен теперь стоит на коленях и плачет. Она больше не должна быть главной героиней этой истории, не она должна сталкиваться с этими трагедиями, не снова. Не после всего, через что она уже прошла.

Не так устроен мир историй. Между персонажами и автором существует негласное соглашение. И наш автор его нарушил.

— Случай с Ньютом был наказанием, — Танатос делает пафосный жест рукой. — Он упал не вместо Лиама или Зевса. Он просто составит компанию одному из них. Исключений в игре не бывает.

Хайдес мечется как дикий зверь, почти вырываясь из рук клоунов.

— Ты издеваешься? Это несправедливо! — нападает на него Арес.

— Это «Цирк эха», а не «Цирк справедливости», — издевается Цирцея. — Ньюта посадили в ту самую расшатанную кабинку заранее, пока вы не видели. Лиам и Зевс прокатились в полной безопасности, сами того не зная, изводя себя страхом сорваться в любой момент. Но теперь всё будет по-настоящему, — объясняет Танатос, пока двое паяцев подходят к аттракциону. Лиама и Зевса заставляют спуститься и отойти на несколько шагов, затем фигуры приближаются к кабинкам. С такого расстояния невозможно понять, кто именно ковыряется в механизмах. Закончив, они отходят, и жестом руки Танатос снова запускает колесо.

В тот миг, когда оно оживает, воздух наполняется пронзительным скрежетом металла. Кабинки проплывают мимо нас. Тревога пожирает мои внутренности заживо — настолько, что я вынужден вскочить. Я дергаю руками в жалкой попытке освободить запястья.

Из кабинки слева доносится зловещий звук. Арес выкрикивает проклятие, полное муки. Гера вторит брату с тем же отчаянием.

Пока моё внимание приковано к кабинке, которая, кажется, вот-вот сорвется, происходит нечто непредвиденное.

Слышится грохот совсем с другой стороны, ниже, когда тяжелая металлическая махина рушится на землю. Этот удар не такой громкий, как предыдущий, потому что высота была небольшой: кабина падает прямо на ту, в которой был Ньют, и окончательно заваливается. Она качается бесконечно долгие секунды, прежде чем замереть.

Теперь мы все на ногах, и наше движение заставляет четверых клоунов вскинуть пистолеты, приказывая нам не делать ни шагу.

Колесо обозрения останавливается. Время замирает.

Я задерживаю дыхание.

Кто там внутри? Танатос дает ответ, распахивая дверцы кабинки. Я сразу узнаю того, кто внутри.

АКТ II

Чтобы сотворить великое благо, совершите малое зло.

Уильям Шекспир

Стрелка часов замирает на цифре два. Мы здесь уже час — в зале ожидания больницы. Нам компанию составляют лишь собственные мысли да медсестры с врачами, снующие туда-сюда.

В онлайн-газетах уже вовсю трубят об инциденте в «Цирке эха». Уран продумал всё до мелочей: когда нагрянула полиция, там остались только вооруженные паяцы да труп старика. Как выяснилось, все эти люди находились в розыске за преступления разной степени тяжести.

СМИ тут же пустились в погоню за жареными фактами и грязными деталями, чтобы скормить их публике.

От Танатоса и Цирцеи не осталось и следа. Они испарились сразу после нас — мы вызвали такси до больницы. Вызывать «скорую» было бы слишком сложно, учитывая, что мы не в Штатах.

В зале ожидания со мной только Посейдон, Гера и Аполлон.

Их боль невыносима. Она словно яд, который отравляет воздух и высасывает весь доступный мне кислород. Я знаю, что они чувствуют. Мне больно, потому что это напоминает мне о потере Афродиты.

Мне нужно уйти отсюда.

Я хочу знать, как там Хейвен.

Хочу знать, как Хелл — она ведь оказалась в самом центре этого дерьма.

Я встаю и потягиваюсь. Тело затекло, а правая ступня онемела. Я топаю ногой по полу, пока покалывание не проходит. Никто из присутствующих не спрашивает, куда я собрался. В этом и плюс быть фоновым персонажем.

Сегодня ночью я даже не актер второго плана. Я массовка: могу шататься где угодно, и никто меня не заметит. Мне не нужно участвовать в разговорах, никто меня не ищет и не думает за мной идти.

Я бреду по коридору, намереваясь дойти до автоматов и купить бутылку воды. Первая и самая важная остановка, в горле совсем пересохло.

Когда я сворачиваю направо, ноги сами собой останавливаются, и я слегка пячусь, чтобы не выдать себя. На двух прикрученных к стене стульях, всего в метре от меня, сидят Хелл и Харикейн. Харикейн я не видел целую вечность.

Хелл, видимо, уже ввела её в курс дела, потому что Харикейн сидит, подавшись вперед и спрятав лицо в ладонях.

— Боже, — слышу я её шепот. Она повторяет это как заведенная, не в силах остановиться.

— Харикейн, прекрати, — одергивает её Хелл, заметно раздраженная. — Ты знала об этой игре?

— Я… — Она поднимает голову. — Да. Но я не думала, что они пойдут до конца. В смысле, всё это звучало так дико, что я приняла это за шутку. Я и представить не могла, что эти типы реально отбитые наглухо!

Оправдание хреновое, зато совесть чистит на ура.

Сначала я думал, что Харикейн просто стерва. Я ошибся. Она безмозглая стерва, что делает её в разы опаснее.

— Зачем ты вообще начала с ними водиться, Харикейн? Зачем?

— Потому что я злилась на тебя и на Ареса. Я не могла смириться с тем, что он выбрал тебя, и уж тем более не переваривала мысль о том, что ты так быстро на него прыгнула, наплевав на мои чувства.

Хелл не отвечает. Она прижимается затылком к стене и закрывает глаза. Она выглядит уставшей. Настолько, что мне хочется подхватить её на руки и унести отсюда.

Мне было жаль и Хейвен, когда она попадала в наши переплеты, но Хелл на неё не похожа. Хейвен хотела играть, её никто не заставлял; она была умной и всегда находила способ выйти победительницей.

Хелл умна тем, что не хочет с нами играть, и всё же это уже четвертый раз, когда её силой втягивают в дедовские испытания.

Внезапно Харикейн заходится в рыданиях — громких, отчаянных. Я жду, что доброе сердце Хелл заставит её утешить подругу хотя бы простым прикосновением. Не дожидаюсь.

Хелл не шевелится, лишь бросает на неё короткий взгляд и снова смотрит перед собой. — Бесполезно плакать над пролитым молоком.

Жестко. Мне нравится.

— Про Ньюта ты тоже знала?

Харикейн вздрагивает. Хватает ртом воздух. — Я… Я…

— Ты… ты… что, Харикейн? — нападает на неё Хелл, передразнивая. — Сделай глубокий вдох и говори нормально, без заиканий.

Та хмурится, в её глазах вспыхивает гнев. — Извини уж, что я плачу, потому что я в шоке! Не обязательно со мной так разговаривать.

— Мне глубоко насрать на твои слезы, Харикейн. Ты всё знала и не предупредила, — шипит Хелл. — И всё потому, что разок в жизни на тебя не обратил внимания парень? Потому что разок в жизни интерес вызвала я, а не ты? Тебе это кажется весомым поводом, чтобы якшаться с теми типами? Весомым поводом не сообщать нам об их планах и подставлять нас под пули? Сейчас две жизни висят на волоске. И я надеюсь, черт возьми, что чувство вины будет грызть тебя до гроба.

— Хаз, мне так жаль. Мне правда очень, очень жаль…

— И всё же ты жива, — обрывает она. — Жива и будешь жить дальше. Поплачешь еще немного, строя из себя жертву. А два других человека сегодня ночью рискуют умереть по-настоящему.

— Прошу, пойми меня.

Хелл встает, и я вжимаюсь в стену, боясь, что она меня заметит. — Наверное, тебе лучше вернуться в отель. Толку от тебя здесь ноль. И я не думаю, что кто-то вообще хочет тебя видеть.

В точку.

Харикейн лихорадочно трет лицо, тщетно пытаясь вытереть слезы, заливающие кожу. — Конечно, да, я понимаю. Прямо сейчас. Я ухожу.

— Хорошо.

— Прости.

— Спасибо. — Но в её голосе нет ни капли благодарности, скорее раздражение.

Харикейн хватает её за руку, и Хелл не отстраняется. Смотрит в сторону. — Обещаю, я больше не доставлю проблем. Пора мне отойти в сторону и оставить тебя в покое. Я даже комнату в общежитии сменю, если хочешь. Что угодно, лишь бы ты когда-нибудь смогла меня простить.

Не знаю, сколько веса в её словах. Я был там, когда она строила из себя понимающую и покладистую в Греции, а потом ничего не изменилось. Напротив, стало только хуже. Я ничего не жду.

Словам веры мало.

Наверное, Хелл тоже это знает, потому что она всматривается в неё несколько мгновений, а затем высвобождает руку.

— Пока, Харикейн, — бросает она, прежде чем повернуться к ней спиной и уйти.

Харикейн провожает её взглядом, затем пинает стул, на котором сидела, и оборачивается. Наши взгляды встречаются. Голубой и голубой, но двух совершенно разных оттенков.

Она порывается что-то сказать. Я её пресекаю: — Забудь. Иди в отель.

— Мне жаль.

— Я знаю. Ты не злая, Харикейн.

Она улыбается, воодушевленная тем, что хоть кто-то её понимает. — Правда. Я не злая. Клянусь.

— Ты незрелая и инфантильная, а это куда хуже. — Я прохожу мимо, не давая ей вставить ни слова.

Этот разговор мне не интересен. Пора менять декорации и посмотреть, как дела у остальных актеров.

АКТ III

Нет ничего ни хорошего, ни плохого; это раздумье делает всё таковым.

Уильям Шекспир

Я только сворачиваю за угол, когда телефон в кармане брюк начинает вибрировать. Достаю его на ходу и хмурюсь, видя сообщение от Хайдеса.

«Ты мне нужен. Точнее, ты нужен Хейвен. Можешь подойти?»

Желание лезть в чужие дела отходит на второй план, если я знаю, что моей лучшей подруге плохо. Я заметил, что они ушли в противоположную от нас сторону, и решил, что Хейвен просто не хочет никого видеть.

Хайдес направляет меня к туалетам на втором этаже, которые я нахожу без особого труда. Когда я захожу, Хейвен сидит на полу, а мой брат стоит перед ней на коленях.

Я тихо прикрываю дверь и заглядываю внутрь, чтобы убедиться, что здесь больше никого нет.

— Вам серьезно пора завязывать с привычкой прятаться в женских туалетах.

— Херм? — раздается слабый голос Хейвен. Эта хрупкость в её тоне заставляет моё сердце сжаться.

Я подбегаю к ней, опускаюсь на пол и крепко прижимаю к себе. — «Маленький Рай», — шепчу я.

Хейвен снова заливается слезами. Её тело дрожит в моих руках, и я не знаю, чем ей помочь. Пока она выплескивает боль, я встречаюсь взглядом с братом. Парадоксально, но кажется, что он страдает даже больше неё. Он, как и я, хочет помочь, но бессилен.

Между мной и Хайдесом происходит безмолвный разговор — телепатический диалог, в котором участвует только мимика.

«Ньют упал с самой высокой точки».

«Он ведь не выкарабкается, да?»

«Нет».

— Как мне быть? — спрашивает она сквозь рыдания.

Я её понимаю. Когда ты не получаешь любви от родителей и растешь только с братом или сестрой, терять их больнее, чем отца или мать. С их уходом Хейвен потеряет вообще всех.

— У меня даже не было шанса с ним объясниться… — продолжает она. — Мы не поговорили. Он не объяснил мне, почему… Если он умрет, он уйдет, а я… я…

Слезы жадно глотают её слова, оставляя её без дыхания. Хайдес резко стискивает челюсти. Он вскакивает на ноги и внезапно со всей силы бьет ногой в одну из дверей кабинок — та с грохотом распахивается, едва не слетая с петель.

— Ну браво, Дива, — издеваюсь я. — Привлеки побольше внимания, чтобы нас выставили из больницы. Только этого не хватало. — Я указываю ему на раковину. — Расколоти еще и это, очень тебя прошу.

Хайдес отвечает нечеловеческим рычанием: — Я не могу видеть её в таком состоянии! И хуже всего то, что виноват Ньют. Это он решил пойти на поводу у Урана, он влез в это дерьмо. А Хейвен будет жить с убеждением, что виновата она!

Правда. Хейвен взвалит эту вину на свою совесть до конца дней.

Боже, я так зол, что готов крушить этот убогий туалет вместе с Хайдесом.

Я немного отстраняю её от себя и обхватываю её лицо ладонями. Она дышит с трудом, кожа пунцовая, она даже не слушает наш спор. — Хейвен, ты меня слышишь? Эй, сосредоточься на моем голосе. Получается? Пожалуйста.

Проходит еще несколько мгновений, пока я пытаюсь до неё дозваться, прежде чем её взгляд проясняется и я понимаю, что она меня видит.

Она слабо кивает.

— Дыши вместе со мной. Ну же.

Хайдес стоит за моей спиной, пока мы с ней дышим в унисон. Её грудная клетка начинает двигаться с нормальной, ровной скоростью, хотя слезы всё еще катятся по щекам.

Первое, что она произносит, когда хоть немного успокаивается: — Арес.

Я смотрю на Хайдеса в поисках поддержки, но он тоже не понимает, к чему она это. — Что, МР? — мягко спрашиваю я её.

— Арес. — Она тяжело сглатывает. — Пусть он придет сюда. Он будет винить себя во всём этом. Будет думать, что я злюсь на него из-за Ньюта. Мне нужно сказать ему… избавить его от лишних мук.

Хайдес быстро уходит, а я остаюсь на месте, всё еще сжимая лицо лучшей подруги в ладонях. Снова поражаюсь тому, на какой альтруизм она способна. Она могла бы наплевать на всех и утонуть в собственном горе, но вместо этого хочет убедиться, что Арес не страдает.

Я сажусь рядом, и она кладет голову мне на плечо. Я прижимаюсь своей головой к её макушке, вдыхая аромат её волос.

Я не свожу глаз с двери и начинаю отсчитывать время. На счете пятьдесят дверь открывается, но это не Арес и Хайдес.

Входит взрослая женщина и, завидев нас, каменеет. Она проверяет, не ошиблась ли туалетом, а затем испепеляет меня взглядом. Уходит, не проронив ни слова.

— Вам и впрямь пора перестать прятаться в дамских комнатах, — бормочу я.

Хейвен не смеется, но издает звук, похожий на усталый смешок.

Проходит еще пара минут, прежде чем приходят Хайдес и Арес. Последний бледен как мертвец, волосы взлохмачены — должно быть, он столько раз запускал в них руки, что просто завязал их узлами.

Его черные глаза скользят мимо меня и замирают на Хейвен.

— Коэн… — его голос дрожит.

Я отодвигаюсь в сторону и, опираясь о стену, встаю. Нужно оставить им место. Подхожу к Хайдесу, который тоже держится на почтительном расстоянии.

Арес приближается к ней нерешительно, будто Хейвен — львица, готовая наброситься и растерзать его тело. — Прости меня.

Хейвен начинает плакать еще громче и протягивает руки, призывая его к себе. Арес падает на колени, и они обнимаются так крепко, что кажутся единым целым.

Как бы он ни пытался её утешить, это она утешает его и тихо баюкает, как младенца. — Ты не виноват.

— Это моя вина, как всегда. Всегда виноват я.

— Ты не виноват, послушай меня.

— Из-за меня сегодня ночью мы оба рискуем потерять брата, — настаивает он.

Две жизни на волоске. Ньют. Зевс.

Они шепчут друг другу что-то еще, но слишком сбивчиво, чтобы я мог разобрать.

Это сцена, в которой мне больше нет места. Даже рассказчик должен понимать, когда о чем-то не стоит ведать, чтобы не прослыть слишком жадным до информации.

Я не жду больше ни секунды.

Я выбегаю из туалета с повлажневшими глазами и тяжестью на сердце. Хайдес окликает меня: моё имя разносится эхом по коридору.

Врач оборачивается с медицинской картой в руках. Может, он хочет что-то сказать, может, отчитать за то, что я бегу.

Я бросаюсь на первую попавшуюся лестницу и скрываюсь. Подальше от огней рампы.

АКТ IV

Я убивал время, и теперь время убивает меня.

Уильям Шекспир

Спускаюсь по лестнице на первый этаж.

Вдалеке примечаю стеклянные входные двери. Увидев внешний мир, я понимаю: мне нужно оказаться на воздухе и вдохнуть что-то свежее.

Я устал от холодного больничного света, от запаха антисептика и бесконечной беготни врачей. Устал гадать, когда появятся новости. Устал вздрагивать от каждой суеты.

Воздух свежий, он наполняет легкие. Вглядываюсь в небо: ни единой звезды, ни одного светлого пятнышка. Плохой знак. Её здесь нет, она не может нам помочь.

В паре метров от меня паркуется скорая. Оглядываюсь. Справа, чуть дальше, замечаю две фигуры, скрытые в тени. Там у стены, рядом с входом в приемный покой, стоят скамейки.

В воздухе тает облачко дыма, и по тонкому силуэту я узнаю сестру — Афину.

Но кто это сидит рядом с ней?

Подкрадываюсь, стараясь слиться с темнотой; иду только по неосвещенным участкам, двигаясь с грацией, на которую только способен, чтобы не шуметь.

Афина глубоко затягивается почти докуренной сигаретой, держа наготове новую. Перед ней сидит последний выживший в безумной игре Урана.

По сравнению с тем, что было два часа назад, он выглядит лучше, хотя по тому, как он сцепляет руки на коленях, я понимаю — это лишь видимость.

— Не знаю, — говорит Лиам. — Не знаю, что я чувствую.

— А я думаю, ты знаешь, просто боишься признаться.

— Я рад, что жив, но осознание того, что в упавшей кабинке был Зевс… Мне от этого очень странно. Так странно, как никогда в жизни не было. Например, когда Хейвен была в лабиринте, я переживал. Но не до такой степени.

Неужели именно сейчас Лиам начинает осознавать, что чувствует что-то к Зевсу? Как раз когда тот на волосок от смерти?

— Афина, мне нравятся женщины. Особенно сиськи. Я их обожаю, хотя никогда не видел вживую.

От того, с каким спокойствием он это выдает, я едва не прыскаю. Афина усмехается и выпускает облако дыма.

— Поверь, я в курсе. Мы все это поняли, Лиам. Но то, что тебе нравятся женщины, не исключает того, что тебе могут нравиться и мужчины.

Лиам молчит, затем вздыхает. — А. Значит… кто я? Как это называется?

Я морщусь. Когда наступит более подходящий момент, нам придется провести с этим парнем серьезную беседу.

— Лиам, давай так: не зацикливайся на том, какой ярлык на себя нацепить. Ладно? Это неважно. Важно лишь то, понимаешь ли ты, что чувствуешь к Зевсу. Не изводи себя вопросом: «Мне нравятся только женщины или еще и парни?». Просто спроси себя: «Что я чувствую к господину Зевсу?».

Моя сестра сильная. Наверное, хорошо, что он говорит об этом с ней, а не со мной.

— Значит… никаких ярлыков. Сейчас неважно определять, натурал я, бисексуал или лесбиянка?

Афина, должно быть, бросила на него испепеляющий взгляд, потому что он тут же поправляется.

— Лесбиян.

Я кусаю губы, чтобы не заржать. Поразительная способность этого парня заставлять тебя смеяться против воли даже в такой дерьмовой ситуации, как сегодняшняя.

Я согласен с сестрой. Главное, чтобы он понял свои чувства и не стыдился их.

— Лиам, а если бы на месте Зевса была Гера, и сейчас врач вышел бы сказать нам, что она не выкарабкалась, как бы ты отреагировал?

— Мне было бы жаль.

— А Аполлон?

— Я бы не волновался. Аполлон всегда воскресает.

Верное замечание. Афина хмыкает и бросает окурок в пепельницу у урны. Садится на скамейку рядом с Лиамом. — А Хайдес?

— Мне было бы жаль.

— Херм?

— Я бы плакал.

— А если нам скажут, что Зевс умер? — спрашивает она после паузы.

Лиам замолкает вслед за ней. Вижу, как он низко опускает голову. — Не могу это представить. Но у меня всё внутри переворачивается от одних твоих слов. Не могу… Это…

Афина обнимает его за плечи и притягивает к себе. Если бы в прошлом году мне сказали, что я увижу их такими, я бы рассмеялся. Но должен признать, они мне нравятся. Отличная пара друзей, и я надеюсь, что их связь будет только крепнуть.

— Лиам… Ты ведь уже знаешь, что чувствуешь к Зевсу?

— Да.

— И чего ты боишься?

— Всю мою жизнь люди меня отвергали. Теперь я боюсь признаваться в чувствах, потому что знаю — услышу «нет». Никто не хочет меня узнать, заглянуть глубже. Я тот странный тип, который пишет стихи, держит дома геккона и иногда принимает ванну с коровьим молоком, потому что оно смягчает и питает кожу. — Он осекается. — Последнее не стоило говорить.

— Сделаем вид, что я не слышала.

— Короче говоря: я боюсь очередного отказа. Сил нет быть вечно отвергнутым просто потому, что я не вписываюсь в социальные стандарты «нормальности». Вы — первые друзья, которых мне удалось завести. И, пожалуй, этого хватит. Если мне еще и в любви взаимностью ответят, это будет уже слишком.

Я хорошо знаю эти разговоры. Лиам заводил их не раз, и сколько бы я ни пытался убедить его в обратном, всё без толку. Его самооценка зарыта где-то глубоко под землей и достигает самого центра Земли.

— Лиам, я должна тебе кое-что рассказать.

— Что ты на самом деле не лесбиянка и любишь меня?

— Нет, я лесбиянка и я тебя не люблю.

— Окей.

Я улыбаюсь. Проверяю время на телефоне, стараясь, чтобы они не заметили свет дисплея. Мне хочется остаться здесь и послушать их дальше, но пора возвращаться.

— Ты нам нравишься. Ты мне нравишься. И Херму, и Поси тоже. И, хотя они в этом не признаются, даже Аресу и Хайдесу. А еще ты нравился Афри, — на последней фразе её голос дрогнул от боли. — Ты ей очень нравился, уж это я тебе гарантирую.

— О. Серьезно?

У меня сердце сжимается от того, насколько он в себе сомневается.

— Лиам, — зовет его Афина. — Я не говорю тебе признаться Зевсу потому, что ты ему точно нравишься. Я говорю тебе признаваться всегда, несмотря ни на что. Жизнь одна. И ты никогда не знаешь, что она для тебя приготовила. Нам стоит бояться ранить людей неправильными словами, а не теми, что нужны, чтобы дать им понять, как мы их любим. Не думаешь?

Лиам поворачивается и смотрит на неё.

— Ты просто потрясающая, Афина.

Она негромко смеется и ерошит ему волосы.

— Как насчет того, чтобы вернуться и узнать, нет ли новостей о господине Зевсе?

— Я боюсь, что…

— Приветик.

Это не Лиам. И это не я внезапно потерял контроль над голосом.

Это Цирцея. Она идет с противоположной от меня стороны. На ней та же одежда, что была в цирке. Но сейчас она выглядит более скованной и нервной. И я понял почему.

— Какого хрена тебе надо? — Афина вскакивает, загораживая собой Лиама, чтобы защитить его от возможного нападения.

Цирцея отступает. — Я просто хотела…

— Создать еще больше проблем? Еще немного побыть сукой? Проваливай, ты мне противна. — Тело сестры буквально дрожит от ярости.

— Однако ты со мной переспала. Тогда я не была тебе так противна, а?

— Это была ошибка, которую я себе никогда не прощу, — отрезает она. — Единственное, что поможет мне почувствовать себя лучше, — это предупреждение: если ты еще раз ко мне приблизишься, я вцеплюсь тебе в глотку и сверну шею, не моргнув и глазом. Ты меня поняла?

Я не вижу выражения лица Цирцеи.

— Афина, я работаю на Урана. Ты же не ждала, что…

— А ты на что надеялась, придя сюда? На быстрый перепих, чтобы снять напряжение? Убирайся, Джунипер. Вы втянули в это людей, которых я люблю, и восьмилетнего ребенка. Не говоря уже о том бедолаге, который погиб.

— Тот мужик был куском дерьма, — сообщает она. — Мы рассказали вам липовую историю, чтобы Аресу было сложнее выбирать. У него есть дети, да, и внуки тоже, но они знать его не хотят, потому что он издевался над их матерью. Которая, кстати, умерла всего пару месяцев назад. Он был скользким и омерзительным типом. Смерть стала для него подарком.

— А ребенок?

Ответа не следует. Не всегда есть оправдание или хоть какой-то позитив. Иногда вещи просто ужасны, и всё.

— Убирайся, — повторяет Афина. — Сейчас же!

Она делает резкий выпад в её сторону, будто собирается ударить. Обманка срабатывает. Цирцея пятится, вскинув руки, и бормочет что-то невнятное.

Я замираю в темноте, наблюдая за тем, как она уходит.

Афина берет Лиама под руку, и они направляются к входу в больницу.

Мне не жаль Цирцею. Честно говоря, я бы с удовольствием посмотрел на небольшую потасовку между ней и сестрой. Моя сестра заслуживает лучшего.

Цирцея — это черная клякса.

Ей нужен синий цвет.

АКТ V

Наши сомнения — предатели: они заставляют нас терять то доброе, что мы могли бы стяжать, если бы не боялись изведать.

Уильям Шекспир

Я ещё немного гуляю на свежем воздухе, прежде чем решиться войти. И в тот момент, когда я переступаю порог, мой мобильник начинает звонить. Это Посейдон. Я отвечаю сразу, сердце уже вылетает из груди от тревоги.

— Что случилось?

— Есть новости о Зевсе.

— Уже бегу. — Я отключаюсь и ускоряю шаг. Дважды ошибаюсь дорогой, прежде чем сориентироваться и добраться до этажа интенсивной терапии.

В зале ожидания уже никого нет, но медбрат узнаёт меня и говорит что-то по-испански. Увидев моё растерянное лицо, он указывает направление, и я благодарю его кивком.

В конце коридора голубая шевелюра Посейдона — последняя, что скрывается в палате. Я перехожу на бег и втискиваюсь внутрь до того, как дверь закрывается.

Здесь все. Даже Хейвен, которая прижалась к Хайдесу и вытирает лицо платком. Ближе всех, окружив кровать, стоят Гера, Поси, Дионис и Арес.

Первое, что я замечаю (и это радует), — Зевс здесь, он подключён к аппаратам, а веки его приоткрыты. Кажется, он просыпается после долгого сна.

Гера сжимает его руку, ни на секунду не выпуская из виду. Когда глаза моего кузена открываются полностью, первым делом они ищут именно её.

Хелл работает переводчицей, стоя рядом с доктором Гутьеррес. Она уже тараторит без умолку, когда я пробираюсь вперёд, но она меня будто не замечает. По мере того как её речь льётся дальше, лицо Хелл мрачнеет, предвещая что-то дурное.