Игра Хаоса: Искупление

Закончив, Хелл повторяет всё на английском: — Зевс вне опасности. У него несколько сложных переломов со смещением, которые со временем заживут, и был риск, что ребро проткнёт внутренние ткани. Врачи вмешались и добились отличных результатов. Проблема в том, что… ноги потеряли чувствительность и подвижность.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы переварить информацию.

— В каком смысле? — спрашивает Лиам.

— Зевс не может ходить, — объясняет Хелл проще. — Через какое-то время он сможет начать реабилитацию, но не исключено, что он потерял способность пользоваться ногами до конца жизни. Больница может предоставить нам временное инвалидное кресло для возвращения в Соединённые Штаты.

Доктор добавляет фразу, которая звучит как «мне жаль, мы сделали всё возможное». Она замирает у двери и одаривает нас усталой улыбкой.

Думаю, все здесь присутствующие изо всех сил стараются не показать Зевсу, как мы потрясены этой новостью. Он не может ходить. И, возможно, не сможет больше никогда.

— А Ньют Коэн? — спрашивает Аполлон.

Доктор Гутьеррес отвечает ему. Хелл переводит: — Ньют в коме, при ударе он получил тяжёлую черепно-мозговую травму. Ближайшие часы станут решающими: выкарабкается он или нет.

Хейвен никак не комментирует. Это парадоксально. Иронично до безумия. Этот парень вышел из комы два месяца назад и теперь снова оказался в той же ситуации. Будто вселенная во что бы то ни стало хочет его смерти и пытается прикончить любым возможным способом.

— Доктор говорит, что Зевса лучше навещать небольшими группами, чтобы не слишком его утомлять. Ему нужен покой.

Аполлон кивает Зевсу, после чего выводит Хейвен вместе с Хайдесом. Постепенно выходят все.

В итоге я остаюсь один со своими кузенами и Зевсом. Я должен бы чувствовать себя лишним, и, возможно, так оно и есть, но уходить я не хочу. Тем более что здесь остался и Лиам.

Он переминается с ноги на ногу, будто собирается завести разговор, который никак не решается начать по-настоящему.

— Что-то не так, Лиам? — берёт слово Дионис. Несмотря на его вечную маску пофигизма, от меня не укрывается напряжение, сковавшее его тело.

Лиам смотрит на Зевса, но Зевс не отвечает на взгляд, хотя я точно знаю — он слушает. — Я просто хотел сказать ему, что мне жаль.

— О чём именно ты жалеешь, Лиам? — Наконец Зевс подаёт голос. И в нём слышны нотки разочарования.

— Что упала не моя кабинка. Что упала твоя, и теперь ты в такой ситуации…

Посейдон хлопает его по спине: — Это не твоя вина, тебе не за что извиняться. Мы рады, что ты в порядке.

В подтверждение его слов Гера и Нис кивают, поддерживая его. Чёрт, когда Ньют впал в кому вместо Хейвен, мы все говорили ей, что рады, что это досталось ему, а не ей. У наших кузенов ценности поблагороднее. Ну да, их же воспитывали Гиперион и Тейя.

— Всё сложилось к лучшему, — подтверждает Зевс.

Но Лиам ещё не закончил. Он делает шаг вперёд, затем второй. Выжидает и снова сокращает расстояние, отделяющее его от Зевса. Нис, Арес и Посейдон отходят в сторону и, понимая, что ситуация становится слишком личной, бормочут краткое прощание и выходят из палаты.

Голова Поси снова показывается в дверном проёме, он обращается ко мне: — Ты не идёшь?

Я пожимаю плечами: — Нет, спасибо, мне и тут хорошо.

— Херм. Пошли, — настаивает он.

Я уже собираюсь возразить, когда вмешивается Зевс: — Он может остаться. Верно, Лиам?

Лиам вскидывает подбородок и смотрит на него с вызовом, но руки, которые он держит за спиной (и которые мне отлично видны), дрожат как листья на ветру. — Да, он может остаться. Я не стыжусь. Я должен…

О боже, я сейчас в обморок упаду. Он что, собирается признаться в чувствах? Серьёзно? При Гере? Кажется, она тоже это понимает, потому что опускает голову и делает всё, чтобы притвориться, будто не обращает внимания на эту сценку.

Лиам подходит к Зевсу ещё ближе и убирает прядь бронзовых волос с его лба. Мой кузен в ответ округляет глаза. Я тоже в шоке от такой внезапной предприимчивости.

— Один человек, которым я очень восхищаюсь, сказал мне, что нам должно быть стыдно только за те слова, которые мы говорим, чтобы ранить, а не за те, что доказывают нашу любовь. Поэтому я…

Зевс отворачивает голову в сторону Геры, избегая любого контакта с Лиамом. — Тебе нужно уйти.

Что? У меня земля уходит из-под ног.

— Тебе пора уходить, Лиам, — повторяет Зевс. — Мне не нужна твоя жалость. Я что, вызываю у тебя сострадание?

— Зевс, я… — пытается вставить Лиам.

— Я, вероятно, больше никогда не смогу ходить, ты слышал. Хочешь меня утешить? — Он смеется с презрением. — На этом месте мог оказаться ты, понимаешь? Ты так и не усвоил, что от нас нужно держаться подальше?

— Бояться уже поздно, — настаивает мой друг. Но былой уверенности в нем больше нет. — Я уже в это втянут. Я не чувствую жалости, ни капли, и уж тем более страха. Ну, может, немного. Ладно, даже очень боюсь, но убегать я не хочу.

Если слова Лиама и произвели на Зевса впечатление, он этого не показывает. — Лиам, что бы ты ни собирался мне сказать — знай, это не взаимно. Я просто избавляю тебя от лишних страданий. Серьезно, уходи.

Мир замирает. Гнусный второстепенный персонаж этой пьесы, я умолкаю, чтобы зрители услышали, как сердце Лиама разлетается на миллиарды осколков.

Я ему не верю. Он говорит это только для того, чтобы прогнать его и обезопасить. Беда в том, что Лиам не такой, как мы, и не умеет смотреть на вещи рационально.

Лиам ему верит. Верит каждому злому слову, потому что привык к такому обращению. Он привык к отказам, и в его голове абсолютно нормально, что с Зевсом всё вышло точно так же.

Мне хочется вмешаться. Надавать кузену по роже и сказать, чтобы перестал корчить из себя героя.

Но я остаюсь в стороне, чтобы не усугублять ситуацию. Шекспир говорил, что путь истинной любви никогда не бывает гладким. Похоже, им придется еще немного поспотыкаться и поблуждать на поворотах.

Лиам делает несколько шагов назад и врезается в меня. Тихим голосом извиняется, бормочет общее прощание и выбегает из палаты.

Гера не теряет времени. Она приближается к лицу брата и заставляет его посмотреть ей в глаза. — Зачем ты это сделал?

— Так лучше.

— Нет, не лучше. Тебе хреново, и ему тоже. Ты идиот. Ты должен бороться за то, чего хочешь. Нас воспитывали Гиперион и Тейя, помнишь? Сдаваться нельзя. Никогда.

Вау. Очередной нормальный жизненный урок, который мы не получили от Кроноса и Реи.

— Чего ты боишься, Эзра? Будь честен со мной.

Я отвожу взгляд. — Рядом с нами он всегда будет в опасности, — объясняет он, нервничая еще сильнее. — А я с сегодняшнего дня прикован к инвалидному креслу. Я даже защитить его не смогу. Я ему не нужен.

Отношения так не работают. Я ловлю себя на надежде, что Гера заставит его передумать. Молюсь, чтобы Зевс позвал Лиама обратно и прекратил этот патетичный спектакль.

— Сейчас же пойду и позову его, — настаивает Гера.

— Лиззи, пожалуйста, — умоляет он. — Я не смогу побежать за тобой. Не делай этого. Вернись. Не пользуйся моим состоянием.

От того, как он произносит «я не смогу побежать за тобой», меня едва не выворачивает. Гере тоже не по себе: её глаза наполняются слезами, и она бросается к брату.

Она начинает плакать, а он нежно её гладит. Будто того спора после признания в Греции никогда и не было. Будто он никогда не доводил её до слез теми ужасными словами. — Пока я сидел в той гребаной кабинке… — бормочет он. — Я всё время думал, что не могу умереть, не попросив у тебя прощения за то, как я с тобой разговаривал. Прости меня, Лиззи, прости.

Она плачет еще сильнее, и хотя жертвой жуткой катастрофы стал Зевс, и это его тело теперь наполовину парализовано — именно он утешает её. — Я прощаю тебя, я простила тебя в ту же секунду, как ты замолчал тогда, Эзра. Клянусь.

И я больше не могу здесь оставаться. Не нужно меня выставлять — я и сам всё понимаю.

Пячусь назад, пока не нахожу дверь. Позволяю себе последний взгляд, всего один. И тут же жалею об этом, потому что по лицу Зевса катится одинокая слеза. И что-то подсказывает мне: она — по Лиаму.

АКТ VI

И все другие горести мои,

Что кажутся теперь бедой из бед,

В сравнении с потерей тебя

Уж не покажутся таковыми.

Уильям Шекспир

Выхожу из палаты, не глядя, куда иду. В зале ожидания слишком много народу — все собрались в ожидании новостей о Ньюте. Я ныряю в первый попавшийся туалет, убедившись, что он мужской. Открываю кран и начинаю плескать ледяной водой себе в лицо.

Мне жарко, я на грани того, чтобы разрыдаться.

Я слишком чувствителен для анонимного зрителя. Я рассказчик, который привязывается к персонажам и страдает, пожалуй, побольше их самих.

Когда я выключаю воду и замираю, глядя на своё отражение в зеркале, мои губы кривятся в гримасе. Я сам на себя не похож.

Вздыхаю и даю себе легкую пощечину. Нужно идти в зал ожидания и узнать, как там Хейвен.

Подойдя к двери, я приоткрываю её ровно настолько, чтобы выглянуть в коридор. И тут у себя за спиной слышу шум.

— Мы снова одни?

Каждая мышца в моем теле каменеет. Я перестаю дышать и оборачиваюсь в поисках того, кто находится здесь, в туалете, вместе со мной и кого я не заметил.

— Думаю, да, — отвечает мужской голос, который я узнаю мгновенно. Арес.

— Уверен?

Мой мозг соображает не сразу, но в конце концов до него доходит. Хелл. Затем я понимаю, откуда доносятся голоса. Все двери кабинок закрыты, но в щели между нижним краем и полом я вижу две пары обуви.

Тихо закрываю входную дверь, но остаюсь внутри, прижавшись к стене.

— Ты как?

— Ты продолжаешь спрашивать об этом, Хелл, и я продолжаю отвечать. Но когда я спрашиваю тебя, ты переводишь тему и увиливаешь. Это нечестно.

Следует пауза. — После всего, что случилось с остальными, не думаю, что имею право говорить, как мне плохо.

— Еще как имеешь. Ты забралась на чертово колесо обозрения, чтобы спасти того ребенка, и едва не погибла, Хелл. Ты официально стала еще большей макакой, чем Хайдес.

Улыбаюсь. Эта шутка про «Малакая», который «Макака», никогда не перестанет меня веселить. Главное, что Хайдес её ненавидит, а видеть его в бешенстве — огромная радость для всех нас.

— Мне следовало бы сказать тебе уйти и держаться подальше от моей семьи, — шепчет Арес. — Но я слишком эгоистичен для этого.

— А я и хочу это сделать. Хочу притвориться, что никогда вас не знала, и игнорировать ваше существование — даже не здороваться, если встретимся в Йеле, — с обезоруживающей честностью признается она.

— Тебе стоит это сделать.

— Я сделаю это.

— Сделай.

Слышу какой-то шум, затем дверь кабинки распахивается. Я уже готов дать деру, но замечаю, что больше никто не двигается. Всё остается как есть — статично и тихо.

— Сделай это, Хелл. Я помогаю тебе, открыв дверь, ну же.

— Сделаю, да.

— Тогда почему ты всё еще здесь?

— Потому что уходить уже поздно.

Прислоняюсь к стене, затылок касается холодной поверхности, и смотрю в освещенный потолок. Среди всего того хаоса и разрушения, что принес сегодняшний день, приятно видеть, как между кем-то, напротив, что-то рождается.

— Хелл?

— Слушаю.

— Положи свою руку на мою. Тебе и впрямь стоит убраться отсюда и не оборачиваться.

В его просьбе сквозит страх, что она и впрямь его послушается.

— Я и впрямь выйду из этого туалета, да, но ты пойдешь со мной. Мы выйдем вместе. Столкнемся со всем, с чем придется столкнуться. Вернемся в Йель. Ты продолжишь врубать музыку на полную, я буду танцевать у себя в комнате, а потом приду лепить к твоей двери угрожающие записки на жвачку. Когда мы будем пересекаться в универе, я буду здороваться с тобой и показывать средний палец. Я научу тебя плавать. А ты научишь меня лучше понимать математику. Ты продолжишь клянчить поцелуй, и я рано или поздно скажу тебе «да». Вот как всё будет, когда я выйду из этого туалета.

— Хелл…

— Если не пойдешь со мной, я останусь здесь.

— Осторожнее, Гений, — ворчит он. — Если заставишь меня в тебя влюбиться — это конец.

Она смеется, не воспринимая его всерьез. — Ну что, идем? — предлагает она.

— Не-а, хочу побыть здесь еще немного.

— В больничном сортире?

— Я хочу побыть здесь с тобой, — поправляет он.

Должно быть, это выбило её из колеи. Меня, признаться, тоже: это не похоже на Ареса — говорить что-то милое и хоть сколько-то романтичное.

— С такого расстояния мне отлично видны твои сиськи.

Тихо вздыхаю.

— Надо попросить Аполлона, чтоб он, как Иисус в Библии, мазнул мне грязью по глазам, и я снова прозрел.

Ладно. Я услышал достаточно.

Если ради того, чтобы увидеть их долгожданный поцелуй, мне нужно терпеть бредни Ареса… что ж, я пасую.

АКТ VII

Излишнее старанье часто портит

То, что и так было хорошо;

Оправдывать оплошность — значит делать

Ошибку хуже самою защитой.

Уильям Шекспир

Сцена пуста. Актеры за кулисами. Зрители ждут. Тишина такая плотная, что её можно потрогать.

Сцена пуста. Актеры суетятся за кулисами. Приближается новый акт. Финальный. Но никто не знает, кому выходить его играть.

Зрители ждут. Тишина заполняет всё пространство.

Я засыпаю на стуле в зале ожидания. Потом просыпаюсь и обнаруживаю, что прошло всего двадцать минут. Снова засыпаю. И просыпаюсь от того, что Лиам уронил журналы со столика рядом со мной. Он извиняется. Я отвечаю ему натянутой улыбкой.

Закрываю глаза, но сон не идет. Сколько бы я ни пытался и как бы мало ни спал, тело застряло в лимбе бодрствования.

Сейчас шесть утра. Я оглядываюсь по сторонам и прищуриваюсь, заметив копну светлых волос. Я что, спятил?

На меня смотрят голубые глаза. Ни с чем не сравнимая улыбка.

— Привет, Херми. — И незабываемый голос.

Афродита, будто по волшебству, здесь. Без макияжа, с лицом, тронутым загаром; её волосы подстрижены коротко, как она всегда и хотела, на ней то самое платье в цветочек, которые она так любила. Я улыбаюсь ей. Не могу же я начать разговаривать сам с собой на глазах у всех.

Я и впрямь вымотан до предела, раз вижу призрак сестры.

Афродита продолжает смотреть на меня, а я — на неё. Мне стоит прогнать её и прийти в себя, но я так по ней соскучился, что хочу смаковать каждую секунду этой галлюцинации.

— Всё наладится, — обещает она.

Впрочем, она — плод моего воображения. Она знает, что мне нужно услышать. Но настоящая Афродита тоже это знала.

— Сейчас кажется, что всё летит к чертям, но после глубокого падения всегда идет взлет. Это жизнь. Она тянет тебя на дно и выносит наверх, давая короткие передышки, когда позволяет побыть на безопасной высоте.

Ты права, но сейчас я чувствую себя прикованным к земле. Чувствую, как жизнь роет могилу, чтобы меня похоронить. Я скучаю по тебе.

Слеза скатывается по щеке помимо моей воли. Стоит мне моргнуть и смахнуть её быстрым движением руки, как Афродита исчезает.

А в зал ожидания входит другой врач. Не та женщина, что занималась Зевсом. Пожилой мужчина с проседью в волосах и карими глазами. Выражение его лица нечитаемо. Мы все встаем одновременно.

Хейвен выходит вперед первой, зажатая между Аполлоном и Афиной.

— Вы родственники Ньюта Коэна? — спрашивает он на чистом английском с легким акцентом.

— Я его сестра, — отвечает Хейвен. Врач вздыхает. Он не ходит вокруг да около. Говорит прямо, но старается смягчить удар.

— Он не выжил, мисс. Мне очень жаль.

Поначалу никто не реагирует. Даже Хейвен, и это пугает меня больше всего.

— Не выжил? — переспрашивает Аполлон. Может, он ошибся в словах или имел в виду что-то другое.

— У него случился внезапный коллапс. Мы пытались его реанимировать, но шансов не было.

Хейвен будто очнулась. Она начинает повторять бесконечное «нет». Аполлон сжимает её крепче, но она вырывается резким рывком. Афина пробует её перехватить — тщетно.

Хейвен начинает кричать. Её вопли заполняют весь зал и, наверное, доносятся до верхних этажей больницы. Она кричит так, будто сама в агонии, и от этого звука у меня кожа покрывается мурашками.

Мне страшно. Она будто лишилась рассудка.

— Вы должны попробовать еще раз! Вы должны его спасти! — орет она врачу, который стоит в полном бессилии. — Вы не можете забрать у меня брата! Не после всего, что я прошла! Верните его мне! Верните мне моего брата!

Я зажмуриваюсь, чтобы не дать её боли поглотить меня. Если я слишком сильно ей сопереживаю, я вспоминаю Афродиту и снова проваливаюсь в спираль кошмаров.

Первый месяц без неё был ужасен: я спал по три часа в сутки и просыпался с криком. Я не могу пройти через это снова.

Хейвен продолжает кричать и умолять врача, который что-то ей говорит, но я уже не слышу слов. Вмешивается Хайдес. Он обхватывает её за талию и поднимает на руки.

Сомневаюсь, что он намного сильнее Аполлона или Афины; думаю, просто он — единственный человек, перед которым Хейвен готова сдаться и отступить.

Я не выношу этого зрелища. Больше не могу.

Ноги двигаются сами собой. Я осознаю, что ушел, только когда меня обдает прохладой раннего утра. Небо светлеет, и солнце робко показывается из-за горизонта, не зная, стоит ли освещать такой страшный для нас день. Я сажусь на скамейку.

Смотрю вверх. Но уже слишком поздно искать звезды.

АКТ VIII

Часто капля зла отравляет чистейшую суть.

Уильям Шекспир

Проходит всего несколько секунд, и входные двери распахиваются. Из них выходит высокая стройная фигура с копной черных всклокоченных волос. Арес.

Он мечется туда-сюда, ходит кругами, будто в бреду. Запускает пальцы в волосы, и, если присмотреться, кажется, его губы шевелятся.

Что он там бормочет? Я уже собираюсь встать и предложить помощь, когда появляется еще один человек. И в этой сцене моё участие снова не требуется.

Хелл догоняет Ареса и хватает его за запястья, заставляя убрать руки от головы, пока он не выдрал себе все волосы.

— Тише, успокойся.

Он яростно мотает головой. — Как тут успокоиться? Ньют мертв!

Не то чтобы он когда-то сильно о нем пекся. Весь первый курс в Йеле он притворялся Перси Хейлом и, соответственно, притворялся другом Ньюта.

Это было прикрытие, чтобы приглядывать за Хейвен, когда она поступила годом позже. Не знаю, появились ли у него в итоге искренние чувства к нему. Сомневаюсь. Почему же он тогда так раздавлен?

— Арес…

Он шагает в мою сторону, но так и не смотрит на меня. Мерится шагами по садовой траве, туда-сюда.

— Если бы я не подпалил этот гребаный гроб, нас бы здесь не было. Зевс бы ходил, Хейвен не потеряла бы брата, у меня было бы зрение, и никто бы не подыхал из-за этих дерьмовых игр!

Что ж, это правда. По крайней мере, он взрослеет. Два месяца назад он бы ни за что не признал свою вину. Эти семь испытаний, по иронии судьбы, заставляют его расти над собой.

— Признать это — уже великий акт… — пробует Хелл.

Арес резко оборачивается и смеется, но в этом смехе нет ни капли веселья. — О нет, Хелл, умоляю, не делай из меня того, кем я не являюсь. Я остаюсь всё тем же равнодушным подонком, поверь мне.

— Это неправда.

Он делает широкий шаг к ней и осторожно обхватывает её лицо. Во всей этой яростной сцене единственный момент, когда он позволяет себе нежность — это когда касается её.

— Я знаю. И знаешь почему? Потому что мне не жаль Ньюта. Жив он или мертв — в моей жизни ничего не меняется. Но это меняет жизнь Хейвен. Мне жаль её. И, что еще хуже, я настолько ужасен, что не могу не чувствовать облегчения от того, что мой брат жив. Я рад, что на месте Ньюта не он, — выплевывает он. — Понимаешь, какой я кусок дерьма?

Хелл косится на меня. Это движение заставляет и Ареса заметить, что они не одни. Он медленно отпускает её лицо, лишь слегка задев предплечье. Его грудь вздымается в бешеном ритме.

— Это нормально, — вмешиваюсь я. — Ты не плохой человек только из-за того, что не можешь оплакивать Ньюта. Он считал тебя другом, но кем он был для тебя в итоге? Лучше быть честным, чем лицемером, Арес.

Арес не фокусирует на мне взгляд. Он смотрит куда-то вдаль, сжимая и разжимая кулаки, будто у него в пальцах невидимый мячик-антистресс.

Мне нужно, чтобы кто-то из них заговорил. Нужно заполнить эту тишину. Потому что в моей голове всё время звучит голос Хейвен и её крики в зале ожидания.

Я не могу заново проживать через неё потерю сестры. Я не в силах отодвинуть собственную боль, чтобы помочь ей пережить её. Еще и потому, что свою я так и не переборол.

— Надо дать деду прикончить меня, — говорит он наконец. — Надо позволить ему убить меня, тогда никто из вас больше не будет страдать из-за этих испытаний.

— Отличная идея, — саркастично отвечаю я.

— По словам моего близнеца, это были легкие игры, — напоминает Арес. — Если следующие три будут сложнее, что мне, мать вашу, еще предстоит пройти? Чему свидетелями станете вы?

Я и сам задавался этим вопросом. Если честно, я не хочу подыхать из-за Ареса. Хотя иногда я думаю, что если я умру, может, ничего особо и не изменится. Я смогу встретить сестру.

— Завязывай с этой хернёй, Илай, — укоряет меня знакомый голос. Афродита сидит на скамейке рядом со мной. Она скрестила руки и закинула ногу на ногу, глядя прямо перед собой.

Я открываю рот, но не издаю ни звука. Снова галлюцинации? Боже, я схожу с ума. Мне нужно вернуться в Йель и проспать двадцать четыре часа подряд.

— Гермес, всё хорошо?

Я отрываю взгляд от призрака сестры и смотрю на Хелл. Она выглядит обеспокоенной. Должно быть, я завис, сам того не заметив.

Быстро киваю.

Пока Арес возвращается к своим причитаниям и чувству вины, а Хелл пытается за ним поспеть, я отстраняюсь. Мне почти страшно проверять, здесь ли еще Афродита, рядом со мной.

Здесь. Всё так же сидит. Немного недовольная, но смотрит на меня своими голубыми глазами.

— Что? — шепчу я в замешательстве.

Почему она так себя ведет? Что мой мозг пытается мне сказать? Она не отвечает. Лишь слегка качает головой, и уголок её губ изгибается в улыбке.

Я так поглощен её изучением, что не замечаю новую фигуру, идущую через двор. Мне требуется слишком много времени, чтобы сопоставить её с именем.

Мужчина в черной футболке и таких же брюках-карго. Ремень с кобурой и пистолетом на виду, но по опыту я знаю, что у него припрятаны и другие.

Я открываю рот. На мгновение мне не хватает воздуха.

Тимос?

Я почти боюсь, что это очередная галлюцинация.

Но, судя по выражению его лица, он реален. — Вижу, вы никак не можете держаться подальше от дерьма, — таково его приветствие.

Глазам своим не верю. Рот так и застыл буквой «О». Мы прощались в моем баре меньше месяца назад, в Греции.

Что он тут делает? В Мексике? В больнице, где лежат Зевс и Ньют?

Это не совпадение.

Он шпионил за нами? Или даже следил? У Ареса и Хелл одинаковые лица. Полное замешательство.

— А ты еще кто такой? — спрашивает первый.

— Человек, который хочет тебе помочь, и который, вероятно, пожалеет об этом через пять секунд.

Я улыбаюсь. — Его зовут Тимос Лиакос. Он был телохранителем Афродиты, нанятым прошлым летом, когда на острове начались убийства. Мы подозревали, что киллер в итоге целится в мою сестру. Кронос нанял его, и…

— И в итоге вы перепихнулись, — заканчивает Арес.

Тимос наставляет на него указательный палец. — Следи за языком, щегол.

Я начинаю искренне радоваться его присутствию. Встаю и иду ему навстречу. — Тим, но… почему? Ты следил за нами?

Он не отрицает. — Я присматриваю за вами с тех пор, как Хейвен вышла из лабиринта. И да, я ехал за вами.

— Зачем? — допытывается Арес, нахмурившись.

Тимос медленно поворачивается к нему и облизывает губы кончиком языка. — Мне очень понравилось, как горел гроб этого сукиного сына. Мои поздравления.

Он протягивает руку. Арес после секундного колебания жмет её, затем на его лице появляется довольная усмешка. — Ты первый человек после моей матери, который одобрил мой поступок. Спасибо.

— Ты всё равно дебил, — уточняет Тимос. — Подставил всех. Кронос был психом, Уран — садист.

— На данном этапе истории мы это уже и сами поняли, спасибо, — подкалывает его Хелл.

Вместо того чтобы разозлиться, Тимос переводит взгляд на неё, и его глаза теплеют.

— Хейзел Фокс, приятно познакомиться.

Арес переводит единственный глаз с Тима на Хелл и обратно. Вклинивается между ними, отодвигая телохранителя. — Короче, чего ты хочешь?

Тимос отвечает не сразу. Отступает на шаг, пока не оказывается рядом со мной. Садится на скамейку, ровно в то свободное пространство, что осталось между моим реальным телом и воображаемым телом Афродиты.

Мне хочется сказать ему, что она здесь, с нами, но я буду выглядеть как сумасшедший, и меня самого упекут к врачам.

— Хейвен Коэн помогли Гиперион и Тейя, чтобы она прошла лабиринт, — шепчет Тимос. — Тебе помогу я, Арес.

Глава 38

ГЛАГОЛЬНОЕ СКАЗУЕМОЕ

Гера, жена Зевса, — символ верности и женственности. Ей посвящены многочисленные ритуалы; она часто изображается с короной и скипетром как царица богов и Олимпа, а также является символом Земли, соединяющейся с Небом.

Хелл

Харрикейн действительно съехала. Я не стала её останавливать.

Ни тогда, когда она пришла сюда с влажными глазами и упаковала все свои вещи в большие картонные коробки. Ни тогда, когда она закрыла за собой дверь, и я снова осталась одна.

С тех самых пор, как мы вернулись из поездки в Мексику, Лайвли больше не объявлялись в Йеле. Мы все улетали разными рейсами, и хотя я была с Посейдоном, на следующее утро его уже не было в общежитии. Его не было в кафетерии. Не было в бассейне. Его не было в кампусе. Как и никого из его родственников.

Прошло уже несколько дней, и по коридорам Йеля ползут слухи: студенты вовсю строят догадки о том, что могло случиться с Лайвли. Самые ярые любители драмы и преувеличений утверждают, что все они трагически погибли.

Единственный, кто остался здесь, — Лиам Бейкер. Кажется, ему тоже приходится несладко. Я вижу его мельком в кафетерии; когда я прихожу, он как раз забирает свои вещи со стола. Похоже, ему не с кем составить компанию. Думаю, он ест в одиночестве, и без Лайвли ему просто не с кем общаться.

Мне хочется подойти и поговорить с ним, но я боюсь, что мне будут не рады.

Я трижды набирала сообщения Аресу. Ни одного не отправила.

Написала одно Посейдону, но не получила ответа. Наверное, мне стоит просто заниматься своими делами.

Вечером, когда я выключаю свет в комнатах после очередного бесполезного учебного дня (бесполезного, потому что я ни черта не смыслю в математике), в дверь раздается стук.

Я замираю как дура, ожидая продолжения. Но больше не стучат. Я молнией бросаюсь к входу, распахиваю дверь — никого.

Опускаю голову.

На коврике лежит большой прямоугольный конверт, на котором красуется надпись: «Для Хелл».

Я узнаю этот почерк без труда: тот же самый, что был в записках, которыми мы обменивались с Аресом.

Стук сердца отдается в ушах; я так взволнована, что чувствую себя глупо.

Дрожащими руками вскрываю конверт. Внутри — плотный лист рисовальной бумаги. Та сторона, с которой я его достаю, пуста, но когда я переворачиваю его, то замираю. Это карандашный рисунок. Крупный план девушки, спящей на боку, уткнувшись лицом в подушку. Её ладони сложены вместе и покоятся между щекой и наволочкой.

Я знаю, что это я, потому что это моя любимая поза для сна.

Я знаю, что это я, потому что у девушки такие же короткие волосы, как у меня, и он нарисовал родинку у меня на щеке.

Это я, но составленная из букв алфавита. Последовательности «А», «С», «Л», «З», «Т», «М», «С», «О», «П» и других смешиваются серым по белому, создавая каждую деталь моей фигуры.

Это совсем не похоже на обычный портрет. Рисовать буквами непросто, это лишает изображение реализма, но всё же это самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видела. Самое прекрасное, что мне когда-либо дарили.

Я сажусь на диван и рассматриваю его снова и снова, со слезами на глазах и широкой улыбкой, которая и не думает исчезать.

Он ведь говорил мне. Говорил, что хотел бы сделать мой портрет, состоящий из слов.

Я прищуриваюсь и вглядываюсь в буквы. Может быть, они складываются в слова? Зная Ареса, это были бы «сиськи», «задница» или «трахнемся». Но нет, слов нет. По крайней мере, на лице буквы расставлены в случайном порядке и не образуют никакого смысла. Но когда взгляд спускается к шее и плечам, я замечаю их. На груди.

Там, где должно быть сердце.

Буквы образуют отчетливое слово: Hell*. У кончика последней «L» стоит звездочка.

Ладно, теперь мне правда любопытно. К чему ведет эта звездочка?

Верчу лист, пытаясь найти скрытое послание, но там ничего нет. Фрустрация берет верх. Что это за дурацкие игры?

Снова беру конверт и яростно трясу его, перевернув вверх дном. На диван выпадает белая бумажка, гораздо меньше той, на которой мой портрет. Бинго.

*Библиотека Йеля, отдел словарей. Concise Oxford English Dictionary: Main edition, 2011. Это что, охота за сокровищами? Чтобы я пошла и прочитала в словаре значение слова «Ад»?

Я засовываю бумажку в карман худи и беру с собой только телефон, картхолдер и ключи от комнаты. Лечу по коридорам Йеля — впервые за последние дни я искренне спокойна и чему-то рада.

В здании привычная суета: те, кто закончил ужинать, выходят в сад насладиться весной или просто прогуляться.

Игнорируя шепотки и настойчивые взгляды, я направляюсь в библиотеку, которая в этот час почти пуста. Лишь несколько столов заняты студентами; я иду на цыпочках, чтобы никого не беспокоить, и спешу к стеллажу со словарями всех языков мира.

Беру английский словарь, на который указал Арес, и начинаю искать букву «H». Сажусь на пол, прислонившись спиной к стеллажу, и смотрю, что он натворил. Листаю страницы, пока не натыкаюсь на слово «hell». Вот только там, где должно быть его определение, поверх наклеен другой листок.

Я отклеиваю его, стараясь не повредить бумагу, и читаю.

Hell /hεl/ Существительное: Ад. Место, которое, согласно различным религиям, считается духовным пристанищем зла и страданий. Часто описывается как место вечного огня, находящееся под землей, где грешники несут наказание после смерти.

Междометие: черт возьми! Используется в английском языке для усиления экспрессии или выражения гнева или удивления. «Oh, hell — where will this all end?» Существительное: Хелл (Язык Ареса*). Опознавательное прозвище девушки-интроверта; окружающим может казаться, что она мало говорит, хотя на самом деле она просто умеет тщательно выбирать слова, которые не следует произносить. С виду хрупкая, но обладающая внутренней силой, о которой сама даже не подозревает. Очаровательная писательница с заниженной самооценкой, полная бездарность в математике и умелая «водная рыбка». Альтруистка, чересчур добрая и милая. Не подозревает о существовании расчесок и вечно ходит с кругами под глазами; бродит по Йелю в помятой одежде, низко опустив голову, чтобы ни с кем не встречаться взглядом. Красное пятнышко цвета, которое сияет ярче всех остальных. Единственное, что мои глаза заставляют себя видеть отчетливее.

*Язык, на котором говорит народ Ареса, известный в штате Коннектикут благодаря своей неземной красоте, харизме, обаянию и крайне удовлетворительной репродуктивной системе. Хелл: девушка, которую __________ Фраза обрывается. Переворачиваю листок, но там больше ничего нет.

Не хватает глагольного сказуемого, то есть действия, совершаемого подразумеваемым подлежащим, которым должен быть Арес. Нетрудно догадаться, как можно продолжить фразу, но эта догадка настолько безумна, что мой мозг мгновенно её отбрасывает.

Я перечитываю текст раз пять, и с каждым разом слова кажутся всё прекраснее.

Как он умудрился всё это подготовить? Сделал это перед отъездом в Мексику? Или вернулся в Йель так, что я и не заметила?

Достаю телефон и фотографирую записки и словарь. Когда экран гаснет, я вижу свое улыбающееся отражение. Я даже не понимаю, что за эмоции испытываю: их так много, они сменяют друг друга, заставляя внутренности сжиматься, а сердце — биться чаще.

Закрываю словарь, встаю и ставлю его на место. Прячу листочки в карман худи и оборачиваюсь, готовая бежать в кафетерий, поесть, а потом позвонить Аресу.

В конце стеллажа стоит человек, прислонившись к полкам и скрестив руки на груди. Лиам.

У него натянутая улыбка — типичная улыбка, которую выдаю я сама, когда мне неловко и я боюсь помешать. Машу ему рукой в знак приветствия, и он отвечает тем же. А затем подходит ко мне.

— Привет, — шепчет он.

— Привет.

Указательным пальцем он постукивает по корешку словаря португальского языка. — Понравился сюрприз?

Я смотрю на него в замешательстве.

— Арес попросил меня прийти сюда, «взломать» словарь и оставить рисунок у твоей двери, — объясняет он, бросая взгляд за спину. — Вообще-то библиотекарша застукала меня в первый раз и выставила вон. Пришлось просить первого попавшегося студента.

Я сдерживаю смешок. — Спасибо за труды, Лиам.

Он кивает и принимается теребить браслеты на запястье.

— Я тут подумал… мы ведь оба сейчас одни, да? Могли бы проводить время вместе. Обедать, например. Или завтракать. Или ужинать. Или всё сразу. Или вообще ничего, если тебе вдруг не хочется.

Мы с ним похожи. И я этому не удивляюсь. Всегда подозревала. Сильно прикусываю губу. Его предложение вызывает во мне волну спокойствия и умиротворения.

— С удовольствием, Лиам, конечно.

Глава 39

ЗАЧЕМ СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ, КОГДА МОЖНО ОТОМСТИТЬ?

Род Титанов, порожденный шестью сыновьями Урана и Геи, ассоциировался с силами природы и вселенной. Титаны обладали их властью: огнем, ветрами и морями, памятью и способностью предсказывать будущее, светом и теплом.

Арес

— Хочу, чтобы он сдох! — визжит мать, хватая стеклянную вазу и швыряя её в стену.

Предмет разлетается на тысячи мелких осколков, устраивая на полу лазурный водопад.

— Она стоила пятьдесят тысяч долларов, — бесстрастно роняет Рея.

Отец, стоя в паре метров, бледнеет. — Я буду рад возместить ущерб.

Тейя, кажется, его даже не слышит. — Этот старый хрен и его сука-жена! Хочу видеть, как они подыхают! Они ранили моего сына! — продолжает она орать так сильно, что голос срывается.

Она срывает со стены картину — первую попавшуюся — и с размаху бьет её об угол, разламывая пополам. Бросает обломки на пол, тяжело дыша; растрепанные пряди волос лезут ей в лицо.

— А вот это стоило миллион. Редкий экземпляр.

Гиперион округляет глаза. — Я буду рад купить тебе реплику. Чуть подешевле.

— Я их прирежу! — повторяет Тейя, кидаясь к двери с кошачьей грацией.

Гиперион тут же оказывается сзади и хватает её за талию. Отрывает от земли и плюхает на диван рядом с Реей. Та сидит как ни в чем не бывало: нога на ногу, строгий костюм в тонкую полоску.

У матери лицо пунцовое от ярости, а руки дрожат так сильно, что мне аж жалко её становится.

— Хочу вскрыть его и вытащить каждый орган…

Гиперион кладет ладонь ей на плечо, заставляя замолкнуть. — Любимая, хватит.

— Он довел нашего сына до инвалидного кресла! — выкрикивает она.

Рея, сидящая рядом, деликатно затыкает ухо пальцем. — Твои истошные угрозы ничем не помогут. Попробуешь причинить вред Урану — он прикончит тебя первой. Успокойся и давай думать рационально.

— Рея, мы вроде как становимся подругами, но имей в виду: если мне вожжа под хвост попадет, я тебе лицо вскрою.

Гиперион вздрагивает и спешно качает головой, как бы давая тете понять, что Тейя просто несет чепуху не подумав.

Рея тянется к стеклянному столику и берет свой «Мартини». Осушает его залпом и подцепляет зубочистку, чтобы съесть зеленую оливку.

— Очень прошу, попробуй, Тейя. Я сверну тебе шею даже на этих пятнадцатисантиметровых шпильках, что сейчас на мне.

В подтверждение своих слов она покачивает ногой, привлекая внимание к блестящей белой шпильке.

— Еще я хочу грохнуть того эмо-мальчика с дебильным именем, — снова начинает мать, нарушая тишину. — Как его там? Танатос? Вот его. Еще я хочу…

— В любом случае, Зевс останется здесь еще на какое-то время, — прерывает её Рея, меняя тему. — Мне кажется, он не готов возвращаться в Йель. Ни психологически, ни физически. Пусть сидит на Олимпе сколько влезет.

— Он сам решит, как ему лучше, — защищает его Гиперион. — Если он останется здесь, то и мы…

Рея машет рукой в воздухе. — Да-да, вы тоже можете остаться.

Мать что-то добавляет, но я уже перестал их слушать. Сидя в кресле подальше от всех, я в раздумьях кусаю нижнюю губу.

Мы прилетели в Грецию несколько дней назад, потому что Рея хотела видеть нас здесь. И, несмотря на то что мы обыскали каждый угол в кабинете Кроноса, мы не нашли ни крупицы информации об Уране или о моем близнеце.

Ничего. От такого психа ожидаешь потайных ящиков или сейфа, запрятанного за картиной. Но нет.

Этот старый хрыч не оставил зацепок.

Я бросаю взгляд на стеклянную дверь, ведущую на террасу. В этот момент мимо проходит внушительная фигура с опущенной головой.

Я вскакиваю и спешу выйти, чтобы догнать его.

Тимос прислонился к парапету балкона: руки на груди, вид такой, будто он не улыбнется, даже если ему углы рта за уши натянут.

Я познакомился с ним недавно, мне его представили как парня Афродиты. Судя по всему, прошлым летом он был её телохранителем.

— Посмотрите-ка, кто тут у нас. Капитан Крюк.

Я изображаю на лице веселое предвкушение и подхожу к нему. Сам не знаю зачем. Наверное, надеюсь, что ему по чистой случайности известно то, что мы ищем.

— Привет, Кен.

Он медленно-медленно поворачивает голову, и его карие глаза изучают меня так, словно я — загадка, которую надо разгадать. — Что, прости?

Я чувствую прилив ностальгии, горький привкус на кончике языка.

— Видишь ли… я дал ей прозвище Барби. А раз ты её парень, то автоматически становишься Кеном.

Вместо того чтобы разозлиться, он каменеет еще сильнее и снова уставляется прямо перед собой. — А.

Прежде чем он успевает что-то добавить, Тимос поворачивается ко мне спиной и шагает в противоположную сторону. Я дважды окликаю его, сбитый с толку таким уходом.

Он останавливается перед последней застекленной дверью — той, что в левом углу. — Выходите. Живо.

Затем отступает в сторону. Первым из укрытия вылезает Гермес в розовой панаме и солнечных очках со стеклами-звездами. Вторым — Аполлон, его дикие волосы собраны в хвостик.

Когда я думаю, что это всё, Тимос вздыхает.

— Хайдес, я знаю, что ты тоже там.

Виновник торжества появляется спустя пару секунд.

Все трое, повесив нос, плетутся к столику справа от меня.

Тимос снова встает слева, привалившись к парапету.

— Можно узнать, на хрена тебе эта панама и очки? — спрашиваю я Гермеса.

Он жмет плечами. — Для конспирации.

Хайдес делает раздраженный жест рукой. Знак: «Типичный Герм, забей».

У меня нет времени на эту херню, поэтому я обращаюсь к Тимосу и продолжаю прерванный разговор без всяких обиняков. — Ты что-нибудь зна…

— Нет.

— Ты мне даже закончить не дал.

— Я знаю, что ты хочешь спросить.

— Ну так дай я спрошу. Ты знаешь что-нибудь о моем близнеце? Или вообще о моих предках?

— Нет.

— Ты говорил, что хочешь помочь, — напоминаю я, начиная закипать. — И в чем сейчас заключается твоя помощь?

Он слегка поворачивается, и я жалею, что задал этот вопрос. — Ты понятия не имеешь, сколько я помогал вашей семейке психов за последний год. И даже не представляешь, сколько я вкалываю сейчас, чтобы помочь тебе с твоими тупыми испытаниями!

— Откуда мне об этом знать, если ты не объясняешь? — парирую я.

— Подумай лучше о том, как прийти в себя, — отрезает он, фыркнув. — Ты выжат как лимон и на ногах едва держишься. В таком виде ты мне бесполезен.

— Я больше двух суток не спал из-за этого циркового представления…

Он меня перебивает. — Мне однажды в шею выстрелили, и я выжил. Так что глазеть на колесо обозрения — не такая уж великая нагрузка, как по мне.

Я вскидываю руки. — Ну извини, что я сделан из плоти и крови, а ты — из железобетона. Тоже мне, нашелся тут выпендрежник.

Его огромная ладонь ложится мне на плечо, едва не сбивая с ног. — Мелкий, расслабься.

— Завязывай. Напомню, что я и так на ногах хреново держусь.

— Да ты укуренный в хлам. Ты сейчас даже пулю в заднице не почувствуешь, — парирует он.

Правда. Я был так на взводе, что попросил Поси скрутить мне косяк. Не думал, что это будет настолько заметно.

— М-да, слушать ваши разговоры — тот еще опыт… — вполголоса комментирует Аполлон.

Хайдес кивает, поддерживая его. — Еще пара минут, и у моих нейронов случится массовое самоубийство.

Теперь, когда я смотрю на него, в голову приходит другой важный вопрос. — Где Коэн?

Хайдес мгновенно мрачнеет. Его шрам слегка искажается вслед за кривой гримасой рта.

— Спит у меня в комнате. Я дал ей травяной чай, немного еды и таблетку от головы. Она так рыдала, что… — он замолкает, явно потрясенный.

Этих двоих науке стоило бы изучить отдельно. Такое чувство, что когда одному больно, вторая чувствует это с той же силой. Я смотрю на Хайдеса и вижу парня, который будто сам носит траур. Хотя на самом деле брата потеряла Коэн. Они настолько связаны, что мне интересно — они и желание посрать тоже синхронизировали?

— Короче, — Тимос откашливается. — Я провожу свое расследование. Как только что-то узнаю, сообщу вам.

— Что за расследование? Почему это ты должен найти информацию, а не мы? — спрашивает Аполлон.

Тимос и бровью не ведет. — Это мое личное дело, которое тебя не касается.

— Это моя семья, так что очень даже касается.

Я выгибаю бровь. — Та самая семья, которую ты притворялся, что хочешь вздёрнуть?

Греческий Кен вздыхает. — Ну и дурдом, — бормочет он.

Я хлопаю в ладоши, привлекая общее внимание. — Так, какие планы? Возвращаемся в Йель?

Мы в отъезде всего несколько дней, но я уже ни о чем не могу думать, кроме как о встрече с Хелл. Хочу увидеть её и убедиться, что она в порядке. Хочу вернуться к жизни в колледже. К этому огрызку притворной нормальности, который помогает мне держаться между очередными испытаниями.

— Хейвен лучше лететь первым же рейсом, и мне с ней. Она организует похороны Ньюта. Прощание должно быть во вторник, так что постарайтесь быть в Штатах до этого дня.

— Мы с Афиной как раз смотрели рейсы. Начали бронировать билеты. Есть один, который приземляется в понедельник, и еще один рано утром во вторник, — объясняет Аполлон, распуская волосы и снова собирая их в хвост.

— Мне тот, что прилетает раньше, — бросаю я, не в силах сдержаться.

Да и с какой стати я должен сдерживаться? Похрен, что они там подумают.

Все молчат. Хайдес бросает на меня понимающий взгляд, а я показываю ему средний палец.

— У меня есть квартира рядом с Йелем, — сообщает Тимос. — Вернусь туда, я там живу с сентября. Будем иногда видеться, чтобы я вводил вас в курс де…

— Есть кто? — раздается мужской голос из дома.

Зевс.

Я срываюсь первым, за мной Кен и остальные. Зевс в своей инвалидной коляске замер возле дивана. Родителей и Реи уже нет. Выражение лица брата не предвещает ничего хорошего.

Он кажется… неестественно спокойным. Такое притворное умиротворение, которому достаточно крошечной искры, чтобы превратиться в чистое безумие.

— Эй, — приветствую я его. — Всё норм? Где Гера?

Она, вместе с Гиперионом и Тейей, присматривает за ним и помогает. Еще есть медбрат, который нам ассистирует, — он стоит прямо за его спиной, у подножия лестницы. Должно быть, помог ему спуститься.

Зевс выдавливает улыбку и указывает на диван. — Я могу пересесть туда.

мы с Тимосом переглядываемся. — Да, давай мы тебя поднимем и поможем, — говорю я.

— Нет, — отрезает он сухим тоном. — Я сам могу. Кажется, я что-то чувствую в ногах. По-моему, чувствительность уже возвращается. Смотрите.

Я иду к нему с замиранием сердца. Я ни на грош не верю, что его ногам становится лучше. Врачи ясно всё сказали. Нужна физиотерапия, и не факт, что даже она поможет.

— Зевс, нет, пожалуйста.

— Дай мне попробовать! — гремит он, и я каменею на месте. — Не подходи! Оставьте меня! У меня получится!

Его руки сжимают подлокотники коляски. Он вкладывает всю силу плеч, чтобы приподняться, костяшки пальцев белеют. Зевс издает мучительный стон. Его корпус наклоняется вперед — в этот момент ноги должны бы отозваться и помочь ему встать. Но ничего не происходит.

— Ну же… — шипит он сквозь зубы. — Я смогу. Смелее. Я смогу…

Брат падает вперед. Медбрат бросается к нему, но я оказываюсь первым, остальные расступаются. Они наблюдают за сценой с ужасом.

— Зевс! — зову я его.

Он смягчил удар, выставив руки, и теперь лежит на полу, на боку. Лицо опущено вниз, скрыто — возможно, от стыда. — Уходи.

Я пытаюсь подхватить его под мышки, чтобы поднять. — Подожди, я верну тебя в кресло.

— Нет! Нет! Нет! — орет он, вскидывая голову. Глаза блестят, но ни единой слезинки. — Мне не нужна твоя помощь! Мне ничья помощь не нужна. Это я помогаю вам. Это я всегда заботился о вас, обо всех. Я поднимал Лиззи на руки, чтобы она лазала по деревьям. Я вытаскивал Кайли из воды, когда он заплывал слишком глубоко. Я был вторым мужчиной в доме после отца. Я всегда вас защищал. Не вы должны это делать! Не вы… Вы не… Я… — слова путаются, пока он не замолкает, не в силах выдавить больше ни звука.

Его губа дрожит, слезы вот-вот брызнут из глаз.

— Не хочу, чтобы вы меня жалели, — добавляет он тихо. — Мне не нужна жалость.

У меня сердце разрывается. Если бы я не знал, что будет только хуже, я бы сам разревелся, но ему не нужно видеть наши слезы. Ему нужно чувствовать себя по-прежнему — таким же, как мы.

Это его способ проявлять любовь. Для него любить — значит оборонять, защищать. Для него любовь — это быть нашим щитом и не давать ничему даже коснуться нас.

Зевс отползает назад, пока не прислоняется затылком к сиденью дивана. Его кадык дергается, взгляд прикован к полку. — Я и с ним всё испортил. Оттолкнул его.

— О чем он? — шепчет Аполлон за моей спиной.

Я, кажется, догадываюсь, но не произношу ничьего имени вслух.

— Я не смогу любить его, если не буду уверен, что он хотел меня всегда, а не из-за этого несчастного случая. Я не смогу любить его, если не смогу его защитить. Я не могу взвалить на себя любовь другого человека, которого не способен оборонить. Я даже не знаю, как защитить вас. Не выношу этого. Не выношу чувствовать себя таким… таким…

Лиам. Не знаю, что там произошло в Мексике, в той больнице, но теперь я могу это представить.

Когда я встречаюсь взглядом с голубыми глазами Гермеса, я сразу понимаю: вот он-то знает всё. Чертов сплетник.

Нет таких слов, которыми можно было бы утешить Зевса. А если бы и были, я бы их не нашел. Со словами у меня не очень.

Хотелось бы, чтобы здесь была Хелл. Вот она бы знала, что сказать.

Раз уж все молчат, а слова — слишком опасное оружие, чтобы я рискнул ими воспользоваться, я выбираю единственный оставшийся вариант. Действие.

Он хочет чувствовать себя таким же, как мы.

Медленно и обдуманно я опускаюсь на пол и сажусь рядом с ним. Копирую его позу, откинув голову на диван. Зевс не прогоняет меня. Он вздыхает, и в этом выдохе я отчетливо слышу дрожь.

— Ты остаешься и всегда будешь оставаться вторым мужчиной в доме, — шепчу я тихо, чтобы слышал только он.

Глава 40

СКОБКИ

Если Арес ассоциируется с самыми яростными чувствами, такими как гнев и ненависть, ведущие к войне, то к нему же обращались и за силой, чтобы победить их и не дать их власти поглотить себя.

Хелл

Десять вечера, а я сижу под деревом в кампусе в разгар всемирного потопа. Точнее, за пределами защищенной зоны, которую создает густая крона дерева, льет как из ведра. До меня же долетают редкие нежные капли, выстукивая дробь по накинутому капюшону худи.

Для моего пребывания здесь есть две причины. Первая — когда я выходила, дождя еще не было, и я каким-то образом оказалась заблокирована под этим чертовым деревом.

Вторая — я больше не могла находиться в комнате одна.

Вдалеке какая-то фигура с зонтом в руках бежит к дверям входа и скрывается внутри.

Я возвращаюсь к учебнику математики. За последний час мне удалось самостоятельно прочитать и понять целых пять страниц.

Покусывая колпачок черной ручки, я вздыхаю, пытаясь сосредоточиться на цифрах.

Знакомый рингтон заставляет меня вздрогнуть. Я на ощупь достаю телефон из рюкзака и проверяю, кто звонит.

Арес.

Сердце пропускает удар. Пальцы внезапно перестают слушаться и каменеют.

Я не видела его со времен Мексики, а вчера вечером он устроил мне ту охоту за сокровищами в библиотеке, чтобы привести к английскому словарю. Хелл: девушка, которую __________.

Звонок внезапно обрывается, и у меня вырывается ругательство. Пока я решаю, перезванивать ли ему, приходит сообщение.

«Что ты творишь? Даешь гудкам идти и не отвечаешь? Я тебя вижу».

Я вскидываю голову и озираюсь по сторонам в поисках Ареса.

В саду темно, а падающий дождь делает контуры предметов слишком размытыми. Насколько я знаю, он может прятаться в любой тени.

Арес перезванивает, не дожидаясь моего ответа.

— Привет, — говорю я, поднося трубку к уху.

— Эй, Гений, — шепчет он тихим голосом. По позвоночнику пробегает длинная дрожь. Это нехорошо. Совсем нехорошо.

— Значит, ты вернулся в Йель.

— Вчера поздно ночью. Разве ты не заметила сегодня утром по следу из слюней, который оставили девчонки, когда видели меня в коридорах?

Я закатываю глаза. — Нет, но вчера ночью мне показалось, что я слышала шум циркового фургона, остановившегося у ворот. Тебя там высадили, клоун?

Он передразнивает меня, как ребенок. — Можно узнать, что ты делаешь здесь, под деревом, в самый разгар всемирного потопа?

Честным и прямым ответом было бы «потому что мне одиноко», но я не люблю признаваться людям, что иногда страдаю от одиночества. Не хочу, чтобы они поняли: моё одиночество — это не просто желание побыть одной, а самая настоящая нехватка кого-то, с кем можно поговорить. Мне не нужна их жалость.

— А ты что здесь делаешь? — возвращаю я вопрос.

— Я здесь, потому что здесь ты, — естественно отвечает он.

Я округляю глаза, застигнутая врасплох. Я не знаю, где он находится, и боюсь, что он может видеть мою реакцию, несмотря на его частичную слепоту.

— В итоге ты промокнешь совсем не так, как хотелось бы. Почему бы тебе не зайти внутрь и не позволить мне заставить тебя промокнуть куда интереснее?

Я подавляю смешок.

Свободной рукой я верчу ручку, надеясь, что это поможет мне успокоиться.

— Почему ты так крутишь ручку? Нервничаешь?

— Да. — Врать ему нет смысла.

— И почему же ты нервничаешь?

— Потому что я знаю, что ты где-то там прячешься и наблюдаешь за мной.

— «Наблюдаешь» — громко сказано. Я примерно вижу, что ты делаешь, но напомню, что я теперь Циклоп. Мое зрение весьма ограничено. Ну да ладно, это огромное худи всё равно скрывает твою грудь.

Мои губы растягиваются в широкой улыбке, я сдерживаю смех.

— Спорим, ты сейчас улыбаешься, — тихо бормочет он.

Это точно не первый раз, когда мы с Аресом разговариваем, тем более в спокойном тоне. Но слышать его низкий голос у самого уха под шум дождя — это новое чувство. Оно вцепляется мне в желудок и заставляет испытывать вещи, которые я предпочла бы просто подавить.

Отпусти себя, Хелл.

Я прислоняюсь затылком к коре дерева. — Я прочитала твоё новое определение «Ада» в словаре.

На другом конце повисает тишина. Затем слышится слабый вздох. — Да? И как?

— Там не хватало одной части.

— Да, у меня не было времени её закончить, — подтрунивает он надо мной.

— «Девушка, которую…»? — Я прижимаю ладонь ко рту, широко распахнув глаза. Я хотела только подумать об этом, а не спрашивать вслух, как продолжается фраза.

Арес медлит. — Хочешь знать, как она заканчивается?

Мне нужно подтверждение, это другое. — Да.

— Я не скажу тебе это во время дурацкого телефонного звонка. Сделаем это лично, с глазу на глаз, — уверенно говорит он. — Если, конечно, у меня хватит смелости. Сейчас я так говорю только потому, что чувствую себя очень сексуальным и харизматичным, раз ты меня не видишь и я могу шептать тебе всякое на ушко.

Я снова улыбаюсь. — Тогда скажи, где ты, я приду, и мы поговорим.

— Найди меня.

Я с силой прикусываю щеку изнутри и вслепую прячу ручку в рюкзак. — И как же мне тебя найти?

Я напрягаю зрение, озираясь по сторонам. Мне кажется, я кого-то вижу, но это может быть просто проходящий мимо студент.

— Давай поиграем в прятки, Хелл, — предлагает он, и в его голосе вспыхивает азарт. — Даю тебе десять минут. Если найдешь — получишь всё, что захочешь. Но если не найдешь, то я получу всё, чего хочу я.

Мне это нравится. И одновременно не нравится. Потому что я уверена, что выиграю, но если выиграю — боюсь попросить то, чего хочу на самом деле. Стоило бы проиграть нарочно, чтобы было проще.

— Дай угадаю: ты хочешь поцелуй, — пытаюсь я разрядить обстановку.

Он несколько раз цокает языком. — Я хочу свидание, Хелл.

Ладно, я ожидала чего угодно, но только не этого.

— Свидание.

— Хочу пригласить тебя на свидание, да. Перестань задавать серьезные вопросы, а то я могу ляпнуть что-нибудь непотребное, что испортит момент.

— Ладно, прекращаю.

— Премного благодарен.

Несколько мгновений мы молчим. Я закрываю учебник математики и застегиваю молнию на рюкзаке.

— Хелл?

— Да?

— В любом случае, не гарантирую, что если ты меня найдешь, я удержусь от поцелуя.

Чувствую, как лицо заливает краской. Я закидываю рюкзак на плечо и вскакиваю на ноги, всё еще под защитой кроны. Дождь льет не переставая, и я понятия не имею, как мне его искать. Раз он меня видит, значит, он где-то неподалеку. И уж точно не под дождем. Здесь вокруг не так много мест, где можно укрыться.

Он настолько придурок, что остался под ливнем и вымок до нитки? Ответ: «да». Это же Арес. Другого от него ждать не приходится.

— Дай хоть какую-то зацепку.

— Никаких зацепок. Разве мало того, что я вишу на линии, пока ты меня ищешь? Если я буду говорить, ты рано или поздно услышишь мой голос и снаружи.

— Шум дождя его заглушит, — напоминаю я.

— Жаль. — В его голосе нет ни капли сожаления.

Фыркаю и решаюсь сдвинуться с места. Сначала проверяю деревья поблизости, используя их как естественное укрытие. Стоит только перебежать от одного ствола к другому, как одежда промокает за считаные секунды. Будто стоишь под душем.

Ареса в саду нет, это точно.

— Холодно, холодно, ледяная вода, кубики льда, Хейз, — напевает он в трубку. — Уходи от деревьев. Меня там нет.

— Да неужели, я уже и сама это поняла, — бурчу я.

Срываюсь с места, бегу под ливнем с прижатым к уху телефоном и бьющимся о спину рюкзаком. Останавливаюсь у портика, находя секундное спасение под мраморным козырьком.

Прищуриваюсь и осматриваюсь. Я стою прямо напротив того места, где сидела пять минут назад. Отсюда Арес бы меня видел, но и я бы его заметила.

Поворачиваю голову направо: портик изгибается. Идеальное место для засады, но там нет крыши. Всё равно иду туда, потому что Арес непредсказуем.

Ставлю рюкзак на пол и подхожу на цыпочках, чтобы резиновая подошва не скрипела по мокрому полу, но когда выглядываю — там пусто. Вижу только девушку в паре метров от себя, которая ныряет в боковой вход общежития и исчезает.

— Теплее, — шепчет Арес в трубку. Одновременно с этим мне кажется, что я слышу его голос у себя за спиной.

Я не успеваю обернуться. Две руки вцепляются в мои бедра, и меня тянет назад. Спина врезается в твердый торс, руки Ареса обвивают мою талию, крепко прижимая к нему. Чувствую, как он склоняется ко мне и зарывается лицом в изгиб шеи. Его губы едва касаются мочки уха и замирают. Его горячее дыхание обжигает кожу, заставляя меня содрогнуться.

— Ты меня нашла, Гений, — шепчет он.

С трудом сглатываю и опускаю руку, отчаянно пытаясь запихнуть телефон в карман джинсов. После пяти патетических и неловких попыток рука Ареса ложится поверх моей.

— Можно я?

Я позволяю ему, и Арес слегка отстраняется, чтобы убрать телефон в мой задний карман. Его рука остается снаружи, чтобы не задеть ягодицу, но он на пару секунд дольше необходимого медлит у ткани брюк. Убирает её только для того, чтобы снова прижать меня к себе. Моё сердце, кажется, официально перестало биться.

— Ты сам поддался, — замечаю я.

— Верно.

— Почему?

Он отвечает не сразу. С опозданием замечаю, что он медленно пятится, увлекая меня за собой в противоположный угол. Очевидно, в ту самую слепую зону, где он прятался и которую я совсем не заметила.

— Потому что проигрыш был единственным способом прикоснуться к тебе и притянуть к себе вот так.

Слава богу, что он не видит моего лица.

— Я думала, Арес Лайвли куда увереннее в себе и может позволить себе такие шаги без всяких уловок.

— Когда дело касается тебя, я чувствую себя тупым пацаном, который не умеет подкатывать к девчонкам, Хелл, — признается он с негромким смешком.

— Так ты и есть тупой пацан, который не умеет подкатывать к женскому полу.

Он что-то ворчит, а затем меняет нас местами, так что теперь я оказываюсь прижатой к стене. Его руки остаются на моей талии, но теперь я вижу его лицо.

В отличие от меня, на нем простая белая футболка с коротким рукавом. Кое-где она промокла пятнами, черные отросшие волосы влажные. Снаружи пряди совсем мокрые и беспорядочно падают на лоб. Бледная кожа блестит от дождя, а здоровый глаз, не закрытый повязкой, замер на моем лице.

Когда он склоняется ко мне ниже, капля воды падает с кончика пряди прямо мне на лоб. Я вздрагиваю, а он выдает слабую усмешку и нежным движением большого пальца смахивает каплю.

Но он не останавливается. Проводит им вниз по моему носу и переходит к губам. Едва касается их медленными движениями, не разрывая зрительного контакта.

— Я проиграл специально, потому что мне любопытно, чего ты желаешь, — бормочет он. — Я до смерти хотел услышать, что ты загадаешь в качестве приза, Хелл. Прошу, скажи, что ты хочешь меня.

Мой разум отвечает мгновенно, не раздумывая. Поцелуй. Зажмуриваюсь, будто пытаясь прогнать эту мысль. Но другая врывается еще настойчивее. Его губы на моих. Его язык в моем рту. И его руки под моим худи.

— Хватит, — шиплю я.

— Всё в порядке? — спрашивает он, удивленно склонив голову набок.

Только мы двое в пустынном дворе, под аккомпанемент дождя, который барабанит вокруг, запирая нас в ловушке. Только его парфюм, смешивающийся с запахом мокрой травы. Тепло его тела, прижатого к моему. И интенсивность его взгляда, который пригвождает меня к месту так сильно, что даже мысль о движении кажется невыполнимой. А еще эта его лукавая и самоуверенная ухмылочка, которая никак не желает исчезать.

— Я хочу…

— Почему ты заикаешься? — прерывает он. — Тебе неприятно, что я так близко? Я могу отойти. Тебе стоит только сказать.

Он не ждет ответа. Начинает отстраняться, и по его широкой улыбке я понимаю, что успела схватить его за руку, чтобы вернуть обратно. На этот раз его улыбка не провокационная, как обычно. Она полна облегчения и счастья.

Удивительно, как Арес может в мгновение ока превратиться из бесстыжего соблазнителя в ребенка, который готов на всё, лишь бы почувствовать себя принятым и нужным.

— Я хочу свидание, — говорю я твердо, заставляя себя сохранять уверенный тон.

Его брови взлетают вверх. — Серьезно?

Я киваю. Открываю рот, но тут же закрываю. Не знаю, как далеко я могу зайти. Он понимает это мгновенно и придвигается ближе, касаясь кончиком своего носа моего. И если мой нос — слегка «картошкой» и приплюснутый, то его — изящный и точеный.

— Хочешь чего-то еще, Хелл?

Его дыхание сталкивается с моим.

— Я…

— Знаю, что ты хочешь попросить о чем-то другом, — его голос звучит как едва слышный гортанный шепот, напоенный желанием.

Он знает, чего я хочу, и знает, что он хочет того же самого. Но он хочет, чтобы это произнесла я.

— Я думала, в этой игре можно выиграть только что-то одно. Свидание считается за один пункт, разве нет?

Он качает головой, и при этом движении наши носы трутся друг о друга.

— Ты можешь получить всё, что пожелаешь. Можешь просить сколько угодно. Вещь, две, три, десять, четыреста, тысячу вещей, Хелл. До тебя еще не дошло, в твою голову? Я бы отдал тебе всё, что ты захочешь. Я бы отдал это тебе, даже когда был убежден, что ты настучала на меня Танатосу. Ты не вдупляешь? Я жалкий придурок, который ловит каждое твоё слово с того самого мига, как тебя увидел.

Я могла бы растаять прямо здесь, превратиться в жидкость и смешаться с дождем. У меня дрожат ноги. — Значит, Танатос сказал тебе правду?

— Не совсем, — признается он. — Дело не в нем. Я сам решил тебе поверить.

Это выбивает почву у меня из-под ног. — Почему?

— Хочу тебе доверять.

Его слова эхом отдаются между нашими телами, они как ложка меда.

Арес убирает непослушную прядь с моего лба. — Так чего еще ты хочешь, Хелл?

Я не помню, когда в последний раз кому-то доверяла после того, как меня бросили ради лучшей подруги. Я не помню, каково это — открыться кому-то, отдать свое сердце в чужие руки и посмотреть, что из этого выйдет.

Я не помню, каково это — не бояться привязываться к людям. Если держать всех на безопасном расстоянии, в итоге тебя никто не сможет оставить одну. Но что, если на этот раз я попробую снова? И почему я хочу, чтобы моей попыткой стал именно Арес?

Как бы я ни боялась подходить к нему так близко, я больше не могу сдерживаться.

— Я хочу поцелуй.

Я его огорошила, и он тут же пытается это скрыть. Откашливается, изображая приступ кашля, и выпрямляется. — Значит…

— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, — уточняю я. — Еще не пришло время того момента, которого ты так ждешь, когда я сама тебя поцелую.

— Эта игра изматывает, — ноет он, но уголки его губ ползут вверх.

Ему это нравится. В глубине души мне тоже.

Я склоняю голову так, чтобы мое лицо было полностью ему доступно. Смотрю на него с вызовом, чтобы надавить на него, чтобы поставить его в такое же неловкое положение, в которое он ставил меня последние несколько минут.

Арес облизывает губы и переводит взгляд на мои.

На полпути он замирает. Хмурится и трясет головой. — Нет, погоди. Я хочу поцеловать тебя под дождем. Это романтичнее, как в кино, ну ты понимаешь.

Я стою неподвижно, не зная, смеяться мне или спросить, серьезно ли он это. — Ты шутишь?

— Нет, мне это Гермес и Лиам присоветовали перед тем, как я пошел тебя искать, — объясняет он. — Твердили, что я должен поцеловать тебя под дождем, потому что это сексуальнее. Но, вообще-то, если планировать всю сцену заранее, она теряет часть своего шарма.

Он поднимает указательный палец. — Погоди, пойду протестирую, насколько это реально.

Он оставляет меня под защитой козырька, а сам выходит под ливень, задирая лицо вверх. И тут же яростно трясет головой. — Не, не выйдет. Это не романтично, это дебилизм.

Это вызывает у меня искренний смех. Я опускаю голову, прижав руку ко лбу. — Ты просто иди…

Холодное прикосновение обхватывает мое лицо и заставляет его подняться. Губы Ареса врезаются в мои, прерывая меня поцелуем.

С того первого раза, когда мы поцеловались в Мексике, я прокручивала эту сцену в голове. И моё воспоминание не стоит и ломаного гроша по сравнению с тем, как всё на самом деле. Я плохо помнила, насколько у него мягкие губы. Плохо помнила, как медленно он умеет двигаться, чтобы раздразнить меня и довести до исступления. Я забыла, как он сжимает мой затылок и наклоняет мою голову, поворачивая её в сторону, чтобы углубить поцелуй.

Как только я приоткрываю губы и его язык врывается в мой рот, я обхватываю его шею руками и прижимаю к себе еще крепче. Арес ведет ладонями вниз по моей спине и останавливается чуть выше моих ягодиц.

Я чувствую его мимолетное колебание, но когда я целую его с еще большим пылом, он решается засунуть ладони в оба задних кармана моих джинсов. Я играю с его языком и отстраняюсь, чтобы прикусить его нижнюю губу.

Арес громко стонет. Несмотря на шум проливного дождя, его стон наполняет мои уши и возбуждает меня так, как ни одному парню никогда не удавалось. Одним только стоном.

Слегка надавив на мою поясницу, он побуждает меня запрыгнуть к нему на руки. Одновременно с этим он рывком приподнимает меня, и я обхватываю его бедра, переплетая лодыжки. Одной рукой он поддерживает меня за зад, а другой пригибает мой затылок, чтобы снова столкнуть наши губы. На этот раз стону я — безжалостно и без стыда.

Арес прижимает меня к парапету, но я не чувствую боли, потому что он подложил руку между моей спиной и стеной. Он зажимает меня между своим телом и мрамором за моей спиной, терзая мои губы жадными укусами и посасывая их так, будто от этого зависит его жизнь. Впервые так приятно полностью отдаться моменту. Отбросить страх быть лишь короткой паузой в жизни других и проявить немного доверия.

Может быть, мне не суждено вечно быть лишь фразой в скобках. Может быть, я тоже могу быть предложением со своим весом, фразой, которую нельзя пропустить, одной из тех, без которых текст теряет всякий смысл.

Его тело прижимается к моему, а губы скользят по шее, осыпая её поцелуями. Он прихватывает кожу зубами и слегка кусает, посасывая и оставляя влажный след. Я запускаю пальцы в его пряди и сильно тяну, безмолвно умоляя не останавливаться и спускаться ниже.

— Боже, Хелл… — выдыхает он мне в ключицы, забираясь под вырез футболки.

Я прижимаюсь тазом к его паху, чувствуя эрекцию, которая давит сквозь ткань его брюк. Это иррациональный жест, продиктованный чистым, неконтролируемым желанием.

На долю секунды я сама от себя впадаю в ступор, и даже Арес на мгновение теряет дар речи.

Мы смотрим друг на друга целую вечность. Его губы опухли от наших поцелуев, взгляд затуманен и полон страсти. Капли воды скатываются с черных прядей и текут по его лицу.

На миг я пугаюсь, что переборщила. Но он издает рык, и его ладонь с размаху ложится на мою ягодицу, еще сильнее прижимая меня к его возбуждению. Он подается тазом вперед, трется об меня и снова берет штурмом мой рот. Ткань джинсов совсем не дает того облегчения, которого мне так хочется.

А главное — мы всё еще на улице, в общественном месте. И пусть из-за дождя в кампусе ни души, всегда есть риск, что пройдет какой-нибудь студент.

Как бы мне ни хотелось продолжать, пока не кончится дыхание, я упираюсь руками в его плечи и останавливаю его. Арес не протестует, он тут же замирает — кажется, он читает мои мысли, и слова не нужны.

То, о чем думает разум, сообщает сердце.

— Хелл, — выдыхает он. Мое имя звучит как мучительный стон. Чистая боль и желание. — Ты понятия не имеешь, что бы я с тобой сейчас сделал.

Я впиваюсь зубами в губу.

— Не будь мы здесь, я бы уже запустил два пальца тебе между ног, чтобы насладиться тем, как сильно я тебя возбудил.

Голова идет кругом. Но он прав.

Вместо того чтобы продолжать подначки, Арес спускает меня на землю. Пока я прихожу в себя, он проводит пальцами по мокрым волосам, пытаясь их хоть как-то пригладить. Он глубоко дышит, будто несколько минут пробыл под водой. Его футболка насквозь промокла и прилипла к телу, став прозрачной. Я вижу потемневшие ареолы сосков и четкие очертания грудных мышц. Его грудь ходит ходуном в бешеном ритме; боюсь, у него сейчас случится инфаркт.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Нет, ни хрена. — Он кажется разозленным.

— Арес?

— Я в бешенстве, потому что хочу тебя, Хелл. Хочу тебя голой, здесь и сейчас, под дождем, в этом сраном саду. Но не могу. Вот как я себя чувствую.

Не добавив больше ни слова, он поправляет на мне худи и застегивает молнию. В этом жесте столько заботы, что я наверняка покраснела как дурочка.

Он не упускает возможности подколоть. Ухмыляется и щипает меня за правую щеку. — Краснеешь, Гений?

Я шлепаю его по руке. Арес пользуется моментом, перехватывает мою ладонь и переплетает наши пальцы. Так мы и стоим: я, прижавшись к стене, и он передо мной, рука в руке. Он раскачивает наши руки, как ребенок.

— Нам пора заходить, пока мы не заболели, — напоминаю я ему.

Он вздыхает. — Знаю, к сожалению.

Он не шевелится, но вдруг его лицо озаряется, и он расплывается в улыбке во все тридцать два зуба.

— У меня для тебя сюрприз.

— Сюрприз?

Он сжимает мою руку крепче, покусывая губу. — Хейвен, Афина и Гера попросили перевести их в четырехместную комнату.

Я на мгновение теряюсь. — Окей.

— Четырехместная — это на четверых. Их трое, Гений. С математикой у тебя всё совсем плохо.

Но это не главное. Потому что два плюс два я сложить в состоянии. — Четвертое место для меня?

Он кивает, и его лицо озаряет чудесная улыбка. — Хочешь жить с ними? Моя семья была бы рада. Они все тебя обожают.

Глава 41

ПРАВИЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК, НЕПРАВИЛЬНЫЙ ДЕНЬ

Среди многочисленных любовниц Ареса, помимо Афродиты, была Эос — прекрасная богиня зари. Согласно мифу, Афродита, ослепленная обидой за измену, прокляла её, обрекая на то, чтобы та была влюблена вечно, но никогда не была счастлива.

Хелл

Мы с Аресом виделись два дня назад на нашей обычной тренировке в ванне — я помогала ему привыкнуть к воде. Он делает маленькие шаги вперед, но ничего существенного. Не думаю, что мне когда-либо удастся затащить его в бассейн или море, но то, что он может мыться без панических атак, — уже огромная победа. И для него, и для меня.

Вчера же, как мы и договаривались, он давал мне уроки математики. Два часа предельной серьезности, перемежаемые короткими паузами на дурацкие шуточки, над которыми я, к сожалению, всегда смеюсь, тем самым раздувая его эго.

Когда занятие закончилось, Арес заметно занервничал и как-то неловко со мной попрощался. Не прошло и минуты, как он снова постучал в дверь моей комнаты и пригласил встретиться сегодня — на то самое свидание.

Мне полагалось бы нервничать, как это всегда бывает перед первыми свиданиями, но я… спокойна. Кажется, теперь я знаю Ареса. Наши характеры притираются друг к другу в любых обстоятельствах. Совершенство — это не то, к чему мы стремимся.

Пока я иду по кампусу мимо снующих туда-сюда студентов и тех, кто отдыхает на траве, заметить Ареса оказывается проще простого.

Он сидит в синем внедорожнике Audi с эффектом металлик. Я мгновенно узнаю марку. Передние стекла полностью опущены, и из стереосистемы на полную громкость гремит песня. Это… Бритни Спирс, «Toxic». В его репертуаре.

Арес развалился на водительском сиденье, выставив одну руку в окно, а другой выстукивая ритм по рулю. На нем черная рубашка, пара верхних пуговиц расстегнута, рукава закатаны до локтей. Он качает головой в такт, подпевая песне.

Прохожие на тротуаре огибают машину с самыми разными выражениями лиц: кто-то восхищается дорогой моделью, а кто-то забавляется видом Ареса, вообразившего себя поп-звездой. Ему плевать на всех, и это та черта, которой я всегда в нем восхищалась.

— Эй! — кричу я во весь голос.

На миг пугаюсь, что он меня не услышит. Но он резко оборачивается и вздрагивает, едва завидев меня. Я уже собираюсь подойти и открыть дверцу, как он кричит: — Стой!

Он торопливо отстегивает ремень и выпрыгивает из машины. Не слишком грациозно добегает до пассажирского места и распахивает передо мной дверь.

— Вот… — его голос обрывается, как только он окидывает меня взглядом.

Его взор скользит по каждой детали моей фигуры; сначала нежно, а затем с той искрой лукавства, от которой у меня всё переворачивается в животе. Когда кончик его языка на мгновение показывается между губ, облизывая рот, я всерьез пугаюсь, что у меня подкосятся ноги.

И всё было бы идеально, если бы машина за его спиной внезапно не начала двигаться.

— Арес! — вскрикиваю я.

Внедорожник медленно катится назад с открытой дверцей, а из колонок вовсю качает Бритни. Дорога хоть и пустая, но идет под уклон.

— Блядь, ручник! — орет Арес, бросаясь в погоню за автомобилем.

Я закрываю лицо обеими ладонями, оставив лишь узкие щелочки для глаз, и наблюдаю за этой сценой, которая настолько же драматична, насколько и комична.

Арес бежит по дороге и запрыгивает в движущуюся машину. Через пару секунд она замирает, и я понимаю, что он наконец нажал на тормоз.

Машина снова подается вперед и останавливается рядом со мной. Сквозь опущенное стекло я отчетливо вижу, как Арес дергает рычаг стояночного тормоза и проверяет его еще три раза, чтобы убедиться, что тот надежно зафиксирован.

Он выходит как ни в чем не бывало и снова открывает мне дверь. — Садись скорее, Хелл, на меня все пялятся, — бормочет он.

Я плотно сжимаю губы и, поблагодарив его, сажусь на место.

Арес оказывается рядом в мгновение ока. Поворачивается, чтобы бросить на меня взгляд. — Пристегнулась? Можем ехать?

— Да.

Audi трогается плавно, мотор шепчет, а музыка теперь звучит лишь тихим, приглушенным фоном. Теперь, когда ситуация стабилизировалась, а опасность осталась позади, Арес заговаривает со мной.

— Привет, — приветствует он меня с легкой ухмылкой. — Ты чертовски сексуальна, Гений. Это из-за тебя я забыл про ручник.

Через несколько минут он неуклюже паркуется перед итальянским рестораном «La dolce vita». Что ж, салат сегодня я точно заказывать не буду. Никто не лишит меня тарелки «качо-э-пепе» — моей самой любимой пасты.

Я выхожу из машины до того, как Арес успевает добежать до меня, чтобы открыть дверь.

— Ты в порядке? — спрашиваю я его, пока он запирает авто брелоком.

На его лбу выступила капелька пота, стекая по бледной коже. Арес её даже не замечает, он смотрит на меня каким-то отсутствующим взглядом. — Да, конечно, а что не так?

Взгляд у него пустой, и тон меня совсем не убеждает, но он не дает мне возможности расспросить его: поспешно шагает к дверям ресторана и придерживает их для меня.

Внутри интерьер современный, в черных тонах с золотыми деталями. В углах стоят растения с изумрудными листьями. Все столики, покрытые белыми скатертями, которые на вид стоят целое состояние, заняты. Во всем зале нет ни одного свободного места. Должно быть, заведение пользуется популярным спросом.

Парень за стойкой администратора улыбается нам. На его рубашке приколот бейдж с именем — Леруа.

— Добрый вечер. Вы бронировали?

— Столик на двоих, на террасе. На фамилию Лайвли, — отвечает Арес.

Леруа проверяет информацию на экране компьютера. Проходят секунды, и выражение его лица становится всё менее обнадеживающим. Он хмурится.

— На сегодняшний вечер брони нет. Вы уверены, что назвали верную фамилию? И что бронировали именно здесь?

Арес каменеет. — Да. Мы… Утром звонил другой человек.

Леруа вздыхает и возобновляет поиск. Это длится недолго. — Оу, — восклицает он. — Я припоминаю эту фамилию, но тот, кто звонил утром, забронировал столик на двадцать четвертое октября. Мне очень жаль.

Двадцать четвертое октября? Мы с Аресом обмениваемся взглядами.

— Вы же шутите, правда? — восклицает Арес, упираясь руками в стойку и подаваясь вперед.

Леруа разворачивает экран компьютера и показывает ему календарь бронирований. На октябрь есть только одна запись, и та на фамилию Лайвли.

Я вмешиваюсь прежде, чем Арес успеет ляпнуть что-нибудь компрометирующее. — У вас совсем нет свободных столиков на вечер?

Леруа виновато улыбается. — К сожалению, нет. Всё занято до самого закрытия. Мне очень жа…

— Я убью Лиама, — объявляет Арес, уже отходя от стойки с зажатым в пальцах телефоном.

Леруа бледнеет, и я спешу исправить ситуацию. — Он шутит, конечно же!

Я выдавливаю смех, надеясь, что он окажется заразительным, но этого не происходит.

— Я достану пушку, которую прячу под кроватью, и пущу ему пулю в лоб! — продолжает Арес, уже прижимая трубку к уху.

Размашистыми шагами он исчезает за дверями ресторана. Мы с Леруа переглядываемся. Кажется, он разрывается между желанием сделать вид, что ничего не произошло, и вызовом полиции. Я отступаю к выходу с поднятыми руками и желаю ему доброго вечера. Почти бегу, чтобы догнать Ареса.

Он замер на тротуаре в паре метров от двери. — Лиам! Твою мать, ты забронировал на октябрь! Не на сегодня! Сейчас май, кусок идиота.

Пауза.

— Мне насрать, что Поси только что дал тебе дунуть.

Снова пауза.

Две пожилые дамы проходят мимо него, внимательно наблюдая.

— Нет, этот букет не для тебя! Я взял их для Хелл, но забыл в комнате, спасибо, что напомнил… — Он осекается. Лицо искажает вспышка ярости. — Какого хрена значит — вы оборвали лепестки, чтобы закрутить их вместе с травой?! — орет он.

Теперь уже и люди на противоположной стороне улицы глазеют на него с любопытством и усмешкой. Арес замечает это, но даже не думает понизить тон и продолжает распекать Лиама.

Фыркнув, я подхожу и вырываю телефон у него из рук. — Спасибо, что попытался, Лиам. Хорошего вечера.

Завершаю вызов и возвращаю ему iPhone. Арес замолкает, не зная, что сказать.

— Мы можем пойти в другое место, — успокаиваю я его. — Ничего страшного.

— Нет, нет, нет… — начинает он бормотать. — Всё идет совсем не так, как я планировал! Я еще и цветы забыл. Я заказал тебе букет, в котором были все виды цветов, потому что не знал, какие твои любимые. Я полчаса тащился до Йеля, чихая как последний мудак, потому что у меня аллергия на пыльцу. У меня сопли из носа текли. Но я хотя бы был рад, что мы пойдем в этот ресторан, а тут… А тут…

Он глотает слова и не может продолжать.

— Это так мило, что ты так старался, — шепчу я и подхожу ближе, кладя руку ему на грудь. — Дело в том, что я — Хелл, а ты — Арес. Мы умеем подстраиваться под ситуацию, разве нет? Это не важно.

Он кусает губу. Его глаза блестят. Почему у него блестят глаза?

Он не собирается плакать, я это сразу понимаю. Что-то не так. Я провожу рукой выше, к его лицу, и прижимаю ладонь к щеке. Тут же чувствую резкий перепад температуры. Кожа совсем не такая, как должна быть у здорового человека. Она пылает.

— Арес, да ты же горишь, — говорю я с тревогой. Переношу ладонь ему на лоб, поднимаясь на цыпочки. — У тебя жар!

Он трясет головой. — Нет, нет, я в полном порядке.

— Арес!

Он обхватывает мое запястье и опускает мою руку, но не выпускает её. — Всё норм, Хелл. Просто небольшая температура. Я выпил парацетамол перед выходом. Скоро отпустит.

— Зачем ты вышел с температурой? Тебе нужно вернуться в комнату и лечь в постель!

— Я ни за что на свете не мог тебя продинамить, — признается он шепотом.

Какой-то парень проходит мимо, задев его плечом и даже не заметив этого. Арес не протестует, не злится, он просто не сводит с меня глаз и безмолвно умоляет не отменять свидание.

Но как я могу пойти у него на поводу? Я должна вернуть его в Йель, даже если мне придется привязать его к пассажирскому сиденью и самой сесть за руль.

— Идем, Арес, дай мне ключи, — приказываю я, высматривая на парковке его внедорожник.

Не получив ответа, я настаиваю: — Арес?

Глухой звук удара заставляет меня замереть. Я медленно оборачиваюсь, и Ареса больше нет рядом.

Опускаю взгляд: его тело без сознания лежит на земле.

Глава 42

МНЕ НЕ НРАВЯТСЯ СЮРПРИЗЫ

В греческой мифологии образ змеи встречается очень часто. От Кекропа, первого царя Афин, получеловека-полузмеи, до Гигантов, изображавшихся со змеиными ногами, и знаменитой Медузы, у которой вместо волос были змеи.

Арес

— Может, отвезти его в скорую? — спрашивает приглушенный женский голос. — Это просто небольшая температура, выживет, — отвечает мужской, более глубокий. — Ты забываешь, что он — мужчина. — Тут ты права.

Разговор продолжается, но я слишком занят возвращением в реальный мир, чтобы вслушиваться.

Медленно открываю глаза, и только один из них начинает фокусироваться на месте, где я нахожусь. Я лежу на диване, который явно мне мал: ноги от икр и ниже свешиваются за подлокотник.

Пытаюсь сесть, двигаюсь осторожно. Голова тяжелая, и от любого резкого жеста мир начинает кружиться.

Я в лофте на последнем этаже какого-то здания. Справа — огромное панорамное окно с видом на огни города и проносящиеся внизу машины. Стены из красного кирпича, без какой-либо отделки. Кроме дивана, на котором я развалился, мебели почти нет. Гостиная, совмещенная с кухней в углу слева. В остальном — только одна дверь, ведущая, надеюсь, в ванную.

В последний момент мое внимание привлекает еще один предмет. Он стоит за моей спиной, и мне приходится развернуться всем телом, чтобы рассмотреть его здоровым глазом.

Это… телескоп?

Выглядит вполне профессионально. Он установлен сбоку от огромного окна — как будто им пользуются, но в то же время ни у кого еще не было для этого подходящего случая. Теперь мне дико интересно, кому принадлежит это место.

В кухонной зоне стоит крошечный круглый столик с двумя стульями. Там сидят двое. Хелл. И Греческий Кен. Какого дьявола я тут делаю?

— Он очнулся! — восклицает Хелл. Вскакивает и бежит ко мне.

Кажется, жар спал. Голова еще немного идет кругом, но могло быть и хуже.

— Где я?

— В моей квартире, — объясняет Тимос. — Примерно в десяти минутах езды от Йеля.

— И почему мы здесь? Что вообще случилось?

Хелл садится на пол рядом со мной, и у меня возникает инстинктивное желание подхватить её за бедра и пересадить к себе на диван.

— Ты грохнулся в обморок у ресторана, — продолжает Тимос. — Хелл позвонила Гермесу…

— Вообще-то, сначала я позвонила Посейдону, — поправляет она. — Но он был настолько в хлам, что я не смогла добиться от него ни одной связной фразы. Поэтому он передал трубку Герму.

Кен закатывает глаза при одной только мысли об этом. — Потом Гермес позвонил мне. Моя квартира буквально в соседнем здании от того ресторана. Проще было притащить тебя сюда, чем везти в кампус и тащить через весь сад.

Логично. На сегодня позорища с меня хватит.

До моих мозгов с задержкой в пару минут доходит суть. — Погоди. Ты что, взял меня на ручки и унес?

Тимос упирает руки в бока и опускает голову, его плечи сотрясает тяжелый вздох. — Да, Арес. Ты тот еще мелкий сопляк.

Хелл отворачивается, пытаясь скрыть зародившийся смешок.

— Как бы то ни было, — продолжает Трамонтино, — мы решили, что ты останешься на ночь здесь. Завтра утром я отвезу тебя в Йель. А пока я провожу Хейзел в кампус.

Что? Нет!

Должно быть, у меня на лице написан чистый ужас, потому что они оба смотрят на меня в замешательстве. По крайней мере, Хелл — в замешательстве. У Тимоса же вид человека, который всё понял. Какое-то время он ждет, что я сам скажу вслух: «Пожалуйста, пусть она останется».

Видимо, сегодня я вызываю у него жалость, потому что он решает мне подыграть.

— Хейз, почему бы и тебе не остаться до утра? Я тут подумал, мне нужно отлучиться по делам, так что не стоит оставлять его одного в моей квартире. Я ему не доверяю.

— Это почему ты мне не… — протестую я.

Тимос испепеляет меня взглядом. — Заткнись. Я тебе помогаю.

Хелл чешет затылок, короткие волосы растрепаны, пара прядей забавно торчит в разные стороны — это самое милое и нелепое зрелище, что я видел в жизни.

— Если для тебя это не проблема… Ну, да, я могу остаться и присмотреть за ним.

Я ухмыляюсь. — Будешь моей медсестричкой? Иди-ка измерь мне температуру, Гений.

Хелл легонько щелкает меня по носу. — Тимос, у тебя есть ректальный термометр? Я бы с радостью засунула его ему в задницу.

Я инстинктивно вжимаюсь в спинку дивана, стараясь слиться с ней. — Из моей задницы всё только выходит, ясно? Входа там нет.

Тимос издает презрительный смешок и поворачивается к нам спиной. — Мы это заметили по тому количеству херни, что вылетает из твоего рта.

И пока Хелл вовсю хохочет, он хватает кожаную куртку с вешалки у двери и проверяет ключи.

— Почему у меня такое чувство, что вы двое успели подружиться, пока я валялся в отключке на этом диванчике для гномов? — допытываюсь я.

— Мы немного поболтали, да, — подтверждает Тимос. — Она отличная девчонка. Мне очень нравится.

— «Нравится» в смысле… — я оставляю фразу незаконченной, многозначительно растягивая последнее слово.

— Арес! — одергивает она меня, явно смутившись.

— Ну ты и лузер, — бросает мне Тимос, прежде чем распахнуть дверь и захлопнуть её за собой с грохотом.

Что ж, тут он не ошибся.

Но я очень обаятельный и красивый лузер. Видимо, кто-то наверху, создавая меня идеальным, решил в последний момент добавить пару изъянов, прежде чем отправить в этот мир. Ну и ладно, я не в обиде.

Мы с Хелл остались одни в месте, которое принадлежит только нам. Никаких Герма и Лиама, которые могут ворваться в комнату со своей вечной тупостью. Никакой змеи Афины, которая будет выносить мозг и…

Ладно, Гера никогда ничего плохого не делает.

Хелл всё еще сидит на полу, покусывая ноготь на среднем пальце.

Я подтягиваю ноги, освобождая ей место на диване. — Почему бы тебе не сесть сюда? Не могу смотреть, как ты сидишь на полу.

Она вздрагивает — похоже, только сейчас поняла, что до сих пор на паркете. Встает и устраивается передо мной, но не успевает она поудобнее усесться, как я протягиваю руки и обхватываю её за талию. Без труда приподнимаю её — хотя я всё еще разбит лихорадкой — и усаживаю к себе на колени.

Я планировал, что это будет выглядеть плавно и сексуально, но диван такой мелкий, что мы просто запутались в конечностях, и одна её нога соскользнула на пол.

Хихикая, она устраивается так, чтобы её бедра оказались по бокам от моих ног. Когда она прижимается пахом к моему бедру, я едва не давлюсь слюной. Хелл, кажется, тоже осознала пикантность нашей позы, но держится куда непринужденнее меня.

— Тебе лучше?

Я прижимаю пальцы к вискам, массируя их. — Определенно лучше, чем было у ресторана.

— Через пару часов выпьем еще парацетамол, чтобы ты мог спокойно поспать. Точнее…

Она слегка приподнимается и указывает на кухню за спиной, готовая сорваться с места. — Тебе что-нибудь нужно? Вода? Еда? Салфетки?

Я перехватываю её прежде, чем она успевает сбежать, и снова усаживаю к себе на колени. От этого у меня почти перехватывает дыхание. — Мне нужно, чтобы ты осталась здесь со мной, Хелл. Больше ничего. Пожалуйста, сделаешь это для меня? — шепчу я.

Я замечаю мурашки у неё на предплечьях и то, как слегка поднялись волоски — наэлектризовались. — Хорошо.

Нужно найти какую-то тему для разговора, какой-то невинный повод отвлечься, пока я не залез ей руками под юбку. Боже, я сейчас с ума сойду.

Выпаливаю первое, что приходит в голову: — Как думаешь, зачем Тимми телескоп? На кой хрен он ему сдался?

Выражение её лица становится грустным. — Он принадлежал Афродите. Рея прислала его ему, судя по всему, уже после её смерти…

Блядь. Из всех тем, что мы могли обсудить, я невольно выбрал худшую. — А.

Она, кажется, чувствует мою неловкость и кладет руку мне на грудь — на рубашку, расстегнутую до середины. Её ладонь прижимается к моей всё еще горячей коже, и это меня отвлекает. — А как твои глаза? Как они сейчас?

Никто меня об этом больше не спрашивает, поэтому её любопытство лишает меня слов. Все думают, что я легко перенес этот инцидент, потому что я Арес — придурок, которому на всё плевать. Но правда совсем иная.

— Иногда мне снится, что я вижу, — бормочу я. — Мне снятся чудесные сны, Хелл. Снится, что я вижу обоими глазами, и по какой-то странной причине цвета мира в них еще более насыщенные и яркие, чем были раньше. Я всегда просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем и надеждой, что что-то изменилось. Но нет, зрение всё так же уполовинено, и восстановить его нельзя. Это ужасно. Да это просто дерьмово, — поправляю я себя с рыком. — Но еще я думаю, что если бы я ослеп полностью, было бы куда хуже. Так что я стараюсь не слишком изводить себя и не быть неблагодарным говнюком.

Она смотрит на меня с нежной улыбкой. — То, что всё могло быть хуже, не значит, что ты не имеешь права на это жаловаться.

— Неважно. В конце концов, самое главное я всё равно вижу.

Она выгибает бровь. — И что же это?

— Ну… — Я провожу рукой с её талии на предплечье, едва касаясь кожи подушечками пальцев. — Я прекрасно вижу, что у тебя мурашки по коже и раскрасневшиеся щеки, пока ты сидишь у меня на коленях.

— Это называется «румяна», их специально наносят на щеки.

— Это называется «ты врунья», Гений, — парирую я.

Я накрываю её руку своей и перемещаю её, заставляя залезть под ткань рубашки. Она не сопротивляется и позволяет руке замереть на моей грудной мышце. Когда она касается соска, он уже твердеет от одной мысли о её прикосновении.

— Если повторение этой лжи помогает тебе чувствовать себя лучше… — настаивает она, упрямо не желая признавать поражение.

Из моей груди вырывается вздох, полный изнеможения. Мысли путаются, сражаясь с остатками лихорадки, пытаясь сформулировать хоть какое-то разумное соображение. — Извини, мне нужно снять рубашку. Мне жарко, — лгу я.

Ну, отчасти это правда. Процентов на десять. Остальные девяносто — потому что я хочу раздеться перед ней. Хочу почувствовать её кожу на своей, даже если это будет всего лишь её ладонь.

Я стаскиваю рубашку, не расстегивая, и швыряю её за спину. Хелл и не думает отводить взгляд. Напротив, она смотрит на меня, изучает с вызовом. Её глаза проходят по каждому сантиметру моего живота, теряясь в очертаниях грудных мышц и контурах плеч. Боксеры начинают давить немилосердно.

Хелл пытается слезть с моих колен, но я опережаю её и толкаю назад, заставляя лечь спиной на диван. Я приподнимаюсь, оставляя ей всё пространство, и упираюсь на локти, чтобы нависнуть над ней, не придавливая своим весом. — Убегаешь? — провоцирую я её.

— Да.

— От меня? Ты меня не хочешь?

Она вздыхает. Я настаиваю: — Ты хочешь меня, Гений?

Она сильно прикусывает губу, избегая моего взгляда.

— А я — да, до смерти, до безумия, до потери пульса, я готов известись весь, лишь бы случайно коснуться твоей руки, Хелл. Сколько мне еще продолжать, чтобы ты это поняла?

Проклятье. Я звучу как отчаявшийся неудачник. Хелл молчит целую вечность, как мне кажется. Но потом она шевелится. Что-то меняется в воздухе, потому что она поднимает и сгибает ногу, несмело обхватывая меня за бедро. Юбка её платья задирается, обнажая бедро и край её белых кружевных трусиков.

Этого мало, я не чувствую её так, как мне того хочется. Я резко стискиваю зубы и пытаюсь сосредоточиться на её лице. Хотя, честно говоря, это не сильно помогает.

— Хелл, мне нужно, чтобы ты что-то сказала, — умоляю я. — Скажи мне хоть что-то, пока я не слетел с катушек.

Я придвигаюсь ближе, жадно вдыхая её аромат. Ваниль. Столь обыденный и простой запах, но такой манящий, потому что он смешивается с естественным запахом её кожи и обретает иной, особенный оттенок.

Руки Хелл ложатся мне на спину. И когда её ногти впиваются в кожу, царапая меня с силой, но не причиняя боли, у меня чуть инфаркт не случается. Христос. Боже. Соберись, Арес.

— Можно? — спрашиваю я, уже занеся руку над вырезом её платья.

— Арес. — То, как она произносит моё имя, отдается эхом в самой душе. — Я бы очень хотела и дальше притворяться, что ты меня ни капли не привлекаешь, но у меня не получается. Мне нужно, чтобы ты… коснулся меня.

Волна возбуждения накрывает меня с головой, я почти чувствую вкус счастья на кончике языка. Я кладу ладонь на её юбку и через ткань нахожу её пах, нащупывая самую чувствительную точку. Хелл тает в моих руках, издавая тихий стон. Я дразняще трусь губами о её ухо и, когда она уже на пределе, наконец решаюсь заговорить.

— Вы, женщины — удивительные создания. Всё в вас — явный знак того, что кто бы ни создал людей, он предпочитал женщин мужчинам. И именно поэтому я знаю, что мои пальцы не смогут дать тебе того же удовольствия, что твои собственные, но… Я обещаю, что постараюсь тебя удовлетворить. Боже, как же я буду стараться подарить тебе оргазм.

Она приоткрывает губы, и на миг мне кажется, что я испытаю настоящую физическую боль, если не поцелую её. Но я не хочу. Она должна положить конец этой игре и поцеловать меня сама.

Я слегка прикусываю её шею и плавным движением стягиваю вырез платья. Её грудь освобождается, едва прикрытая тесной тканью, давящей снизу. К сожалению, большего я сейчас сделать не могу. Но… это зрелище. У меня мозг идет вразнос, короткое замыкание. Мои нейроны сталкиваются друг с другом, пока мой слепой глаз умирает от зависти, потому что ничего не видит.

Грудь у Хелл маленькая и круглая, едва ли второй размер, кожа гладкая и сияющая. Соски — две крошечные бусинки плоти, более темные и уже твердые, ожидающие встречи с моими пальцами.

Она пытается что-то сказать, но я обрываю её, обхватывая левую грудь всей ладонью. У неё вырывается тихий вздох удовольствия. Моя рука идеально ложится на её плоть, хоть ладонь и больше, и я массирую её круговыми движениями, которые становятся всё интенсивнее с каждой секундой.

Я зажимаю сосок между средним и большим пальцами и, пока потягиваю его, заставляя её тихо стонать, другой рукой пробираюсь ей между ног в поисках клитора. Я понимаю, что нашел его, когда Хелл вся напрягается и шепчет: — Да, пожалуйста.

Помощь, которой я не просил, но которая облегчила мне задачу.

Пока моя левая рука переходит от одной её груди к другой, а правая зарывается между её бёдер, я словно выпадаю из реальности. Мне хочется увидеть эту сцену со стороны, чтобы убедиться, что всё это происходит наяву. Увериться, что Хелл действительно вот так прижимается ко мне и позволяет себя трогать.

В то же время мне хочется большего. Хочется стащить с неё это платьице — не разорвать, нет, — и оставить её обнажённой на этом диване. Хочется зарыться лицом ей между ног и собирать её влагу, словно воду, которой жаждет человек, затерянный в пустыне на долгие дни.

Хочется трахнуть её без всякой пощады, яростными и быстрыми толчками, но при этом подарить ей и капельку нежности, прижимаясь губами к её уху и стоная снова и снова, чтобы она чувствовала, как сильно я её хочу.

Хочется приклеить её к себе и умолять зацеловать каждый сантиметр моей кожи.

Я бы заклинал её оставить на мне следы своих зубов, оставить физические метки — такие же глубокие, как те шрамы, которыми она пометила мою душу.

— Сильнее, прошу тебя, — умоляет Хелл.

Не знаю точно, что именно она имеет в виду. На всякий случай я сжимаю её сосок пальцами, затем снова обхватываю всю грудь ладонью, одновременно усиливая давление на клитор и потирая его так сильно, что почти чувствую боль в подушечке пальца.

— Хелл, если ты продолжишь в том же духе, я спущу штаны и стяну с тебя эти очаровательные кружевные трусики. Пожалуйста, остановись, — предупреждаю я, с трудом выталкивая слова.

Похоже, моя угроза стала последним толчком. Её ноги дрожат, и она перестаёт двигаться.

Она всем весом откидывается на диван; оргазм накрывает её, и я чувствую, как она распадается в моих руках на миллиарды осколков. Она толкает таз вверх, помогая мне последними движениями, а затем замирает.

Дышит она часто, с трудом, но губы изогнуты в довольной и сытой улыбке. Теперь я могу зарыться обеими руками в её грудь, осыпая её шею цепочкой влажных поцелуев.

— Застенчивая и замкнутая Хелл… — подтруниваю я с ноткой нежности.

— Быть застенчивой и замкнутой не значит не ценить секс или не уметь просить о том, чего хочешь.

— Я не это имел в виду.

— Я знаю, но мне важно было это уточнить.

Теперь она смотрит на меня, её всё ещё обнажённая грудь вздымается в более спокойном и ровном ритме.

Я не могу сдержать улыбку. Продолжаю смотреть на неё, улыбаясь как полный кретин. Не могу остановиться. Казалось бы, это просто, но лицевые мышцы меня не слушаются.

— Хелл?

— Да?

Голосок её слабый, напоённый желанием. Она хочет большего. Она хочет ещё. Она такая же, как я. Она — это я, будь я человеком получше.

— Поцелуй меня.

— Почему?

Она поворачивает голову, и наши взгляды сталкиваются. Мне не нужно придумывать вескую причину, как это было в прошлом. Не нужно ломать голову в поисках романтичной и глубокой фразы.

— Потому что я не вынесу больше ни секунды своей жизни без твоих губ на моих.

Самый естественный и искренний ответ в мире. Хелл тоже это чувствует. Она, мастер слова, слышит, сколько подлинности в моих словах. Я знаю, что убедил её, но она хочет поиграть в недотрогу и выставить предо мной, как я надеюсь, последнее испытание.

— Ты…

Глухой звук удара во входную дверь заставляет нас подскочить, как напружиненных. Я спешно поправляю на ней платье, прикрывая её. Хелл едва не падает с дивана, но я вовремя её подхватываю и усаживаю.

— Тише.

Я не свожу глаз с двери, словно кто-то может выбить её и ворваться внутрь. Учитывая, насколько съехал с катушек мой дед, это вполне стоит учитывать.

— Тимос бы не стал стучать. Это его дом. И он забрал ключи перед уходом, я видел.

Хелл порывается встать, но я испепеляю её взглядом и жестом велю не сметь шевелиться.

Время тянется, отсчитываемое бешеным ритмом моего сердца и неровным дыханием. Кто бы ни стоял на лестничной клетке пару минут назад, должно быть, уже ушёл. По крайней мере, я на это надеюсь. Но мы этого не узнаем, пока я не решусь проверить.

Боже, как бы мне хотелось быть героем. Но нет, я — глупый антигерой, который в гробу видал лезть в опасность ради общего блага. Спасайте свои шкуры сами и не ебите мне мозг.

Но перед Хелл нужно держать марку.

Я делаю глубокий вдох, подхожу к двери и распахиваю её. Никого. Я облегчённо вздыхаю, стараясь, чтобы Хелл не заметила.

— Чисто, — сообщаю я ей.

Хелл в мгновение ока оказывается рядом. Она заметила что-то, что ускользнуло от меня, потому что указывает вниз. На коврике стоит большая чёрная коробка с отверстиями сверху, закрытая на металлический замок.

Я отталкиваю её назад, закрывая собой. — Вернись на диван.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— А если это бомба? — напираю я.

— Мне достанется, даже если я буду на диване. Подними коробку и открой её. — Смелости у неё побольше, чем у меня, тут без сомнений.

Прежде чем взять её руками, я слегка толкаю её носком ботинка и сдвигаю на пару сантиметров. Если бы это была бомба, она бы уже взорвалась. Наверное.

Не знаю, я ни хрена не знаю.

Устав от собственной трусости, я поднимаю её и захожу в квартиру. Она такая тяжёлая, что на миг я теряю равновесие и пошатываюсь.

Хелл помогает мне, закрывая дверь, пока я несу коробку к кухонному столу.

Я щелкаю замком и хмурюсь, глядя на то, что передо мной. Приходится заставить себя сохранять полное спокойствие, чтобы не отпрянуть и не заорать, как ребёнок.

— Хелл, не подходи, — приказываю я.

Внутри коробки змея. Не знаю, какой породы, да мне и плевать.

Там грёбаная змея, чёрная, свернувшаяся кольцом.

Хелл, кажется, потрясена ещё больше моего. Она медленно пятится, пока не оказывается в другом конце комнаты. — Что это, чёрт возьми, такое?

Я не хочу её пугать. — Очень близкая подруга… Афины. Успокойся, сейчас я её закрою. Она тебе ничего не сделает.

Змея шипит, и я собираю те крохи мужества, что у меня остались, чтобы резким движением захлопнуть крышку.

У меня в голове родилась одна мысль, и она мне совсем не нравится.

Глава 43

ХУДШИЙ ПОДАРОК В МИРЕ

Эрида всегда присутствовала в битвах бок о бок с Аресом, чтобы сеять раздор между народами и разжигать борьбу, наслаждаясь болью и смертью воинов.

Арес

— Эй, Афина, — нарушаю я тишину. — Ну что, удалось поболтать со своей подружкой-змеюкой? Она поведала что-нибудь интересное?

Афина бросает взгляд на змею, которую Тимос уже пересадил в подходящий террариум. Мы еще не решили, что с ней делать. Скажем так, в порыве чистой паники я предложил вышвырнуть её в окно. Терпеть не могу рептилий. Мы могли бы выбросить её вместе с Майклом Гексоном, прихлопнув двух зайцев одним махом.

Тимос, однако, хочет подержать её у себя, прежде чем сдать в какой-нибудь зоомагазин — он думает, что в этой куче черной чешуи может скрываться какое-то послание или зацепка.

— Всё, что я могу сказать: это, скорее всего, черная мамба, одна из самых ядовитых змей в мире. Её укус убивает за пятнадцать минут, — отвечает наконец Афина. Они со змеей будто соревнуются, кто кого переглядит.

Я и бровью не веду. — И с какого хрена нас должна волновать эта информация?

Хелл, сидящая за столом, протягивает руку и касается моей ладони. Я полностью переключаюсь на неё — она бросает на меня кроткий, но предостерегающий взгляд. Ладно, пора заткнуться, пока я не огреб от Афины.

— Можно узнать, чего мы ждем? — восклицает Тимос, чье терпение уже на пределе.

— Хайдеса, Хейвен и Гермеса с завтраком, — сообщает Аполлон, который с самого нашего прихода не проронил ни слова. — Они уже за углом. Пойду открою входную дверь.

— Фраппучино из Старбакса — это последнее, что мне сейчас нужно, — бурчит Тимос.

Прошло десять часов с тех пор, как нам доставили эту черную змею, явно адресованную мне. Мы назначили встречу здесь, у Тимоса; теперь, когда мы знаем о существовании этого уединенного и довольно просторного места, можно перестать обсуждать трупы и нелегальные делишки за столиком в кафетерии Йеля.

Я достаю телефон и пишу Хейвен: «Мы будем очень Коэн-тентны, если вы пошевелитесь. Где вас черти носят?»

Ответ приходит почти мгновенно — просто фото, где Хейвен сняла половину своего лица, а на заднем плане видны идущие Герм и Хайдес. Я ловлю себя на улыбке. Это первый раз, когда мы видим её после похорон Ньюта, и по её осунувшемуся бледному лицу заметно, что это не та прежняя Хейвен, заноза в заднице, полная жизни. Хотя в глубине её глаз, кажется, забрезжил какой-то иной свет.

Звук слива в туалете возвращает меня в реальность. Я убираю телефон как раз в тот момент, когда из ванной выходит Лиам.

— Слушай, тебе стоит сменить марку туалетной бумаги. Та, что сейчас, слишком наждачная и всё царапает, сечешь?

Тимос колеблется, но решает промолчать — в дверь стучат.

В квартиру вваливаются Хайдес, Гермес и Хейвен. Только Герм принимается оглядываться, изучая обстановку. Судя по лицу, интерьер его не особо впечатлил.

Хайдес расставляет бумажные пакеты на столе, достает стаканы с кофе и пончики, пока остальные суетятся вокруг Коэн, обнимая её и спрашивая, как она.

Я подхожу последним. — Привет… — начинаю я.

Хейвен бросается мне на шею. Инстинктивно я обхватываю её за талию и прижимаю к себе, зарываясь лицом в изгиб её шеи. От неё пахнет чем-то родным. Тем самым запахом, которым была пропитана наша комната в общаге Йеля и который всегда действовал на меня так успокаивающе.

— Мне очень жаль, — повторяю я.

— Ты не виноват.

Мимо проходит Хайдес с охапкой скомканных пакетов, направляясь к мусорке. Он строит забавную гримасу и ерошит мне волосы. Жест совсем не нежный, но в нем столько привязанности. Привязанности, которую я даже не знаю, как заслужил, но она есть.

Герм тем временем вошел в режим «сплетне-ищейки» (породы, специализирующейся на вынюхивании чужих секретов) и принялся патрулировать лофт.

Он замирает перед диваном с задумчивым видом и наклоняется вперед, картинно принюхиваясь к воздуху. Указывает на него пальцем и смотрит на нас: — На этом диване кто-то трахался.

— Я и твоя сестра, и не раз, — буднично отвечает Тимос.

Гермес и глазом не ведет. — Зная Дейзи, вы это делали и на полу, и у стенки. Нет, я имею в виду — недавно. Тут стоит стойкий запах гормонов.

— Ну что, мы наконец обсудим это? — спрашивает Хайдес со стаканом фраппучино в руке. Он кивает на змею за спиной. — По-моему, очевидно, что это отсылка к мифу о Медузе. О чем тут еще спорить?

— Слышали Диву? Вы заставляете её терять время, — подает голос Герм с дивана. Он развалился на спине, закинув руки за голову, будто у себя дома.

Чтобы предотвратить бессмысленную перепалку, Тимос напоминает о себе, громко топнув по полу. Он подходит к кухонному уголку и останавливается у стола, где Посейдон и Лиам вовсю уплетают пончики. У каждого в обеих руках по пончику, и они откусывают от обоих сразу.

Взгляд Тимоса прикован ко мне. — Арес, ты знаешь, что стало с твоей биологической матерью?

Блядь. Это самая последняя тема в мире, на которую я хотел бы говорить. Серьезно. Я бы скорее расспросил Аполлона о точных параметрах его члена, чем это.

— Учитывая, что её повязали, когда она пыталась меня убить, надеюсь, она гниет в тюрьме.

Я годами пытался о ней не думать. Необходимость столкнуться с фактом её существования так внезапно заставляет меня задыхаться.

Тимос отходит от стола к чемоданчику. Достает оттуда папку, возвращается и с хлопком кладет её на деревянную столешницу. — Я провел расследование.

Никто не шевелится. Кажется, все ждут, что я первым открою это дело и узнаю информацию, которую нарыл Тимос. Но я… я не могу. Руки не слушаются команд мозга.

В итоге, не спрашивая разрешения, руку протягивает Аполлон и открывает папку. Внутри всего один лист и фотография. Когда мои глаза встречаются с этим лицом, ноги подкашиваются так, что я едва не теряю равновесие.

Первым, кто оказывается рядом и подхватывает меня, становится Хайдес. Посейдон вскакивает, но Хайдес жестом велит ему сесть — мол, помощь не нужна.

На меня смотрит лицо матери. Глаза тусклые и пустые, какими я их и помнил. Она всегда так на меня смотрела. До ужаса.

Иногда, выходя из комнаты, я находил её сидящей на протертом диване и смотрящей в пустоту. Она была неподвижна. Статуя. Казалось, кто-то наложил на неё заклятье и обратил в камень.

Иногда в детстве она пугала меня так, что я писался. Я не проверял, нет ли монстров под кроватью. Я проверял, сидит ли мать всё еще там, в гостиной, подальше от меня.

В моих кошмарах была она. И если обычных детей родители успокаивают после пробуждения, у меня всё было наоборот. Я успокаивался, только если просыпался в комнате один и она ко мне не заходила.

Те же черные глаза. Те же черные длинные волосы, редкие и сухие, с сальными корнями. Та же бледная кожа и впалые щеки. Раздутая нижняя губа, синяк на лбу и ключицы, торчащие из растянутой майки с V-образным вырезом.

Меня подташнивает, но все присутствующие достаточно тактичны, чтобы сделать вид, будто ничего не заметили, и не смотреть на меня.

Меня накрывает тоска. Хочется грохнуться на пол и разрыдаться как последнему слабаку. Я не вынесу мысли, что она еще жива, что я могу снова её встретить. И еще хуже то, что это не просто вероятность, а уверенность. Если Уран найдет её — всё кончено. Если уже не нашел.

— Коралина Дженсон, — бормочет Аполлон. — Здесь написано, что она была арестована, да… И что она покончила с собой в камере еще до вынесения приговора.

Я не спешу праздновать победу. Боюсь спугнуть надежду — когда дело касается Лайвли, верить ничему нельзя. Я смотрю на Тимоса в отчаянном ожидании подтверждения. Он кивает, и я испускаю вздох облегчения. Сейчас я готов плакать от счастья.

— Хелл вскользь упоминала о ней и о ваших… непростых отношениях. Я предположил, что Уран мог нанять её для одного из испытаний, но… Она мертва. И именно это меня беспокоит. Осталось три игры. Кого, черт возьми, позвали ваши дедушка с бабушкой?

Об этой засаде я как-то не подумал.

— Кроме того… — начинает Тимос.

Его прерывает стук в дверь. Мы все одновременно оборачиваемся.

Хайдес и Афина уже на передовой вместе с Аполлоном, будто готовы к бою.

— Кого еще ты пригласил? — спрашивает Гера.

Кулаки Тимоса сжаты. — Никого. — Он выхватывает два пистолета из кобуры на поясе и заслоняет собой троих братьев.

Аполлон, обменявшись взглядом с Тимосом, идет открывать. Слышится скрип.

— Твою мать, — выдыхает Гермес.

Там, на пороге — моя копия. Идентичная. Вылитый я. Сделанный как под копирку. Парень с моим лицом. Теми же волосами. Теми же глазами. Отличается только одежда. Похожая, но других цветов. Будто я смотрюсь в зеркало.

Сюрреализм какой-то.

Мой близнец замечает два ствола Тимоса, бледнеет и вскидывает руки. — Тише. Я здесь не для того, чтобы…

Афина набрасывается на него мгновенно. Хватает за затылок и толкает к столу. Резким движением она впечатывает его лицом в столешницу. Посейдон, Лиам и Хелл отпрянули назад, освобождая ей место.

Мой близнец издает болезненный стон. — Я не собираюсь никому причинять вред!

Афина и не думает его отпускать, наоборот, перехватывает поудобнее. Вмешивается Аполлон: он кладет руку ей на плечо и одними губами произносит: «Хватит».

Иронично, что Аполлон вечно корчит из себя сторонника диалога, учитывая, что не так давно он хотел решить семейные проблемы, перевешав всех родственников.

Мой близнец бегает глазами из стороны в сторону в поисках кого-то, кто не был бы настроен к нему враждебно. К его счастью, у нас есть гребаная пацифистка. Гера выходит вперед и освобождает моего близнеца из железной хватки Афины.

— Прекратите. Мы его даже не знаем! Дайте ему возможность поговорить по-человечески.

— Сделаем так: у тебя десять секунд, чтобы выложить, зачем ты сюда приперся, — наседает Тимос.

Мой близнец вздыхает. — Я пришел помочь Аресу с пятым, следующим испытанием, которое, скорее всего, начнется сегодня вечером.

Ладно, допустим, он только что выдал веский повод не отправлять его на тот свет прямо сейчас.

— И кто нам гарантирует, что ты говоришь правду? — спрашиваю я. — Кто поручится, что ты не в сговоре с Ураном?