Игра Хаоса: Искупление

Одного этого звука достаточно, чтобы я сорвался. Я хватаю её белье и срываю его, дергая вниз и частично разрывая. Я даже не вижу, какой ущерб нанес, да мне и плевать. Хейвен помогает мне освободить её от трусов, я стаскиваю их с её ног и заталкиваю в карман куртки.

Я подхватываю её на руки и поднимаюсь на несколько ступенек выше, к менее освещенной части лестницы. Прижимаю её спиной к стене и велю стоять смирно. После чего опускаюсь перед ней на колени и снова приподнимаю. Закидываю её ноги себе на плечи, широко разводя их для лучшего доступа.

Её ладони ложатся мне на затылок, пальцы зарываются в мои волосы, и она толкает таз вперед, умоляя продолжать. Я задираю её худи и фиксирую его у неё на талии.

— Держи его, я хочу трахнуть тебя языком с полным комфортом, — предупреждаю я.

Хейвен высвобождает одну руку, вторую оставляя в моих волосах, и невольно дергает меня, сопровождая это отчаянным стоном.

Я устраиваюсь поудобнее и, бросив на неё провокационный взгляд, зарываюсь лицом ей в пах. Высунув язык, я прижимаю его кончик к её самой чувствительной точке, сильно надавливая и совершая круговые движения для стимуляции. Сжимаю её клитор губами, отчаянно посасывая, вызывая её на громкие стоны прямо надо мной. Она сжимает мои волосы, сильно оттягивая их, и эта искра боли заводит меня еще сильнее.

Я провожу языком по всей длине, между влажных складок её губ, смакуя её соки, пачкая ими свою кожу. Делаю это медленно второй раз, но с каждым разом нажимаю всё сильнее.

Хейвен громко стонет; её голос, охваченный удовольствием, наполняет мои уши.

— Обожаю звуки, которые ты издаешь, когда я доставляю тебе наслаждение, но… — говорю я, оставляя поцелуй на внутренней стороне её бедра. — Это точно не сравнится со звуком того момента, когда ты сказала мне «да».

Кажется, на миг она отвлекается от лихорадки момента. — Поднимись сюда, ко мне.

Я снова ставлю её на пол, опускаю худи и выпрямляюсь. Целую её в уголок губ, а затем принимаюсь осыпать её лицо градом поцелуев. Щеки, нос, лоб, линия челюсти и даже закрытые веки.

Она хихикает как девчонка и крепко прижимает меня к себе.

Мы улыбаемся одновременно. Два совершенно разных лица. С зеркальными шрамами.

Невеста.

Теперь она моя невеста.

И однажды она станет моей женой.

Я так сильно хотел иметь семью. Мать и отца, которые бы меня любили. Но у меня их никогда не было. Возможно, потому что мне было суждено самому создать семью. Возможно, мне было суждено стать тем отцом, о котором я так мечтал. И жизнь, в конце концов, оказалась не такой уж ко мне жестокой, ведь она подарила мне идеальную женщину, с которой можно построить нечто великое и чудесное.

Я нежно и медленно поглаживаю её по бедрам. Она оставляет несколько поцелуев в моих волосах, замирая, чтобы вдохнуть мой запах.

— Они так вкусно пахнут.

— Это аргановое масло. Никто меня никогда не слушает, когда я советую его использовать.

Она смеется.

И я тоже смеюсь.

— Нам пора возвращаться в общагу. Останешься спать у меня? — спрашиваю я почти умоляющим тоном.

Она уже собирается ответить, но её прерывает звонкий зевок. Я умиленно даю ей щелбан и жду, пока она поднимет с пола свое красное яблоко.

Беру её за руку, и мы уходим подальше от западного крыла, которое с сегодняшнего дня освящено нашей неспособностью добраться до кровати.

Пока мы преодолеваем короткий путь до комнаты, которую я делю с Аполлоном, Хейвен зевает пять раз. В итоге на полпути я останавливаюсь и подхватываю её на руки. Проверяю, прикрывает ли её платье, учитывая временное отсутствие трусов, и продолжаю путь. Она слабо протестует, но я быстро её затыкаю.

— Сиди смирно, ворчунья. Ты на ногах не держишься.

В паре метров от двери я замечаю, что она приоткрыта, а внутри горит свет.

Это не к добру. Это может значить что угодно. Худший вариант — Гермес остался у нас и втянул в это еще и Лиама.

Я заглядываю в щелку, но тот, кто внутри, замечает мое присутствие и распахивает дверь, отчего я аж подпрыгиваю от испуга.

У Герма в руке кофеварка, а глаза по пять копеек. Судя по его перевозбужденному виду, он влил в себя неадекватное количество кофеина, чтобы не уснуть. — С возвращением!

— Тсс! — шикает на него Аполлон, сидящий на диване.

— Я заберу МР, не переживай! — заявляет Герм.

Он роняет кофеварку на пол, будто она и не полна кофе, и выхватывает Хейвен у меня из рук. Он с трудом удерживает её, так что одна её нога соскальзывает на пол, и подошва туфли оказывается прямо в лужице кофе, расплывающейся по полу. Она одергивает худи, чтобы не выставить на обозрение свои интимные места, а мне хочется орать.

Я спешу закрыть дверь. Аполлон тут же оказывается рядом и помогает Гермесу не натворить еще дел. Хейвен всё еще сонная, но уже более бодрая, чем несколько минут назад. Она вежливо просит Герма поставить её на пол и разминает шею.

— Что здесь происходит? — спрашиваю я, уже раздраженный. — И почему Герм не в своей комнате?

Аполлон и Гермес стоят плечом к плечу. Зеленые и голубые глаза так и бегают с меня на Хейвен, и чем больше секунд проходит, тем более похотливыми и наглыми становятся их выражения.

— Окей, вы в курсе. Но как вы узнали? — выпаливает Хейвен.

— Мы догадались, — отвечает Аполлон.

Герм усиленно кивает. — Ага. — Затем он хмурится и придвигается к Аполлону, шепча: — Мы об одном и том же? Я о том, что они совершили какой-то акт непристойного поведения в общественном месте. А ты?

— Боже, я вас терпеть не могу, — восклицаю я.

Хейвен же заливается смехом. Ей пора перестать им потакать. Иначе они никогда не перестанут быть такими назойливыми и бесячими.

Я лезу в карман куртки, чтобы достать пачку салфеток. И слишком поздно это замечаю. Я просчитался, открыв не тот карман.

Разорванные трусики Хейвен падают на пол и остаются лежать там, на всеобщее обозрение.

Воцаряется тишина. Никто не решается пошевелиться, хотя все мы понимаем: лучше бы их поскорее подобрать и разойтись.

Аполлон и Гермес уставились на них. Первый, тот самый правильный брат, которого я так люблю, тут же в смущении отводит взгляд. Зато второй — тот, кто заставил бы материться даже Папу Римского, — не сводит глаз с белья моей девушки.

— Симпатичные. Кружево — это классика, которая никогда не выйдет из моды.

Хейвен подбирает их с пола, её щеки едва тронуты румянцем. — Окей, мы закончили?

— Я большой ценитель нижнего белья, а не маньяк, — тут же защищается Герм, вскинув руки.

Прежде чем Хейвен успевает скрыться в спальне, Аполлон её останавливает: — Ты сказала ему «да»?

Снова тишина, на этот раз куда более густая. Между нами происходит такой напряженный обмен взглядами, что я не знаю: то ли посмеяться, то ли уйти и прекратить этот балаган.

— Что? — спрашивает Хейвен.

— В каком смысле? — добавляет Герм.

— Я попросил её выйти за меня, — объясняю я.

Брови Аполлона взлетают вверх. Он доволен, потому что оказался прав.

Гермес, в свою очередь, театрально и сверхдраматично разевает рот — в стиле того еще клоуна, коим он и является.

— Ты попросил её выйти за тебя?

Я выставляю руки вперед, намереваясь объяснить, что всё сложнее и не так просто, как он себе нафантазировал. Но Гермес проходит мимо, будто я невидимка, и бросается обнимать Хейвен.

Он отрывает её от земли, а я спешу придержать подол её платья, пока оно не задралось до опасной отметки.

— Я так рад! — визжит мой брат, кружась волчком вместе с Хейвен. — Мы реально станем родственниками! О боже, я уже предвкушаю, как мы пойдем выбирать свадебное платье, и я буду сидеть и бухать, пока ты выходишь из примерочной и дефилируешь передо мной. Я ведь буду свидетелем, да? Но я хочу быть и твоей подружкой невесты. Торт должен быть как минимум в пять ярусов, это ясно. И нам нужно подыскать место для…

— Гермес, — добродушно прерываю я его. Его энтузиазм меня почти умиляет, но его нужно остановить. — Сначала мы закончим учебу. И, прежде всего, нам нужно разобраться с Ураном и испытаниями Ареса. Только после этого мы сможем думать о свадьбе. Это обещание, Герми, мы еще не планируем торжество.

Этого достаточно, чтобы мой брат, Гермес Илай Лайвли, немного остыл. Он ставит Хейвен на пол и обнимает её за плечи, прижимая к себе.

— Я понял, почему вы хотите пожениться. Чтобы Аполлон наконец-то нашел себе девчонку.

Аполлон что-то шипит — он явно не в восторге от наших шуточек по поводу его слегка катастрофичной личной жизни.

Ну, я же не виноват, что девушки влюбляются в меня. Я не властен над женскими гормонами, которые опасно гравитируют вокруг моей персоны.

Гермес пытается взлохматить волосы Аполлону, но тот без труда уклоняется и велит оставить его в покое.

Хейвен переводит разговор на более серьезный тон. — Как думаете, я могу попросить Гипериона проводить меня к алтарю? — спрашивает она с сомнением и даже некоторым страхом в голосе.

С тех пор как Кронос и Крио умерли, Хейвен осталась без отцовской фигуры. Не то чтобы они когда-то занимали прочное место в её жизни. С Кроносом она познакомилась поздно, а Крио работал так много, что редко бывал дома. Да и в итоге он оказался предателем, которому она была нужна лишь как оружие против брата.

Гиперион сам сделал шаг ей навстречу. Сначала оплатил страховку Ньюта, пока тот был в коме. Затем предложил помощь в любую минуту. И, наконец, стал время от времени навещать её. Гиперион и Тейя бывают здесь довольно часто — они не могут долго находиться вдали от детей.

Гиперион её обожает. Это видно по тому, как он на неё смотрит и как с ней разговаривает. Он сразу разглядел в ней то же, что видим и мы. То же, что видел Кронос, но в своей больной и опасной манере.

Они проводят время вместе. Немного, потому что Гиперион боится слишком на неё давить или быть навязчивым.

— Конечно, можешь, — заверяет её Аполлон. — Гиперион будет прыгать от радости, когда ты его попросишь, поверь мне.

О, Гиперион будет просто счастлив.

Гермес усиленно кивает в знак согласия и звонко чмокает Хейвен в лоб.

Наши глаза встречаются. Холодная серость моих радужек с её голубым и карим.

Гермес снова заговорил без умолку, фонтанируя идеями о меню, торте, нарядах, клятвах, локациях на пляже или в сердце заколдованного леса, а Аполлон слушает его с видом человека, который предпочел бы распять себя на стене.

Рука Хейвен касается моей. Она подошла так близко, что я и не заметил.

«Я тебя люблю», — читаю я по её губам.

«Знаю, и правильно делаешь», — отвечаю я ей так же беззвучно, заставляя её рассмеяться.

Глава 27

МАМИХЛАПИНАТАПАЙ

Некоторые мифы связывают змей с мудростью и познанием. Этот символизм проистекает из способности змей жить в самых разных средах и их острого восприятия.

Хелл

— Я не читаю мысли, ясно? — выпаливаю я после нескольких минут тишины.

Арес вздрагивает, будто только сейчас осознал: он пришел, постучал в мою дверь, попросил поговорить и застыл передо мной истуканом, не проронив ни звука.

— И слава богу, а то наткнулась бы в моей голове на вещи весьма… неподобающие.

Я игнорирую шпильку. — Ну и? Что стряслось? Что ты хотел сказать? Я вообще-то занималась.

Он прислоняется к стене, спрятав руки за спину, и внимательно изучает меня взглядом.

— Арес, — снова подгоняю я.

— Хочу, чтобы ты научила меня плавать, — выпаливает он, почти перебивая.

Стоит ему договорить, как у меня отвисает челюсть. Арес опускает голову, сгорая от стыда.

— С чего бы мне учить тебя… — я осекаюсь. — Не понимаю. Я уже предлагала тебе как-то раз, когда мы встретились у бассейна. И ты категорически отказался.

Он кивает. — Было дело. Потому что я не знал, что однажды мне это пригодится. У меня впереди еще пять испытаний, пять игр, Хелл. Теперь, когда они знают о моей главной слабости, у меня предчувствие, что они любым способом попытаются загнать меня в воду.

По тому, как он вскидывает голову и смотрит на меня, я понимаю: какая-то его часть всё еще не верит, что это не я настучала Танатосу.

— Ладно. Ты всё еще думаешь, что это моя вина, верно? Тогда зачем тебе моя помощь? Попросил бы Поси.

Он морщит свой аккуратный нос. — Он пытался пару лет назад. Всё закончилось плохо. Настолько, что я потом неделю даже в душ не заходил. Знаю, знаю, это мерзко, но я не мог…

— Это не мерзко, — мягко перебиваю я его. — Это объяснимо. Тебе не нужно оправдываться.

По его лицу разливается волна облегчения вперемешку с благодарностью. — Значит, поможешь? Взамен я снова подтяну тебя по учебе. По-моему, честная сделка.

Я на секунду задумываюсь. Дополнительные занятия мне бы не помешали, особенно если вспомнить тот единственный раз, когда он мне объяснял: тогда я впервые в жизни хоть что-то поняла в математике.

— Хорошо. По рукам.

— Отлично. Бери очки, ту твою жуткую латексную шапочку, и идем. Прямо сейчас, — Арес указывает на мою комнату.

Я невольно смеюсь. — Прямо сейчас? — эхом отзываюсь я. — Может, начнем завтра?

— Нет, Гений. Следующая игра может начаться в любой момент. Нельзя терять ни минуты.

Я сверяюсь с часами на запястье. До ужина два часа. Пожалуй, не такая уж невыполнимая просьба. А я как раз надеялась на какой-нибудь повод, чтобы оторваться от учебника.

— Ладно.

Когда он собирается уходить, я упираюсь ладонью ему в грудь, останавливая. — Начнем не с бассейна. Для первого шага это слишком сложно. Нужно что-то попроще. Например, ванна.

— Нет. Я никогда не принимаю ванну. Терпеть её не могу.

Как я и думала.

— Тогда душ. У тебя когда-нибудь были проблемы с душем?

Арес чешет затылок, затем указывает на свою комнату. В самом деле, не можем же мы практиковаться в ванной, которую я делю с Харикейн. Она вернется с минуты на минуту, а у меня нет ни малейшего желания объяснять ей, что происходит.

— Я моюсь очень быстро, — поясняет он, нажимая на дверную ручку. — И всегда со светом. Однажды здесь вырубило электричество, когда я был в ванной. У меня случилась паническая атака. Хайдес вытащил меня оттуда в чем мать родила и помог прийти в себя. Не самый мой триумфальный момент.

— Арес… — я колеблюсь на пороге. — Я не знаю, справлюсь ли. Одно дело — учить плавать, и совсем другое — помогать преодолеть фобию. Я же не врач.

Он возвращается ко мне, бросает взгляд через плечо, давая понять, что Гермес или Лиам в комнате, и подходит ближе. — Хелл, ты думаешь, я не хожу к психологу? Думаешь, с моей-то матерью я ни разу не сидел в кабинете у незнакомца, изливая душу про свою дерьмовую жизнь? — он облизывает губы. — Проблема всегда была в одном: я не справлюсь, если не буду приближаться к воде. Чтобы побороть страх, мне нужно постепенное воссоединение со стихией. Мне это сто раз объясняли. Это должно происходить либо в рамках специфической терапии — а я перепробовал пять разных методик, и всё впустую. Либо с человеком, которому я доверяю. Поэтому я и пытался сделать это с братом. Всё равно не вышло. Теперь хочу попробовать с тобой. Что я теряю? Я не могу подвергать свою семью опасности только из-за каких-то водных состязаний.

Я вздыхаю, взвешивая его слова. Попытка не пытка — во всяком случае, для меня. Я киваю в знак согласия, ничего не добавляя, и он приглашает меня войти.

В гостиной только Лиам, он что-то смотрит в iPad. Террариум Майкла Гексона стоит на столике. — О, привет, Хаз! Как оно?

Похоже, вся Яблочная банда решила, что мое прозвище теперь — Хаз, и только Арес зовет меня Хелл.

— Хорошо, спасибо. А ты как?

— Слушай, а тебе реально идут короткие волосы, — он показывает большой палец.

Я невольно касаюсь головы. — Еще не привыкла к новой стрижке, но надо признать, Хайдес — молодец.

— Не, серьезно. Арес то же самое сказал, когда мы в комнату вернулись. Как ты там выразился? Что она выглядела красав…

Фразу Лиама прерывает бутылка воды, которая прилетает ему прямо в голову. — Эй!

Арес всё еще стоит у столика, где лежат остальные бутылки. — Заткнись.

Лиам выглядит обиженным. — Ты тоже перенимаешь эту дурную привычку своих кузенов — швыряться вещами? Не забывай, тебе это не по статусу. У тебя и так характер дерьмовый, не усугубляй.

Я прыскаю со смеху, за что получаю от Ареса гневный взгляд. Тут же умолкаю, а когда вижу, что он удовлетворен, показываю ему язык. Он едва заметно усмехается и, развернувшись, ведет меня к ванной.

— Лиам, мы в ванную по делу. Не мешай и не входи.

— По-моему, ты как-то двусмысленно это сказал, не?

— Это Лиам, а не эти занозы в заднице Хайдес и Коэн. Ему можно говорить как есть, не опасаясь идиотских комментариев.

Оказавшись на месте, Арес закрывает дверь и поворачивает ключ. Я стараюсь сохранять невозмутимый вид и сажусь на опущенную крышку унитаза, не совсем понимая, что делать дальше.

Арес застыл передо мной, подбоченясь и нахмурив брови. — Итак, что мне делать?

— Ну, для начала можешь раздеться. Если только не планируешь лезть в душ в одежде.

Он передразнивает мой тон и стягивает белую футболку. Одним плавным движением он обнажает торс. У него нет такой мощной мускулатуры, как у Хайдеса или Посейдона, он более поджарый, но у него отличные крепкие руки, широкие плечи и узкая талия. Грудные мышцы хорошо очерчены, в отличие от пресса.

Будто смутившись под моим пристальным взглядом, он отворачивается и начинает расстегивать джинсы. Сначала я этого не замечаю, слишком увлеченно глядя на то, как брюки скользят к полу, обнажая длинные бледные ноги.

А потом я вижу её. Татуировку, занимающую добрую половину спины Ареса. Змея, черно-белая, обвивает его позвоночник по всей длине. Голова с высунутым жалом и пустыми глазницами покоится на шее, а гремучий хвост уходит к пояснице. Каждая деталь выписана тонкими темными линиями.

— Мне и боксеры снимать? — голос Ареса вырывает меня из мыслей.

— Думаю, нет. Этого достаточно.

Я встаю и подхожу к душевой кабине. Я не полезу туда вместе с ним, но и отходить далеко нельзя. Ему может стать плохо, а главное — я должна доказать ему, что опасности нет и он не один.

Арес открывает дверцу и делает два шага внутрь кабины. Мой взгляд снова примагничивается к татуировке. Рука сама так и просится подняться, чтобы коснуться его кожи кончиками пальцев. Мне хочется обвести контуры змеи, рассмотреть её поближе и спросить, почему он выбрал именно этот рисунок.

Будто прочитав мои мысли, Арес поворачивает голову и косится на меня своим здоровым глазом. — Есть вопросы, Хелл? Я прямо кожей чувствую твой взгляд. Либо ты думаешь о том, какой я нереальный красавчик, либо хочешь что-то узнать о татухе.

— Мне нравится, — искренне отвечаю я. — И мне правда интересно, почему именно змея.

Арес сгибает руку и рассеянно касается головы рептилии на своей шее. — Символ змеи есть в куче культур, и везде смыслы разные. В китайской традиции это обновление, трансформация и регенерация, в греческой — бессмертие. Ну и, конечно, знаменитая история про змея-искусителя, Адама и Еву — моя любимая, — добавляет он с легким вызовом. — Подойди. Потрогай, если хочешь.

В его голосе сквозит напряжение. Я делаю шаг вперед и прижимаю подушечку указательного пальца к змеиному языку. Арес едва заметно вздрагивает — настолько мимолетно, что, возможно, мне это просто показалось. А может, это я вздрогнула от контакта с его холодной кожей.

Вблизи татуировка еще прекраснее. Не знаю, как давно он её сделал, но она совсем не выцвела: линии всё такие же четкие и сочные. — Потрясающе, — шепчу я. — У меня никогда не хватало смелости на тату.

— А что бы ты набила? Есть что-то на примете?

— Я бы хотела набить своё любимое слово.

— И какое же?

Я веду пальцем вниз вдоль его позвоночника, ощущая твердость косточек. Будто ласкаю саму змею. — Мамихлапинатапай.

Арес резко оборачивается с забавной гримасой. — Чего-чего?

Я смеюсь. — Мамихлапинатапай. Оно попало в Книгу рекордов Гиннесса как самое лаконичное слово в мире. Оно из языка яганов — это коренной народ с самого юга американского континента.

— И что оно значит?

Когда мой палец доходит до поясницы, его спина едва заметно прогибается под моим касанием. Я тут же отдергиваю руку, накрытая волной чувства вины.

— Перевести его очень сложно. Скажем так, это описание момента. — Я пытаюсь подобрать самые точные слова. — Оно означает взгляд двух людей, каждый из которых надеется, что другой сделает первый шаг к тому, чего оба страстно желают, но никто не хочет начинать первым.

Наступает тишина. Мне бы очень хотелось сейчас видеть лицо Ареса. И он частично дает мне такую возможность: поворачивается в профиль, демонстрируя идеальную линию носа и губы, тронутые едва заметной улыбкой.

— Мне нравится. Очень, — вполголоса произносит он.

Затем он снова отворачивается и встает прямо под лейку. Переминается с ноги на ногу, уже заметно нервничая, его пальцы быстро двигаются — верный признак нервного тика.

— Включай воду, когда будешь готов, — подбадриваю я.

Арес медлит секунду и подчиняется. Струи воды — рычаг уже повернут влево, чтобы шла теплая — обрушиваются на него. Видимо, вода еще не прогрелась, судя по негромкому ругательству, которое он себе позволяет. Но вот его тело обмякает, поза становится расслабленной — значит, температура стала комфортной.

Арес закидывает голову так, чтобы вода била прямо в лицо. Глаз плотно зажмурен, губы сжаты в прямую линию, но чем больше проходит времени, тем сильнее нарастает его беспокойство.

— Наклонись вперед, пусть вода стекает по затылку, а потом по спине, — подсказываю я.

Мне всё это не нравится. Тревога начинает скручивать желудок узлом, подкатывает тошнота. Я не смогу ему помочь, мне вообще не стоило соглашаться.

Арес делает, как я говорю. Вода шумит, ударяя в затылок, вымачивая его черные волосы. Она скользит по шее и низвергается на широкую спину, заливая татуировку.

— Я… я, кажется, хочу выйти.

Голос у него дрожит.

— Арес.

Вместо того чтобы выйти из кабины, он вытягивает руку и шарит ею вслепую. Не сразу до меня доходит, что он ищет тактильного контакта со мной. Я позволяю ему схватить мою ладонь; он сжимает её крепко, но не больно. Я отвечаю на рукопожатие.

И тут сквозь шум воды, бьющейся о пол, и тишину, заряженную тревогой, прорывается новый звук. Цепочка букв, слетающая с губ Ареса, фраза, которая станет моей погибелью:

— Зайди ко мне, Хелл.

Моё тело реагирует инстинктивно — я каменею. Даже если бы я захотела, я бы не смогла пошевелиться. — Что?

— Не оставляй меня одного. Зайди ко мне, — повторяет он громче.

Паника, овладевшая его голосом, заставляет меня сделать шаг вперед и нырнуть в кабину к нему. Я закрываю дверцу и прижимаюсь к ней спиной, не понимая, какую дистанцию сейчас уместно соблюдать.

Арес поворачивает лейку, чтобы основная масса воды досталась ему, а не мне. Но поздно. Брызги уже попали мне на голову, намочив короткие волосы, и понемногу пропитывают мою белую футболку. Я даже не думаю о том, что на мне нет белья и ткань становится прозрачной. Потому что глаз Ареса прикован к моему лицу, и на этот раз он не отводит взгляд. Не отвлекается ни на что другое.

— Всё хорошо, — напоминаю я ему.

Он кивает.

— Всё хорошо, — повторяю я.

— Всё хорошо, — эхом отзывается он.

Я глубоко вздыхаю, и он следует моему примеру.

— Ты просто в душе. Я здесь. С тобой ничего не случится.

Не особо раздумывая, я касаюсь ладонями его лица. Арес замирает от неожиданности. Я подцепляю завязку повязки, закрывающей его правый глаз, снимаю её и вешаю на ручку дверцы. Веко опущено, оно подергивается, пытаясь приподняться. Когда это происходит, моё сердце пропускает удар. Я уже и забыла, каково это — когда оба глаза Ареса устремлены на тебя.

— Как глаз?

— Ни хрена не вижу, — спокойно отвечает он. — Ничего нового. Зрение там потеряно навсегда. — Он вздыхает. — Одним глазом меньше, чтобы пялиться на твои сиськи.

Но, несмотря на шутку, он на них даже не смотрит. Что с ним происходит?

Он проводит рукой по волосам, которые уже начинают отрастать, и зачесывает их назад. Мышцы на руке при этом напрягаются, и я наблюдаю, как по изгибу бицепса стекают прозрачные капли.

Кажется, его мучит какое-то решение, которое он никак не может принять, он застрял на распутье в собственной голове. — Знаю, это тупо — так сильно бояться воды, даже не зная причины, но…

— Это не тупо, — успокаиваю я его. Я осмеливаюсь мимолетно, как взмах ресниц, погладить его по плечу. — И тебе не нужно оправдываться, рассказывая о личном, о том, что причиняет тебе боль.

Арес делает шаг ко мне, наши животы почти соприкасаются. Капли, струящиеся по его телу, попадают на меня.

Он беззвучно открывает рот, пытаясь подобрать слова, которые никак не слетают с его губ, застряв где-то в сознании.

Я вижу, каких усилий ему стоит заговорить об этом, и вижу, как ему больно от того, что ничего не выходит.

— Мой отец научил меня плавать, и когда он увидел, что мне это нравится, записал в секцию. А когда мама поняла, насколько я хороша, она начала подстегивать меня, заставляя выйти на профессиональный уровень. Это было единственное, за что она мной гордилась, и я из кожи вон лезла, чтобы стараться и быть лучшей. С этого начался её контроль над тем, что я ем. Она считала калории и твердила, что спортсменка регионального уровня не должна питаться всякой гадостью и обязана соблюдать диету. Хоть она и превратила мою жизнь в ад, я научилась выплескивать всё в воду. То, как она обволакивает и скользит по коже — моё любимое чувство в мире. Если бы я не плавала, я была бы глубоко несчастна.

Не знаю, зачем я всё это вывалила, но мне отчаянно нужно было заполнить его молчание хоть чем-то. С его ресниц скатывается капля — и я не понимаю, вода это или слеза.

Я улыбаюсь ему, и он отвечает тем же.

— Тебе не обязательно мне это рассказывать, — шепчу я. — Ты не должен оправдывать свои страхи или свою боль. Не обязан давать объяснения. Ты не обязан выворачивать душу, чтобы другие тебя поняли.

— Хелл, — моё имя слетает с его вишневых губ почти стоном. Он протягивает руку, и я понимаю, что он хочет приобнять меня за талию.

Я отступаю, но упираюсь в дверцу кабины.

— Чего ты от меня хочешь, Арес? Я, честное слово, этого не понимаю.

Крошечная капля срывается с его густых черных ресниц и замирает на нижней губе. Он слизывает её кончиком языка.

— Поцелуй.

Опять двадцать пять. Он намекал на это в туалете той забегаловки с салатами, он даже сказал мне это прямо после Игр Ахилла в Греции. И причина всегда одна: доказать самому себе, что он ко мне ничего не чувствует, выкинуть меня из головы. Но мне не нужны такие поцелуи. Не из-за такой глупой и оскорбительной причины.

— Ты и сам знаешь: то, почему ты об этом просишь, мне не нравится. Я этого не приму.

— Знаю.

— Когда ты меня поцелуешь, это будет потому, что ты будешь желать этого каждой клеточкой своего тела. Потому что ты не сможешь прожить ни секундой дольше вдали от моих губ. Потому что ты будешь хотеть меня так сильно, что не сможешь спать по ночам, черт возьми! И ни по какой другой причине.

Он яростно моргает и кивает. Его взгляд дерзко касается моих губ.

— Лучше выйти. Думаю, на сегодня с тебя хватит.

Он не протестует: — Окей.

Я делаю первый шаг. Открываю дверцу и буквально вылетаю из кабины. Хватаю чистое полотенце и начинаю промакивать волосы. Нужно вернуться в комнату и переодеться. Я выхожу из ванной, не говоря ни слова, оставляя Ареса вытираться и одеваться.

Но когда я оказываюсь в гостиной, Лиама там уже нет.

Его iPad валяется на полу, экран еще светится. И террариум Майкла Гексона всё еще здесь. То, что Лиам бросил планшет, на него похоже. Но бросить геккона? Странно.

— Арес? — я заглядываю в крошечный коридор, ведущий в спальню и ванную.

Арес выходит из ванной, уже одетый. — Да?

Он делает шаг мне навстречу. В этот момент из спальни выныривает фигура, заставая его врасплох. Я не успеваю даже вскрикнуть, чтобы предупредить его, как рука незнакомца в перчатке прижимает платок ко рту Ареса.

Арес дергается и на пару секунд умудряется вырваться. — Беги! Уходи! — кричит он мне.

Я его не слушаю. Оглядываюсь в поисках чего-то, что можно использовать как оружие. Но защищаться нечем. И через несколько мгновений тело Ареса оседает на пол.

Незнакомец перешагивает через него как ни в чем не бывало. На нем элегантный костюм, но лицо скрыто белой маской с тремя прорезями: две для глаз, одна для носа.

— Давай не будем усложнять, сдавайся сразу, — говорит он.

Голос мне незнаком. Я пячусь.

— Я не собираюсь ничего тебе упрощать.

Он наклоняет голову набок. — Жаль.

За моей спиной открывается входная дверь, и в комнату с издевательской ухмылкой входит Танатос.

Я зажата между ними, выхода нет.

Я стараюсь казаться спокойной, но набираю в легкие побольше воздуха и начинаю кричать. Мой крик длится всего секунду. Чьи-то руки зажимают мне рот, и резкий запах ударяет в нос.

Много времени не требуется. Мир вокруг расплывается и проваливается во тьму.

Глава 28

ОЧЕРЕДНОЙ ИСПОРЧЕННЫЙ ДЕНЬ

Вопреки расхожему мнению, богом сна является не Морфей, а его отец — Гипнос. У Гипноса был близнец Танатос, бог смерти. Братья были сыновьями Эреба, олицетворения вечного мрака подземного мира, и его сестры Никты — персонификации земной тьмы.

Арес

Когда я прихожу в себя, голова раскалывается, а в носу всё еще стоит жуткий химический запах дряни, которой меня вырубили. Я приподнимаюсь с пола — довольно холодного, надо заметить, — и пытаюсь сфокусировать взгляд на том, что меня окружает.

— С добрым пробуждением. Хорошо спалось? — Голос металлический, неестественно искаженный каким-то прибором. Я иду на звук и смотрю в ту сторону, откуда он, как мне кажется, доносится.

Там стоит человек в элегантном костюме и белой маске, полностью закрывающей лицо.

За его спиной я тут же узнаю лазурную шевелюру Посейдона. Он сидит на полу вместе с остальными — судя по всему, здесь всё наше семейство. Рыжеватые волосы Коэн служат мне вторым подтверждением.

— Давай, присоединяйся к остальным.

Незнакомец картинным жестом приглашает меня пройти мимо него.

Я ползу на четвереньках, как последний идиот, лишь бы не тратить время на то, чтобы встать. Я был прав, но только наполовину. Здесь не вся семья, а только Посейдон, Зевс, Гера, Коэн, Хайдес и Гермес.

Осмотревшись, я наконец соображаю, где мы. Маленькая, сырая и холодная комнатушка с обшарпанными серыми стенами. С противоположной от нас стороны, прислонившись к стене, стоят Танатос и Дженнифер Бенсон.

Господи. Опять эта Ворона?

— Что происходит? — шепчу я.

— Меня зовут Гипнос, — вещает металлический голос у меня за спиной, — и это твоё третье испытание, Арес.

Гипнос. Бог сна в греческой мифологии.

— Гипнос был братом-близнецом Танатоса, Смерти, и рожден нимфой Никтой, архаичным божеством. Его власть была так велика, что даже боги не могли устоять перед его силой, — пускается в объяснения Танатос. — Многие думают, что бог сна — Морфей, хотя на самом деле он был одним из сыновей Гипноса. Морфею лишь поручали посылать сны богам и смертным.

Я выдерживаю паузу. — Ладно, — наконец отвечаю я. — И на кой хрен мне эта информация? Мы где вообще?

И самое главное: где Хелл? Она была со мной, когда меня похитили. Неужели её оставили в покое, и целью был только я? Да ну, бред. Всем уже ясно, что я к ней привязан. «Что ты по ней сохнешь», — поправляет противный голосок в голове.

— Наверняка это очередная девица, которую ты трахнул и бросил, — бормочет Зевс.

Хайдес кивает: — Слушай, когда всё закончится, составь нам список, сколько их там и кто они. Чтобы мы хоть подготовились к следующему разу.

Хейвен смотрит на Гипноса, прищурившись. — Ребят, я не думаю, что это девушка. Вы голос слышали? Даже через искажатель он звучит как мужской.

Все взгляды устремляются на меня. Я вскидываю руки: — Тогда это точно не мой бывший. Я по девочкам.

В кои-то веки это не кто-то, кому я перешел дорогу. Ну, это утверждение еще можно оспорить, но суть в том, что это не очередная брошенка с разбитым сердцем.

— Кто ты? — спрашивает Хейвен.

Не понимаю, чего она так печется. Какая разница, кто это? Очередной псих на зарплате у Урана.

Гипнос опускает голову, подносит руки к маске и медленно её снимает. — Привет, сестренка.

Ньют Коэн? Я чуть собственной слюной не поперхнулся.

— Ньют? — вскрикивает Хейвен, бросаясь вперед. Хайдес перехватывает её за талию, Гермес помогает его удержать.

Последний раз, когда мы видели Ньюта, он уже начал говорить и восстанавливаться после долгой комы, в которую впал из-за Лабиринта.

— Ньют, мы же виделись три дня назад! Как ты… Как такое возможно? Тебе же становилось лучше! Врач сказал, что ты почти готов вернуться к нормальной жизни. Что ты здесь делаешь? Организуешь игру для Ареса?

Ньют бросает маску на пол. Когда он смотрит на сестру, в его взгляде мелькает что-то похожее на сожаление.

— Месяц назад ко мне пришел Уран и спросил, не хочу ли я отомстить Аресу. Речь шла не просто о мести, мне предложили очень крупную сумму. Я согласился.

Это какой-то бред. Я вскакиваю на ноги и едва не падаю от внезапного головокружения.

— Какого хрена тебе мне мстить? Ты впал в кому из-за этой семейки, из-за их безумных игр, а теперь сам в них впрягаешься? Да ты просто дебил недоделанный.

Ньют не ведется на мои оскорбления. Он переводит на меня пустой взгляд и криво усмехается.

— Мне плевать на всех, кроме сестры. И, как видишь, раз она здесь с нами, ей ничего не угрожает. Эта семья лишила меня всего. Меньшее, что я могу сделать, — это срубить бабла, пытая тебя в одной из ваших же гребаных игр. Не ты ли больше всех радовался, когда я оказался в Лабиринте? Не тебе ли было насрать на мою жизнь? Не ты ли целый год прикидывался моим другом, чтобы потом обращаться со мной как с куском дерьма?

Ладно. Виновен, Ваша честь. Пожалуй, у него есть причины желать мне смерти.

— Ты даже в больницу ко мне не пришел. Ни разу не притворился, что тебе не всё равно.

Я выдавливаю улыбку. — Я просто искренний человек. Может, оценим это моё достоинство и поедем дальше?

— Арес! — в один голос одергивают меня Хейвен, Хайдес и Зевс.

— Ладно, ладно, я понял, — соглашаюсь я, поворачиваясь к Ньюту. — Но ты не берешь в расчет, что этим ты делаешь больно своей сестре. Она теперь одна из нас.

При этих словах по его детскому лицу пробегает судорога отвращения. — Никогда больше так не говори.

— Но это правда! — Коэн вскакивает, следом за ней Хайдес и Гермес. Братья переглядываются с Посейдоном, и тот тоже встает, преграждая ей путь, чтобы она не натворила глупостей. — Ты мне все мозги вынес, чтобы я не связывалась с Лайвли, а теперь сам вызвался рулить их игрой? Серьезно?

В глазах Ньюта вспыхивает искра истинного безумия.

— Наш отец мертв, Хейвен! Он мертв, черт возьми! — выплевывает он. — И каким бы психопатом и убийцей он ни был, он был единственным, кто у нас остался. Да, долгов больше нет, круто, но что у нас осталось? Ты об этом подумала? Ни-че-го.

— И поэтому ты решил взять деньги у тех самых людей, от которых так хотел нас оградить? — давит она, стараясь говорить спокойно и рассудительно.

— Именно. А что мне еще оставалось? Я беру деньги, становлюсь лицом этой игры. Я участвую, но не как пешка, а значит, мне не грозит опасность. Я обеспечиваю себе будущее. И вдобавок немного мщу тем, кто заставил нас страдать.

Хейвен быстро качает головой. — Никто из них этого не делал. Они могли бы помочь и тебе, если бы ты только позволил…

Её брат разражается громким хохотом, в котором нет ни капли веселья. — В чем помочь, Хейвен? Ты серьезно думаешь, что это навсегда? Что будешь ходить у них в любимицах, пока смерть не разлучит вас? Как думаешь, сколько еще пройдет времени, прежде чем Хайдес найдет себе другую любопытную девчонку и сделает её своей пешкой? Ты правда веришь, что они будут защищать тебя вечно? Уверена, что на них можно положиться?

Так, эти речи начинают выбешивать даже меня. Надеюсь, Хайдес сейчас встанет и просто разукрасит ему физиономию, желательно при поддержке Афины и Аполлона. У меня сил нет, но я бы активно поболел. И кстати: куда делись Джаред и Гадюка?

— Ньют. — Теперь звучит голос Хайдеса, острый, как лезвие ножа. — Я проявляю терпение только потому, что ты, к несчастью, брат девушки, которую я люблю. Иначе я бы давно заткнул твой поганый рот. Но имей в виду: не стоит испытывать мой самоконтроль на прочность.

— Спокойнее, господа, спокойнее, прошу вас! — вмешивается Танатос, хотя с его лица не сходит широкая ухмылка.

Он наслаждается каждой секундой этой семейной грызни.

— Я полагаю, вам стоит поберечь силы для завершения испытания, а не растрачивать их на домашние скандалы, — добавляет Цирцея.

— Ребят… — бормочет Зевс, пытаясь привлечь наше внимание прежде, чем Хайдес продолжит сыпать угрозами в адрес этого паяца Ньюта. — В списке отсутствующих…

Ньют его перебивает: — Никаких спойлеров об участниках игры, попрошу.

— Ньют, хватит! — приказывает Хейвен. Такой злой я её еще никогда не видел. — Да, они поступили с тобой плохо, согласна, но они осознали свои ошибки. Неужели мы не можем поговорить как цивилизованные люди, а не устраивать эти игры? Мы во всем разберемся, умоляю тебя.

Танатос и Цирцея встают по обе стороны от Ньюта. Цирцея закатывает глаза.

— Даже если Ньют решит тебя послушать и пойдет на попятную, игры уже начались. И каждая секунда, которую вы тратите на пустую болтовню — это драгоценная секунда, которую теряет Арес, — сообщает Танатос.

— Вам лучше закрыть рты и принять это, — отрезает Цирцея.

Зевс резко накрывает мой рот ладонью, прежде чем я успеваю ей выдать. И правильно сделал. Я уже готов был её обложить.

Хайдес что-то шепчет на ухо Хейвен, и, несмотря на всю свою гордость, она колеблется. Я вижу тот самый момент, когда она сдается и перестает сопротивляться. В конце концов она кивает.

Гипнос подходит к стене и за что-то берется. Ручка? Ручка, которую я раньше не заметил. Открывается дверь в другой зал, полностью погруженный во тьму.

— Сначала Арес.

Зевс кладет руку мне на плечо: — Будь осторожен.

Я неуверенно шагаю в сторону новой комнаты. Если Хелл там, среди остальных, я должен поторапливаться. Она снова оказалась втянута в наше безумие. Она меня возненавидит, если уже не ненавидит до глубины души.

Внутри — кромешная тьма. Лишь где-то вдалеке мерцает тусклый огонек, явно указывающий мне путь.

Стоит мне пройти немного вперед, как дверь за спиной с грохотом захлопывается. До меня доносятся крики Хейвен и Зевса и попытки Танатоса с Цирцеей их заткнуть. Я с трудом сглатываю.

Тут еще холоднее. Воздух просто ледяной, кажется, будто в открытые участки кожи впиваются тысячи мелких иголок. И при этом вокруг разливается тонкий цветочный аромат. Что-то мне подсказывает, что это не дедуля Уран решил порадовать меня освежителем воздуха.

Я успеваю сделать всего несколько шагов, когда в тишине начинают звучать первые резкие ноты. С каждым моим шагом они становятся всё громче. Похоже на мелодию музыкальной шкатулки, и я почти уверен, что это колыбельная. Звук становится таким пронзительным, что я стискиваю зубы от раздражения.

Впрочем, проблема не в громкости, а в самой мелодии. Под такое не укладывают младенцев.

Она жуткая, макабрическая. Она рикошетит от холодных стен, и у меня по затылку бегут мурашки. Я прижимаю ладони к ушам — глупая и бесполезная попытка отгородиться от этого звука.

Я дохожу до источника света. Это белая неоновая вывеска: «Добро пожаловать в мир грёз». Света от нее как раз хватает, чтобы разглядеть вторую дверь.

Я дергаю за ручку, с облегчением оставляя позади мрачную музыку, холод и этот удушливый запах цветов.

Обстановка изменилась. Маленький сад, трава шуршит под подошвами моих кроссовок. Повсюду разбросаны красные маки. Два голых исполинских дерева отбрасывают тени на то, что здесь самое главное.

Четыре стеклянных гроба. Абсолютно прозрачных.

В первом — Афина. Во втором — Лиам. В третьем — Хелл. В четвертом — Аполлон.

Я бросаюсь вперед, волна паники накрывает меня с головой, сердце пускается вскачь. Я прижимаю руки к стеклу, отделяющему меня от Афины, и сильно стучу. У нее закрыты глаза, она будто спит. Я перебегаю к Лиаму — та же картина. И Хелл с Аполлоном точно так же.

Звук шагов справа подсказывает, что остальные тоже здесь.

— Мы в промышленной зоне в паре километров от Йеля. Милое местечко, правда? — Танатос берет слово первым.

— Они без сознания, мы вкололи им седативное. — Ньют появляется сбоку вместе с Танатосом и Цирцеей.

За их спинами толпится остальное семейство, которое только сейчас начинает осознавать суть четырех стеклянных гробов.

— Серьезно? — взрываюсь я. — Не то чтобы я был его фанатом, но опять Аполлон?!

Меня игнорируют. Ньют держит в руках черную прямоугольную коробочку. Он поднимает крышку, являя мне четыре ампулы с синеватой, почти черной жидкостью.

— Все четверо отравлены, — во всеуслышание объявляет Гипнос. — И эти четыре флакона — четыре дозы антидота, который подействует, только если ввести его в течение двадцати минут. Ты улавливаешь суть?

Я сжимаю кулаки. — Ньют, клянусь, я тебя сейчас прибью и сам в гроб положу.

Гера и Зевс первыми подскакивают ко мне — видимо, боятся, что я и впрямь выкину что-то безрассудное. И они правы: в эту секунду я готов собственноручно придушить Ньюта Коэна. К черту дружбу с Хейвен. Этот клоун мне все печенки проел.

— Во многих сказках встречается один и тот же мотив: персонаж впадает в глубокий, магический, зачарованный сон, — вещает Гипнос. — Сон, от которого, кажется, невозможно пробудиться — разве что от поцелуя любви.

Дерьмо. Если эта игра подразумевает, что я должен поцеловать Аполлона, то сорян, но я дам ему сдохнуть.

— Арес должен передать каждую дозу антидота одному из присутствующих, но соблюдая определенную логику. Перед тем как отравить их, мы объяснили правила игры Афине, Лиаму, Хелл и Аполлону. Мы задали им один вопрос: «Чей поцелуй пробудил бы вас ото сна и спас? Кто тот человек, к которому вы испытываете сильное физическое влечение? Не чистую любовь, а именно плотскую страсть?» Каждый из них написал имя на бумажке. Если Арес угадает — им введут антидот, и они проснутся. Если нет — они умрут.

— Чего?! — выпаливаю я. — Это же бред! Откуда мне, мать вашу, это знать?

Откуда мне знать, что ответил Лиам? Зная его, он вполне мог написать имя своего гребаного геккона. А Аполлон? Он одиночка еще со времен взятия Бастилии. Мне кажется, он вообще забил на попытки подкатить к женскому полу, раз они все поголовно сохнут по Хайдесу.

— Те четыре человека, на которых ты укажешь, должны будут поцеловать спящих, — заключает Цирцея. — Если выбранный тобой человек совпадет с тем, кто указан в записках, они получат лекарство.

Танатос смотрит на свои дорогие наручные часы. — Тик-так. Осталось восемнадцать минут, Арес.

Глава 29

ЕСЛИ ПОДУМАТЬ, ВЕЧНЫЙ СОН — НЕ ТАКАЯ УЖ ПЛОХАЯ ШТУКА

Согласно мифам, обитель Гипноса высечена в скале далекой горы на краю океана. Это место недоступно для солнечного света Аполлона, и там царит вечный покой. Совсем рядом рокочет река Лета, чей шепот склоняет ко сну и забвению. Перед домом Гипноса цветут бескрайние поля маков, сок которых собирает сама Никта.

Арес

Всегда же есть лазейка, да? Ну, или хотя бы альтернатива. — А если я откажусь? Если я не захочу рисковать?

Цирцея закатывает глаза, накручивая на палец длинную косичку. — Тебя тоже отравили, идиот. Но у тебя есть час до того, как подействует яд. Пройдешь игру — получишь антидот. Откажешься — ну что ж, сдохнешь в гордом одиночестве. Лично я советую именно этот вариант, с удовольствием посмотрю на твои предсмертные судороги.

Танатос приобнимает её за плечи. — И даже не думайте хитрить, надеясь на численное превосходство. Попытаетесь отобрать флаконы — пристрелим на месте. Ясно?

Теперь ко мне подошли остальные члены семьи. Видеть отчаяние на их лицах — так себе удовольствие. Я надеялся, что хоть у кого-то из них найдется решение или пара ободряющих слов. Хейвен берет моё лицо в ладони, заставляя отвернуться от Цирцеи и посмотреть на неё.

— Даже не думай об этом. Мы разберемся, кому давать противоядие, и всех спасем. Никаких самопожертвований.

— Не трать время на роль мученика и наконец включи мозги, — соглашается Зевс.

Мне хочется сказать им, что я и не собирался жертвовать собой, но лучше промолчать и сойти за героя — чисто по ошибке.

Я закрываю глаз. По крайней мере, у них хватило совести вернуть мне повязку на тот, что не видит. Я глубоко дышу в надежде, что это поможет запустить мыслительный процесс. Мне нужна идея, зацепка, вспышка гениальности или просто понимание того, что эти четверо накалякали в своих записках.

Мои братья и кузены яростно спорят, но к какому-то конкретному выводу прийти не могут. Когда я чувствую, что ко мне вернулось самообладание, я встреваю: — Одна вещь очевидна: Лиам написал «Афина».

Хейвен возражает, хотя остальные согласно кивают. — Можно напомнить, что даже если Лиам и написал имя Афины — а мы все знаем, что он помешан на ней с первого дня в Йеле, — Афина не может его поцеловать, потому что она сама в отключке?

Дерьмо. Она права. — Разве что пробуждение происходит мгновенно, и мы можем дать антидот сначала Афине, а потом Лиаму, — предполагаю я.

— Слишком просто, — бормочет Хайдес, не отрывая взгляда от гробов. — Мы вечно стебем Лиама за то, что он не блещет умом, но я уверен: он и сам сообразил, что писать имя Афины бессмысленно, раз она тоже в списке отравленных.

Я невольно кошусь на Зевса. Он молчит, что само по себе странно для человека с его бредом всевластия — он же всегда лезет со своим «единственно верным» мнением. Если мои догадки насчет него и Лиама верны, вполне возможно, что Лиам, как и Зевс, чувствует к нему влечение. Ну а кого еще из нас он мог написать?

Гермес делает шаг вперед, его тело покачивается из стороны в сторону от нервного напряжения. — Я знаю, кому давать антидот для Афины. Он говорит это с такой уверенностью, что все тут же замолкают.

— И что же ты знаешь такого, чего не знаем мы? — спрашивает Хайдес.

Гермес запускает пятерню в свои густые светлые кудри. — После Игр Ахилла в Греции я за всеми вами шпионил. Чувствовал себя эдаким рассказчиком, который наблюдает за жизнью главных героев, понимаете?

— Короче, совал нос в чужие дела, — резюмирую я.

— Именно. Да.

— И? — подгоняю я.

— Я уверен, что у Афины была очень бурная ночь с Дженнифер.

У меня челюсть едва об пол не ударяется. Но уже через пару секунд до меня доходит, что новость-то, в общем, не шокирующая. Две гадюки нашли друг друга — ничего удивительного в том, что они перепихнулись. Главное теперь — выкинуть эту картинку из головы, воображение мне сейчас ни к чему.

— Херм, ты уверен? — давит Хайдес. — На кону её жизнь, напоминаю.

Гермес предельно серьезен. — На все сто. Арес. — Он поворачивается ко мне. — Давай антидот Дженнифер.

Я решаю довериться ему. По одной простой причине: у меня самого идей ноль, а если мы облажаемся, во всём обвинят Херма. Надеюсь. Я уже по горло сыт тем, что вечно всех разочаровываю своими решениями.

— Дженниф… — Она кривится, стоит мне произнести не то имя. — Джунипер, радость моя, я выбираю тебя.

Она никак не реагирует на мой выбор, и это лишний раз подтверждает: Гермес прав, в Греции между ними что-то было.

Ньют — наш доморощенный Гипнос — протягивает ей ампулу. Цирцея подходит к стеклянному гробу Афины и через боковую заслонку, которую я раньше не заметил, приподнимает крышку. Джунипер медлит лишь мгновение, прежде чем коснуться губ Афины поцелуем. Нежным и почти невесомым.

Ньют достает из кармана записку. — Афина написала имя «Блю». Сорри, антидота не будет.

Даже Джунипер резко вскидывает голову, опешив. — Какого хрена…

Хайдес уже готов сорваться с места в сторону Ньюта, кулаки сжаты — он выглядит так, будто готов убивать. Ньют заливается смешком и подбрасывает бумажку в воздух. — Шучу я, шучу. Она написала «Джунипер». Тут и впрямь фигурирует какая-то Блю, но она зачеркнула это имя и в последний момент всё переиграла.

Блю? Кто это вообще? И почему у нее имя как название цвета? Пока Цирцея вводит Афине антидот, Танатос сообщает, что осталось тринадцать минут. И нам нужно спасти еще троих.

По тому, как на меня смотрит Коэн, я понимаю, кто станет темой следующего обсуждения. — Очевидно же, что Арес должен…

— Так, хватит, — рявкает Танатос. — По Афине вы уже посовещались. Отныне Арес действует в одиночку. Помогать ему запрещено.

— Вы не упоминали о таком правиле, — возражает Поси.

— Но я судья на играх Ареса, так что правила устанавливаю я. И я только что решил, что он должен закончить игру сам, иначе я перебью все оставшиеся флаконы прямо об пол. Этого аргумента достаточно или продолжим дискуссию?

Гипнос жестом велит моей семье отойти в сторону, оставляя меня один на один с гробами. Ладно. Я справлюсь и без них. Я не настолько тупой или безнадежный, чтобы не разбираться в чужих чувствах. Господи, да кого я обманываю? Конечно, я безнадежен.

Что мне остается? Только верить инстинктам и пытаться их вытащить. Я тру лицо ладонями, всё еще чувствуя некоторую заторможенность после отключки.

— Дайте антидот для Лиама… — Он меня убьет. — …Зевсу.

В гробовой тишине, пропитанной всеобщим оцепенением, Ньют молча выполняет мою просьбу. Мой брат же смотрит на флакон так, будто увидел привидение. — Ты что наделал? — шепчет он.

Мне не кажется, или в его голосе слышна ярость? Какого черта он на меня взъелся?

— Он не мог написать моё имя. С чего ты это взял?

— Просто доверься мне, — отрезаю я. — Шевелись, мать твою. У нас мало времени.

Зевс делает шаг вперед, но тут же замирает и пытается отступить. — Я не… не могу.

Я округляю… глаз. — Не можешь? Это еще что значит? Тебе страшно? Ты дашь ему умереть, потому что ты трус?

Зевс в мгновение ока оказывается рядом, его лицо почти касается моего. — Потому что если я его поцелую, а там окажется не моё имя, и он умрет… я… я… — шепчет он, чтобы другие не услышали, и его голос срывается от боли.

Господи. Мой брат реально дико сохнет по Лиаму. Позорище. То есть, я хотел сказать — как это душераздирающе.

— Просто доверься мне. У тебя флакон. Целуй его.

Зевс матерится, отвешивает мне пару ласковых, но всё же решается подойти к гробу Лиама. Помня, что делала Цирцея, он открывает замок сбоку и откидывает крышку.

Я тоже подхожу поближе — слишком уж мандражирую, чтобы стоять в стороне. Зевс склоняется над Лиамом и едва касается его губ своими. Такое чувство, будто он до него даже не дотронулся.

Поймав мой вопросительный взгляд, он пожимает плечами. — Нечестно целовать его в таком состоянии, даже не зная, хочет он этого или нет. Гермес видел Афину и Цирцею вместе. А я не знаю, не напугаю ли я Лиама своим поцелуем, пусть он и в отключке.

Вечный джентльмен.

К счастью, никто из этой троицы подонков не возражает. А может, они просто не заметили.

Гипнос берет вторую записку. Он издает усталый смешок. — Невероятно. Лиам написал: «Зевс».

Боже, спасибо. Если бы Лиам умер, в этой компании не осталось бы никого тупее меня.

Но Ньют еще не закончил. Он хмурится. — И добавил в скобках: «Прости, Афина».

Я невольно улыбаюсь. На сердце становится так легко, что я готов расплакаться. Видя, как Джунипер вводит Лиаму антидот, я осознаю, как сильно я на самом деле его люблю и как он мне дорог. Шокирующее открытие, хотя я в этом ни за что не признаюсь.

Зевс стоит рядом до последней капли антидота, затем вздыхает и возвращается к семье. Лицо Геры непроницаемо, но я могу только догадываться, что она сейчас чувствует. Моя младшая сестренка…

— Восемь минут, Арес, — предупреждает Танатос. — Тик-так, тик-так, так-тик, тик-так…

Ньют кладет руку ему на предплечье. — Без обид, но завали. Ты даже меня бесишь.

Танатос скалится, но замолкает. Так. Аполлон. Если только он не страдает инцестуозными наклонностями, вариантов всего два: Дженнифер и… Хейвен. Когда Хейвен только приехала в Йель, она проявляла к Аполлону особый интерес. Было ли это взаимно — неясно, но других кандидатур я не вижу. И вообще, если это так, будет забавно поглядеть на эпичную разборку Аполлона и Хайдеса.

— Для Аполлона…

Я смотрю на Хайдеса. Картинка слегка расплывается, но я вижу, как он одобрительно кивает. Будто уже понял, какое имя я сейчас произнесу. Внезапно язык начинает заплетаться. Я так боюсь последствий своего выбора, что буквально цепенею.

Танатос машет рукой в воздухе: — Тик-так! Пять минут!

— Хейвен! — с трудом выдавливаю я.

Хейвен не задает вопросов. Она не показывает шока, который наверняка испытывает. Зато его показывают остальные. Думаю, на моих щах сейчас написано то же самое обалдение, что и на их.

Хейвен знает, что время поджимает, и делает всё без лишних слов — не то что Зевс, который украл кучу драгоценных секунд своими сомнениями. Она вцепляется пальцами в края гроба Аполлона и закрывает глаза. Что-то шепчет — я не слышу. А затем целует Аполлона в губы, тоже лишь слегка касаясь их. Она остается рядом с ним, ближе, чем другие, пока мы ждем вердикта Гипноса.

— Аполлон написал: «Хейвен».

Кратко. Четко. Без колебаний.

— Ты как, Хайдес? — развлекается Танатос.

— Не секрет, что мой брат неровно дышит к Хейвен, — отвечает тот. Он наблюдает за Цирцеей, пока та вводит третью, предпоследнюю дозу. — Это началось еще в день их знакомства. Но он никогда не вставал между нами и никогда этого не сделает. Он не может изменить того факта, что Хейвен выбрала меня, а я не могу запретить ему чувствовать то, что он чувствует. Потому что он чувствует это, уважая нас обоих, а сердцу не прикажешь.

Гермес толкает Зевса локтем в бок. — Видал? Всё не так уж сложно. Мог бы взять пример и быть чуточку терпимее.

— Заткни свою хлеборезку, — огрызается Зевс.

Хейвен мимоходом касается моего плеча, прежде чем вернуться в объятия Хайдеса. Он нежно прижимает её к себе и что-то шепчет на ухо — наверное, успокаивает. Эх, мне бы такое терпение и зрелость, как у Хайдеса. Но увы. На его месте я бы снова отравил брата, не тратя время на слезливые речи о прощении и уважении.

— Три минуты.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Я оставил Хелл напоследок, потому что, как ни странно, именно она ставит меня в тупик. Судя по всему, ответ знают все, кроме меня.

— Арес, нельзя быть таким тупым! — орет Зевс.

— Поцелуй её сам! — поддакивает Гермес.

Нет, я не тупой. Я же вижу, как она на меня смотрит, как реагирует, когда я рядом. Ясно как день, что Хелл ко мне тянет. Проблема в другом: хватит ли у нее гордости признать это? А что, если она написала чье-то другое имя просто из принципа, чтобы не давать мне повод для триумфа? Насколько для нее важна гордость, когда жизнь висит на волоске? Она не могла написать моё имя.

— Две минуты, Арес.

В голове проносится очередь из отборных матов. Я не знаю, что делать. Но тут я вспоминаю тон, которым Танатос только что объявил время. По сравнению с предыдущими разами он звучит как-то… тревожно. Не думаю, что они с Хелл часто общались, но из всей нашей компании он был тем, с кем она говорила больше всего. Танатос, бесспорно, парень симпатичный. Не такой красавчик, как я, тут ему не повезло, но это не исключает того, что она могла выбрать его. Всё было бы слишком просто, если бы это был я. Тут наверняка какой-то подвох.

— Одна минута.

— Танатос! — ору я, не успев подумать. — Дайте антидот Танатосу, и живей!

Гипнос впихивает флакон в руки Танатосу. Тот в таком шоке от моего выбора, что я всерьез боюсь, как бы он не выронил ампулу и не профукал всё дело.

Я хлопаю в ладоши. — Шевели булками. Если она умрет, я тебя на куски порежу, придурок.

Правда, придется позвать на помощь Хайдеса, потому что я дерусь не так круто, как мои кузены.

Сердце колотится так, что меня сейчас вывернет. Хелл не должна умереть. Хелл должна спастись. Хелл должна и дальше учить меня плавать. Хелл должна и дальше разгуливать по Йелю в своих шмотках-обносках, мятых и выцветших, со своим голубым рюкзачком, который видно за километр. Хелл не должна умереть.

Танатос неуверенно склоняется над ней и касается её губ. Джунипер стоит наготове с антидотом. Ньют не теряет времени. Последние секунды. Мне хочется орать. Хочется схватить его за грудки и трясти, пока глаза из орбит не вылезут.

Ньют искажается в гримасе ужаса. Не уверен, что остальные это заметили, потому что он тут же берет себя в руки. — Она написала: «Танатос». Вводи антидот.

Он рвет бумажку на три части и бросает обрывки на траву. Я валюсь прямо на землю. Перед глазами колышется мак, послушный легкому ветерку. Прохладный вечерний воздух приносит долгожданное облегчение.

— Испытание завершено, — провозглашает Гипнос. — Всем спокойной ночи, дамы и господа. И пусть ваши сны будут прекрасными.

— Да пошел ты, неудачник, — бормочу я под нос.

Всё. Всё кончено. Я никого не убил. Все живы. Семья стягивается к стеклянным гробам, готовясь встречать пробудившихся. У меня сил нет. Единственная причина, по которой я встаю и ковыляю вперед — это дойти до троицы подонков и забрать свой антидот.

Ньют достает флакон из кармана. Он отличается от остальных, но я не задаю вопросов. Осушаю его до последней капли. Сижу с закрытыми глазами. Глубоко дышу и пытаюсь игнорировать жжение в горле — безумно хочется пить. Когда я открываю глаз на голос Афины — она очнулась первой, — мой взгляд падает на точку в темной траве.

Белый клочок бумаги, забытый среди высоких густых зарослей. Записка Хелл. Один из тех трех обрывков, на которые её разорвал Ньют. Все слишком заняты, чтобы смотреть на меня. Ньют, Джунипер и Танатос уже уходят. В голове звенит тревожный колокольчик, так настойчиво, что игнорировать его невозможно. Звон не прекращается, пока я не доползаю до клочка и не беру его в руки. Ньют не рвал другие записки. Только записку Хелл. Почему? Это не случайность. Если он её порвал, значит, он подменил ответ. Сжульничал. Такое возможно? Несмотря на всё его желание причинить нам боль, может, он не настолько обезумел, как нам казалось.

Я смотрю на крошечный обрывок бумаги. Четко вижу окончание слова: «…ес».

Если только Хелл не сделала ошибку, написав «Танатес» вместо «Танатос», то это — концовка моего имени. Ар…ес.

Глава 30

НЕОЖИДАННЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Аид считается божеством справедливым и беспристрастным, но неумолимым. Он не злой, каким его часто выставляют в современных интерпретациях, но он суров и непреклонен в поддержании порядка в своем царстве. В отличие от своих братьев Зевса и Посейдона, Аид редко покидает свои владения, чтобы взаимодействовать с миром живых.

Арес

— Так, с чего начнем? — настаиваю я. — С того, что Аполлон всё еще хочет трахнуть Коэн?

Аполлон вздрагивает. Хайдес приходит ему на выручку: — Арес, завязывай.

Я выхватываю телефон, разблокирую его и захожу в Tinder. — Нам нужно найти ему девушку. — Я бросаю предупреждающий взгляд на Хайдеса. — Только чур с Макакой её не знакомить. Сами знаете, в прошлые разы всё закончилось так себе…

— Арес! — в один голос вскрикивают Зевс и Хайдес.

Я машу мобильником у них перед носом: — Я зарегистрировал его в Тиндере! Как моя мать — Рею. Ему уже пришло несколько сообщений. Половина от пятидесятилетних мужиков, но это мелочи. Победа есть победа.

Хейвен вырывает телефон у меня из рук, чтобы лично оценить мои старания. Хайдес и Гермес тут же склоняются над ней, пытаясь подсмотреть. Гермес прыскает и давится едой, которую жевал.

— «Аполлон Уильям Лайвли, 21 год. Учусь на медика, пеку тортики, умножаю хлеба и рыбу, но могу проделать то же самое с твоими оргазмами. Чемпион по игре в «Виселицу»».

Аполлон с лицом максимально далеким от безмятежности протягивает руку и конфискует мой iPhone. Выгибает бровь. По движению его пальца я понимаю, что он листает загруженные мной фото профиля.

— Тут же нет ни одной моей фотки! Джаред Лето, Иисус, Леголас, Тарзан, Рапунцель…

Я изображаю крайнее недоумение: — Да ладно? А я и не заметил. По-моему, вылитый ты.

— Как удалить эту хрень? Как мне отсюда выпилиться?

— Ладно-ладно, я сам всё сделаю, — успокаиваю я его, делая знак вернуть телефон. — Окей, тогда начнем не с тебя. Можем обсудить Афину, которую сексуально тянет к нашей врагине, Цирцее. А?

Афина невозмутимо проглатывает кусок, а затем одаривает меня пугающей улыбкой. В доли секунды металлическая вилка, которую она сжимала в пальцах, вонзается в стол в паре миллиметров от моей руки. Я замираю и с трудом сглатываю.

Иногда она меня реально до усрачки пугает, а напугать такого, как я, — задача не из легких.

— Ничего мы обсуждать не будем. Это твои личные дела, полагаю.

Мой план «поговорить по душам» терпит крах. Остаются только Лиам и Зевс. Про Хелл и Танатоса я заикаться не могу. Я никому не показал ту записку с моим именем. Чем меньше народу знает, тем меньше шансов, что дедуля Уран пронюхает об этом. Что-то мне подсказывает: узнай он о подмене, он убьет Ньюта и Хелл, даже глазом не моргнув.

И, скорее всего, отрежет мне ухо — чисто чтобы уполовинить мне еще одно из пяти чувств.

— Лиам…

Зевс с грохотом бросает приборы на тарелку. — Нет, Арес.

— Что?

— Оставь его в покое. Ешь и помалкивай, ради всего святого.

Почему меня все ненавидят? Диалог решает проблемы, а молчание только делает их тяжелее и очевиднее. К тому же я хочу знать, станет ли когда-нибудь пара моего брата и Лиама реальностью.

— О, гляньте, кто прибился к столу подонков, — бормочет Хайдес.

Я поворачиваю голову так резко, что шея хрустит. Какая-то блондинка присаживается рядом с Джек и пожимает руку Ньюту, представляясь.

Харикейн. Зашибись. Дела идут от плохого к худшему. Что она вообще забыла в их компании?

Я снова перевожу взгляд на свою семью и Лиама. В голове вспыхивает новая идея. Я оглядываю столовую, понимая, что народу становится всё меньше. Причина одна: спринг-брейк. Весенние каникулы, когда американские студенты отправляются в безумные трипы, чтобы оторваться по полной в перерыве между лекциями и экзаменами. Сейчас апрель, и это последний шанс что-то предпринять.

Поездка куда-нибудь в экзотическое место могла бы помочь нам наладить отношения. Может, Гера встретит там кого-нибудь и завяжет со своими инцестуозными замашками. Может, Лиам и Зевс признаются друг другу в чувствах на пляже под закатным солнцем, и капля любви сделает моего брата хоть чуточку менее невыносимым.

Идея здравая, надо только найти правильный подход, чтобы её предложи…

— Эй, Хаз!

Голос Танатоса заставляет меня подпрыгнуть на стуле. Он встал и машет рукой, пытаясь привлечь внимание Хелл. Она же чеканит шаг, направляясь к стойке раздачи. Наверняка она его заметила, но игнорит.

Не могу сдержать довольной ухмылки.

Танатос не сдается. Он заставляет Дженнифер подвинуться, чтобы выйти и догнать её. Проходя мимо нас, он подмигивает мне.

В тот самый момент, когда в голове рождается мысль вскочить и прописать ему в челюсть, мне на плечо ложится тяжелая рука.

— Спокойно, — шепчет Поси.

Я не тот человек, который ассоциируется со спокойствием и миролюбием. Но я остаюсь на месте, щуря здоровый глаз, чтобы разобрать, что там происходит между Хелл и Танатосом. Они разговаривают, но я не вижу лица Хелл — спокойная она или злится. Надеюсь на второе. Надеюсь, она влепит ему пощечину.

— Эй, — шепчу я Посейдону. — Скажи мне, Хелл выглядит довольной от того, что болтает с Танатосом?

Посейдон поворачивает свою лазурную голову в их сторону и молчит томительно долго. — Я бы так не сказал.

— Точно?

— Уверен.

Но тут происходит нечто странное. Танатос берет Хелл за лицо и притягивается к ней, явно собираясь поцеловать. В последний миг он разворачивается, оказываясь к нам спиной и полностью закрывая хрупкую фигуру Хелл своим телом. Его голова наклоняется еще ниже и…

Боже, он что, её целует? Целует Хелл? Твою мать, только не это.

Меня могут подвесить вниз головой с крыши небоскреба, но только не…

— Рот закрой, Арес, — осаживает меня Афина.

Я ладонью подпираю челюсть и закрываю рот, но стоит мне убрать руку, как он снова открывается. Кто-то хихикает, но мне плевать кто.

Я вскакиваю прежде, чем кто-то из моих кузенов-мозгоправов успевает меня остановить, и несусь к стойке раздачи.

Незнакомое чувство разъедает мои внутренности, я чувствую, как оно полыхает внутри с такой силой, что становится трудно дышать. Я не понимаю, что со мной творится, и мне это чертовски не нравится.

Когда я долетаю до них, оба оборачиваются с недоуменным видом.

— Какие-то проблемы, Арес? — провоцирует меня Танатос.

— Я твою ухмылочку сейчас кулаками сотру, так и знай.

Он хмурится: — Я не улыбаюсь.

— Я в курсе, просто хотелось ляпнуть что-то эффектное, — отмахиваюсь я.

Хелл кусает губу, но не может сдержать слабую улыбку. Танатос скрещивает руки на груди, и от этого движения его мышцы натягиваются и раздуваются. Господи, да этот парень в два раза больше меня. Точно и мощнее, и сильнее. Ударить я его не смогу.

— Ну что, Капитан Крюк? Проблемы? — настаивает он.

Проблемы? Нет. Да. Ты только что целовал Хелл. Но мы с Хелл не вместе. И вообще, это же Хелл, с чего бы мне париться? Нет, всё пучком. Просто зашибись.

Я упираюсь взглядом в его плечо, протягиваю руку и делаю вид, будто что-то снимаю. Завершаю маневр легким щелчком и улыбаюсь: — Не, ничего, у тебя тут ворсинка была на футболке. Теперь нет, придурок.

И Хелл, и Танатос смотрят на меня как на идиота. — Ну ты и странный тип.

— Я ему всегда это говорила, — соглашается Хелл, подавая голос впервые с моего появления.

Редкий случай, но иногда бывает так, что я не нахожу ни одной язвительной или злой ответки, чтобы устроить эффектный уход. Сегодня мой мозг решил меня кинуть. Я нацепляю на лицо выражение полного безразличия и, не прощаясь, направляюсь к дверям столовой. Оставляю их хлопать у себя за спиной и иду к выходу, ведущему в сад кампуса.

Оказавшись на свежем воздухе, я глубоко вдыхаю. Мне хочется орать. Почему я так себя чувствую? Если бы кто-то поцеловал Дженнифер, когда мы «встречались», я бы только воспользовался моментом и сказал: «Она тебе нужна? Забирай». Даже когда я сох по Коэн, я не испытывал такой ревности к Хайдесу. Почему я не могу и дальше чувствовать себя… нормально?

Я иду и сажусь на первую попавшуюся скамейку. Почти все они уже свободны. Йель постепенно пустеет: студенты разъехались кто в Мексику, кто на побережья Штатов — спринг-брейк в разгаре.

Достаю из кармана пачку сигарет и прикуриваю. Выкуриваю её в рекордные сроки и бросаю на землю; тут же хватаю вторую — горло уже горит от напряжения — и снова щелкаю зажигалкой. Не успеваю я поднести огонек, как надо мной нависает чья-то фигура.

— Привет.

Я закатываю глаз. Только его не хватало. — Если ты пришел за разговорами по душам, то избавь меня от этого. Я не в духе.

Хайдес садится рядом, будто и не слышал моего предупреждения. Я кошусь на него с любопытством. Он сидит совершенно спокойный, смотрит в сад, черные волосы уложены волосок к волоску.

— Знаешь, кажется, я что-то почувствовал к Хейвен в ту самую секунду, когда её встретил, — бормочет он. — Это был первый день учебного года, она шла на собрание первокурсников. Свернула не туда, и я наткнулся на нее в западном крыле — она бродила там с совершенно потерянным видом.

Я хмурюсь: если я правильно помню эту историю… — И ты не придумал ничего лучше, как всучить ей своё надкушенное яблоко?

— Именно.

— Если ты так ведешь себя с теми, кто тебе сразу понравился, боюсь представить, что ты вытворяешь с теми, кто нет.

— Вроде тебя? Вот то же самое.

Я усмехаюсь: — Я тебе тоже сразу понравился, Макака.

— Ага, мне сразу понравилась идея начистить тебе рыло.

— Это зашифрованное приглашение к тебе в комнату на «попозже»? — подкалываю я его. — Твоё предложение меня не прельщает. Но вот если позвать Коэн третьей, я бы еще подумал.

Я жду в ответ оскорбления или хотя бы подзатыльника, но внезапно чувствую на себе пристальный взгляд Хайдеса.

— Что?

Он указывает на меня: — Раньше ты бы не сказал «я бы подумал» про секс с моей девушкой. Ты бы выдал уверенное «да» без всяких условий. Что-то в тебе изменилось, Арес.

Я замираю, затаив дыхание, но потом выдыхаю, сбрасывая оцепенение, вызванное его словами. — Ничего не изменилось. Просто я решил проявить к тебе уважение.

Хайдес взрывается громким хохотом, будто я выдал шутку века. Ну, вообще-то и правда смешно. У меня нет уважения даже к жмурику в гробу, не то что к Хайдесу Малакаю Лайвли. Он проводит рукой по лицу, поправляя волосы, смех постепенно затихает.

— Короче, возвращаясь к теме. Я к тому, что Хейвен зацепила меня с первого взгляда. Но понял я это лишь недавно. Тогда я думал, что просто её презираю и нахожу привлекательной. И только когда я решился покопаться в себе и открыть потайные ящички в своей голове, я пришел к этому выводу.

Я морщу нос: — Не вдупляю. Я-то тут при чем?

— Ты сейчас проходишь через то же самое с Хелл. — Прежде чем я успеваю возразить, он вскидывает палец. — Молчи и дай мне договорить.

— Окей.

— Это не значит «молчи».

— Отсоси, Хайдес, и давай быстрее.

Я докуриваю вторую сигарету. Когда пытаюсь зажечь третью, он морщится и вырывает её у меня из рук, сминая в кулаке.

— Ты меня дымом завалил, хватит.

Я вздыхаю, сглатывая все слова, которые хотел бы выплеснуть на него. Но если я промолчу и выслушаю, этот сеанс душевного стриптиза закончится, и я смогу свалить в комнату — биться головой об стену.

— Тебе очень нравится Хаз, Арес, — возобновляет он. — И ты этого боишься. Я знаю, потому что чувствовал то же самое. Ты безумно хочешь быть любимым, но в то же время в ужасе от этого. Боишься, что ты для нее «недотягиваешь», боишься, что не сможешь любить её правильно, боишься, что не обеспечишь ей ту прекрасную жизнь, которую она заслуживает. В конце концов, моя любовь обрекла Хейвен на вечное пребывание в этой семейке психов. И на изуродованное лицо — навсегда. С той лишь разницей, что Хейвен была любопытной и сама хотела знать о нас больше, а Хелл, кажется, мечтает держаться от всего этого подальше.

Я прикусываю губу. А он хорош. Со своим этим вкрадчивым, утешающим тоном втирает мне вещи, от которых хочется вывалить наружу все свои паранойи. Я начинаю понимать, о каких потайных ящиках он говорил. В моей голове стоит целый двустворчатый шкаф, который просто лопается от ванильных соплей. Какая гадость.

— Знаешь, почему ты пытался замутить с Харикейн?

— Потому что это был путь наименьшего сопротивления, — бурчу я, по памяти повторяя слова, которые сама Харикейн выдала мне в Греции.

Он недовольно цокает языком. — Ты тратишь время на других только потому, что знаешь: как только ты ввяжешься в это с Хелл по-настоящему, пути назад не будет. И это пугает тебя до усрачки, — говорит он с усмешкой.

— Может быть. А может, я просто в бешенстве, потому что она разболтала Танатосу, что я не умею плавать.

Он фыркает: — Это не она. Мы все и так в курсе.

— Ну и кто тогда настучал?

— Да хрен его знает, Арес. Суть не в этом!

— Ладно. Мы закончили?

Когда я пытаюсь встать, он осаживает меня назад. — Хочешь краткий и доходчивый пересказ того, что я тебе тут втираю?

— Нет, спасибо, я ценю заботу, но обойдусь. — Я снова вскакиваю и делаю вид, что смотрю на часы. — Тебе пора подкрепиться связкой бананов, пошли, обезьянка.

Хайдес не отстает и преграждает мне путь. — Я всё равно скажу: хватит трусить, иди и поцелуй девушку, которая тебе нравится.

Я вытягиваю губы уточкой и подмигиваю ему, слишком поздно вспомнив, что один глаз у меня забинтован. — А если я хочу поцелуй от тебя? Вдруг ты — центр моих нежных чувств?

Хайдес закатывает глаза и вздыхает. Всё происходит мгновенно.

Он обхватывает моё лицо ладонями и впечатывается поцелуем прямо в губы. Рот в рот. Это длится всего пару секунд, но кажется вечностью.

Мне требуется время, чтобы осознать, какой экзекуции я только что подвергся. Я вытираю рот тыльной стороной ладони, тру так, будто хочу кожу содрать вместе с губами.

— Ты совсем спятил?! — ору я.

Хайдес Малакай Лайвли только что меня поцеловал. В губы. Хайдес.

Он выглядит совершенно невозмутимым, даже скучающую мину скорчил. — Ты продолжал меня провоцировать и не воспринимал всерьез. Пусть это будет тебе уроком.

Я беззвучно разеваю рот. Слов нет. В голове по кругу прокручиваются эти пять травмирующих секунд. А потом мне кое-что приходит на ум.

— Эй, а чем ты мажешь губы, что они такие мягкие и гладкие?

Хайдес с трудом сдерживает смешок. Он шарит в кармане брюк и достает прозрачный тюбик. Швыряет его мне — я чудом ловлю и прижимаю к груди, чтоб не выскользнул. Верчу его в пальцах: увлажняющее масло для губ со вкусом яблока. Ну еще бы, какой еще вкус тут мог быть. Под пристальным взглядом его серых глаз я открываю тюбик и начинаю хаотично мазюкать себе губы.

— Арес?

— Да.

— Когда-то, когда мы обесцвечивали друг другу волосы, ты сказал, что хочешь быть с Хейвен, потому что никто, кроме неё, не сможет тебя полюбить. Помнишь? — Я киваю, и он продолжает: — Так вот, ты ошибался. Я уверен, что Хелл — идеальная кандидатура для этой задачи. Кто еще, как не девчонка по имени «Ад», сможет полюбить такой бардак, как ты?

Я опускаю голову. Я помню тот разговор и помню, в каком отчаянии тогда был. Я и впрямь был уверен, что только Коэн сможет терпеть меня или хоть немного ценить. От мысли, что Хелл может меня любить, внутри всё завязывается узлом.

— Иди и забери свою девчонку, — подталкивает он меня в последний раз.

— Хайдес…

— Пока это не сделал кто-то другой.

Я сжимаю кулаки. Кто-то другой? Это кто еще?

Хайдес кивает на мой кулак, ухмыляясь: — Тебя это бесит?

— Нет.

— Значит, планируешь и дальше строить из себя идиота и позволишь ей жить своей жизнью?

— Да! То есть нет. В смысле… нет. Наверное. Я не знаю…

— Тогда в чем проблема? И только не неси мне снова эту чушь про секрет с плаванием. Это не она разболтала, ради всего святого.

— Я…

— Так ты хочешь оставить её в руках другого?

— Да перестанешь ты меня перебивать?! — кричу я ему в лицо.

Хайдес подходит вплотную, возвышаясь надо мной на пару сантиметров. — Отвечай, Арес!

— Нет, я хочу её себе! Понятно?! Она мне нужна! Черт бы всё побрал!

Выпалить это — всё равно что скинуть с плеч пятисотфунтовую глыбу. Я дышу как загнанная лошадь, будто марафон пробежал, и постепенно осознаю, что я только что проорал Хайдесу.

— Чего ты боишься? — шепчет он, на этот раз мягко.

— Я не боюсь вступать с ней в серьезные отношения из-за того, что это может затянуться, — я повторяю его же слова. — Я боюсь, потому что знаю: если я влюблюсь в неё так же естественно, как мы дышим, она со временем поймет, что я — полный ноль. А мне жизненно важно, чтобы меня любили.

— Арес…

Я не знаю, как объяснить ему это нормально. Если я сейчас начну озвучивать всё, что творится в моей башке, не выйдет ни одного членораздельного предложения. На помощь приходит математика.

— Ноль. Подумай о нуле — это же нейтральный элемент. Если прибавить ноль к любому числу, число останется прежним. Он ничего не меняет. Вот! Я боюсь, что если прибавить мои плюсы к моим минусам, в сумме всё равно выйдет ноль. Боюсь, что мои достоинства — это просто нейтральные элементы, которые ни черта не меняют. Понимаешь?

Лицо Хайдеса смягчается, а меня прямо тянет вывернуть нутро от того, что я ему во всём этом признался. Я отступаю на шаг и закрываюсь, возводя стену, сквозь которую никого не пропущу.

— И вообще, — выпаливаю я. — У нас есть дела поважнее. Например, та неловкая ситуация, что сложилась в семье.

Он вскидывает обе брови. — Надо же, Арес Лайвли заботится о других. Ты же у нас вроде как фанат хаоса? Разве не ты раньше обожал создавать проблемы и смотреть, как мы грыземся?

— Я и сейчас это обожаю, но только когда всё устраиваю я сам. Мне не нравится, что этот порванный презерватив Ньют Коэн тут развел бардак. Мы разрулим ситуацию, и я верну себе первенство.

Хайдес засовывает руки в карманы и кивает на входную дверь, приглашая меня внутрь. — Почему у меня предчувствие, что у тебя уже есть план? И что этот план станет твоим очередным феерическим фиаско?

Затем Хайдес хватает меня за голову и ерошит мои волосы — они уже отросли, хоть всё еще короткие, — после чего слегка толкает меня от себя.

— Ладно, выкладывай, что задумал.

— Спринг-брейк. Поездка. Все мы. Пять дней. Вечеринки. Алкоголь. Полный релакс. Мы восстановим баланс.

Хайдес идет, опустив голову, так глубоко погрузившись в свои мысли, что мне приходится придерживать перед ним дверь. Я стараюсь показать, как меня это ущемляет, и громко фыркаю, но он игнорит.

— Арес, мне это кажется планом по окончательному добиванию ситуации.

Я пожимаю плечами. — Может станет лучше, может хуже, а может ничего не изменится. Не попробуем — не узнаем.

— Пойду скажу Гермесу. Только он способен задолбать всех так сильно, чтобы они согласились.

Глава 31

Я НАЧИНАЮ ЛЮБИТЬ ДУШ

Зеркало символизирует не только тщеславие, но и поиск себя, своей внутренней истины. В мифе о Нарциссе оно связано с эгоистичной любовью и одержимостью собственным образом.

Арес

Когда мне в голову пришла идея рвануть куда-нибудь на весенние каникулы, я не учел одну маааленькую деталь: студенты всегда выбирают море. Песок и бескрайние водные просторы с тошнотворным запахом и миллиардами скользких рыб, плавающих внутри. Так, ладно, я начинаю пересматривать своё отношение к ситуации.

Комнату наполняют звуки Should I Stay or Should I Go?, пока я собираю чемоданы. Гермесу удалось уломать всех буквально за полчаса. Дольше всех ломался Зевс, но в итоге нам всё же удастся вытащить Его Молниеносное Степенство на пляжи Плайя-дель-Кармен, что в Мексике. Зная брата, он и там найдет способ расхаживать в пальто.

Я пакую вещи за двенадцать часов до выезда по одной причине: в этом плане не хватает крошечного штриха. Точнее, одного человека. На родительские денежки мы забронировали билеты и отель и для нас, и для Лиама. Но я… скажем так, сделал одну отдельную покупку. На имя «Хейзел Фокс».

Проблема в том, что с той самой секунды, как я задумал эту поездку, я подсознательно включил туда и Хелл. Варианта, при котором её не будет с нами, просто не существовало. И я очень надеюсь, что смогу её уговорить. Хотя бы потому, что я вбухал в это кучу денег. И потому, что я дико хочу увидеть её попку, едва прикрытую бикини. Господи, хоть бы она носила раздельные купальники с крошечными трусиками.

Удар в дверь заставляет меня замереть с бермудами в руках. Мои любимые: белые, в красный перчик чили.

— Зачётные! — восклицает Лиам, развалившись на своей кровати. Он читает сборник стихов. Недавно до него дошло, что его собственные вирши не так уж элегантны и точны, так что теперь он штудирует классику, чтобы набить руку. Афина, которая учится на литфаке, подкидывает ему список литературы.

Я выжидаю пару секунд, прежде чем пойти открывать. И так знаю, что за дверью никого нет — только записка, прилепленная на жвачку. Пара строк, как правило, оскорбительных, от моей соседки. Ну точно.

В следующий раз я разнесу эту колонку об твою башку — вдруг хоть так поумнеешь. СДЕЛАЙ ПОТИШЕ!

У меня чешется язык ответить ей и продолжить эту перепалку чисто ради фана. Но вместо этого я оставляю записку на месте и подхожу к её комнате. Дверь приоткрыта — удача, которой я не ожидал. Я замираю, заглядывая внутрь. Слегка подталкиваю дверь, чтобы щель стала шире, и наконец вижу её. Хелл.

Она стоит перед диваном, в одной руке учебник математики, в другой — протеиновый батончик. Она жует и читает, пританцовывая в такт музыке. Окей, теперь я понимаю, почему она так бесится. Ей и впрямь всё отлично слышно, будто между нами и нет никакой стены.

Хелл начинает двигаться энергичнее и задорнее — видать, песня её окончательно захватила. Она приканчивает батончик одним махом, швыряет обертку на столик, покрепче перехватывает учебник и даже решается на какой-то пасс свободной рукой. Всё еще пережевывая кусок, она с закрытым ртом подпевает словам. А поет она, надо признать, весьма недурно.

Хелл отшвыривает книгу на диван и выдает неуклюжий пируэт. Начинает трясти головой, изображая игру на воображаемой гитаре, и поет всё громче. Она настолько увлечена, что я позволяю себе роскошь полностью распахнуть дверь и прислониться к косяку, скрестив руки на груди.

К сожалению, я могу смотреть на неё только одним глазом. Это один из тех случаев, когда я бы всё отдал за полноценное зрение. Сцена такая милая и забавная, что я невольно улыбаюсь как полный кретин. Я ловлю себя на том, что начинаю подпевать.

Хелл скользит по полу в одних носках, отчаянно пытаясь изобразить лунную походку Майкла Джексона. В этом движении её голова поворачивается в мою сторону. Ей требуется пара секунд, чтобы осознать: я настоящий. Она замирает, пойманная на месте преступления. Рот открывается сам собой.

— А ты что тут делаешь?

Она запускает пятерню в свои короткие кудряшки, пытаясь их пригладить. Вместо этого взлохмачивает их еще сильнее.

— Дверь была открыта.

— Это не было приглашением войти!

— Печалька, — я не перестаю улыбаться.

— Хватит на меня так смотреть! — набрасывается она. Щёки у нее пунцовые — не то от энергичных танцев, не то от стыда.

— А ты, оказывается, маленькая лгунья, а? Оставляешь мне эти записки с угрозами и матами, а сама тут отжигаешь.

Хелл скрещивает руки на груди. Мы стоим в одинаковых позах, с той лишь разницей, что она похожа на обиженного ребенка, а я — на отца, который её по-доброму отчитывает.

— Это была единоразовая минутная слабость.

Я издаю саркастичный смешок. — Да ладно тебе, Гений. Я врубаю музыку на полную, потому что надеюсь получить от тебя записку — это отличный повод с тобой заговорить. А ты делаешь вид, что музыка тебе мешает, ровно по той же самой причине. Я прав?

Она не отрицает, но и не подтверждает. Чешет затылок, и в ту же секунду песня обрывается. Наверное, Лиам выключил. Я делаю шаг к ней. Потом второй — с напускным, тщательно отрепетированным спокойствием. — Так что… ты самая настоящая маленькая лгунья, Хаз. — Я намеренно подчеркиваю прозвище, которое ей дали мои родственники.

Хелл округляет глаза и пятится. — Нет, я ненавижу твою музыку, и тебя, и…

Резким рывком я сокращаю дистанцию и наклоняюсь. Обхватываю её ноги руками, вскидываю себе на плечо и тащу в сторону ванной, несмотря на то что она брыкается и пытается затормозить, упираясь руками в стены.

— Арес!

— Веди себя смирно, Гений, — ворчу я.

— Как только ты меня поставишь, я так тебе втащу, что у тебя второй глаз прозреет!

— Жду не дождусь. Профит очевиден: получу в табло от сексуальной девчонки и верну зрение.

Душевая кабина уже открыта. Хелл понимает, что я задумал, и снова пытается вырваться. Я спускаю её на пол, но держу крепко, чтобы не сбежала. Заталкиваю её в душ и перекрываю выход собственным телом.

Я включаю воду под аккомпанемент её жалоб. Поток воды заставляет её замолкнуть, вымачивая с головы до пят. Она упирается ладонями мне в грудь, пытаясь оттолкнуть; ей удается сдвинуть меня лишь на пару сантиметров, прежде чем я хватаю лейку и направляю струю ей прямо в лицо.

Хелл отплевывается, но не может сдержать звонкий смех. — Ну ты и подонок!

Она вцепляется в мои запястья и затягивает меня внутрь, к себе. На самом деле, я мог бы легко сопротивляться. Но я только и ждал повода оказаться здесь с ней, и она, сама того не зная, мне помогла. Несколько минут мы возимся как дети, пытаясь завладеть лейкой.

В конце концов Хелл сдается. Скрещивает руки и замирает, пока я продолжаю поливать её без остановки. Когда мы оба промокаем до нитки, я возвращаю лейку на место. Я всё еще тяжело дышу после борьбы — пока затаскивал её сюда и удерживал. Она хоть и маленькая, но силищи в ней столько, что я не перестаю удивляться. Приятно удивляться, надо сказать.

Я прислоняюсь к стеклянной стенке кабины, изучая её с ног до головы. Она стягивает мокрые носки. Длинные ноги с оливковой кожей лишь наполовину прикрыты розовыми шортиками, а белая майка на глазах становится прозрачной. Я вижу очертания её сосков — маленьких, темных — и то, как они проступают сквозь облепившую тело ткань.

Когда она выпрямляется, освободив ноги, то тут же задевает полку с гелями и шампунями. Хелл громко матерится, а я прикусываю изнутри щеку, чтобы не заржать ей в лицо.

Эта девчонка — ходячий хаос. Одевается с закрытыми глазами, вечно с синяками под глазами, ни капли косметики, и почти всегда какой-нибудь прыщик выскочит. Вот как сейчас — прямо на лбу. На ногах я насчитал три синяка: она из тех людей, что вечно натыкаются на углы по собственной невнимательности и каждую неделю ходят в пластырях. Никогда не расчесывается, а когда пытается привести волосы в порядок, просто запуская в них пальцы, делает только хуже.

Она несовершенна. Она — катастрофа. Она — сплошной беспорядок. И я мог бы часами любоваться каждым её мелким изъяном. Не уставая. И, наверное, с каким-то странным… трепетом в сердце.

— Ты закончил меня рентгеном просвечивать? — возвращает она меня в реальность.

Я что-то мычу в ответ и отлепляюсь от стекла, сокращая дистанцию. Она тут же пятится.

— Ну, не знаю. Рентген через одежду не делают.

Она закатывает глаза, но улыбается. А затем подставляет ладонь под струю воды и брызгает мне прямо в лицо. Вода попадает мне в рот, я начинаю отплевываться, чем вызываю у неё приступ смеха.

Теперь перейдем к важным вопросам. — Значит, мне ты целовать себя не даешь, а Танатосу — запросто.

Хелл вздрагивает. — Он сам это сделал. Ничего у меня не спрашивал.

— Но ты не отодвинулась. Позволила себя поцеловать, насколько я видел. — Я стараюсь говорить равнодушно, хотя внутри всё кипит от ярости.

— Арес, ты наполовину слепой. Ты ничего не видел. И вообще… — Она кусает губу. — Это был не настоящий поцелуй. Он притворялся.

— Чего?! — ору я. Тут же соображаю, что реакция слегка чересчур. — В смысле, что? — добавляю я с напускной усмешкой. Вроде сойдет. Идеальный портрет безразличия.

— Танатос хотел тебя спровоцировать. Обычные ваши детские разборки.

Ненавиджу его. Но я так счастлив, что готов сам засунуть ему язык в глотку от облегчения. Наверное, вчерашний поцелуй с Хайдесом что-то во мне сдвинул.

— А, окей. Круто. В смысле — круто, что он остается верным себе и продолжает выносить мне мозг. А не «круто, что он тебя не поцеловал». Пусть целует когда хочет.

Хелл фыркает. — Нет, не может. Мне не нужны его поцелуи. Но он, по крайней мере, не спрашивает разрешения, а переходит сразу к делу.

Я впадаю в ступор. Это шпилька? Или провокация, на которую я просто обязан повестись?

— Ты намекаешь на то, что мне стоит просто взять и поцеловать тебя? Не корча из себя джентльмена, который просит дозволения?

— Нет, Арес, тебе не нужно меня целовать, расслабься. Я просто дала тебе общий совет, чтобы ты имел его в виду при покорении очередных вершин.

Капля воды соскальзывает с её мокрой пряди и катится по левой щеке, ныряя на шею. Я гипнотически слежу за её путем и ловлю себя на мысли: каково было бы коснуться её кожи точно так же. Только я бы одним лицом не ограничился.

— Я ни разу в жизни не просил разрешения на поцелуй, — признаюсь я тихо, так тихо, что надеюсь — она не услышит. — Только у тебя.

В основном потому, что боюсь: если я поцелую её без предупреждения, она мне просто втащит.

Хелл отворачивается, избегая моего взгляда. Я кожей чувствую, как назревает очередной отказ. — И что ты собираешься делать? Будешь клянчить поцелуй, пока я не скажу «да»?

Я подхожу ближе, понимая, что дрожь в её голосе — это вовсе не страх, а чистое желание. Упираюсь рукой в стену за её спиной, отрезая путь к отступлению. Хелл вскидывает голову, глядя на меня с вызовом.

— Я могу спросить хоть пятьсот раз, если ты пообещаешь, что на пятисотый ответишь «да».

Она тихонько смеется: — Думаю, двухсот вполне хватит.

Я протягиваю ей свободную руку. — Идет?

Она пожимает её, смеясь уже громче, но я остаюсь серьезным. — Хелл, я не шучу. На двухсотый раз я жду «да».

— Полагаю, к тому моменту, как ты дойдешь до двухсот, Харикейн уже остынет и оставит меня в покое.

— Можно мне тебя поцеловать, Хелл? — спрашиваю я, меняя тему.

— Четыре. Впереди долгий путь.

— Поцелуешь меня, Хелл? — Я показываю ей пять пальцев. Осталось сто девяносто пять вопросов.

Она хмурится: — Так нечестно!

— Поцелуешь меня, Хелл? — Шесть.

— Арес!

— Хелл, ты меня… — Она накрывает мой рот ладонью, не давая говорить. Я всё равно пытаюсь и мычу сквозь пальцы: — Дай мне поцелуй, Хелл.

Несмотря на мою наглость и жульничество, она заливается смехом. — Ну и идиот же ты, Арес.

Я перехватываю её за запястье и убираю руку от своего лица, но не отпускаю. Держу крепко, стараясь не сделать больно. Прижимаю её ладонь к своей груди, прямо там, где сердце. Не знаю, чувствует ли она, как оно колотится как ненормальное.

— Скажи мне, что ты тоже это чувствуешь, Хелл.

Её глаза наполняются эмоциями — она чувствует мой бешеный ритм. Она с силой кусает губу и качает головой, разбрызгивая воду мокрыми прядями. — Я не могу, Арес. — Но вместо того чтобы отстраниться, она перехватывает инициативу. Берет мою руку и прижимает её к своей груди, давая мне ясно почувствовать, как её маленькое сердечко бьется в лихорадочном темпе.

Она не может — точнее, не хочет — говорить это вслух. Но она может показать. Показать, что наши сердца бьются в одном и том же безумном ритме.

— Танатос сегодня утром рассказал мне про игру, — внезапно шепчет Хелл. Она тянется рукой к крану и выключает воду. Смена темы выбивает меня из колеи, я жду продолжения. — Я знаю, что он меня «поцеловал». Но в записке я написала… твоё имя.

Я уж точно не ожидал, что она в этом признается. Обожаю то, как эта девчонка при всей своей застенчивости и спокойствии может выдать что-то в лоб, без лишних предисловий. И сколько бы она ни избегала твоего взгляда, в те редкие моменты, когда она смотрит на тебя в упор, кажется, что у тебя в теле начинает дрожать каждая клетка.

Но сейчас меня беспокоит другое. — Хелл, ты ведь не сказала об этом Танатосу? Ты же дала ему поверить, что написала его имя? Хелл, прошу тебя…

— Он и так знал, — шепчет она, сама не веря своим словам. — Танатос прочитал записку еще до Ньюта. Они оба меня прикрыли.

Тут я окончательно лишаюсь дара речи. От такого, как Ньют, я еще мог ожидать колебаний перед тем, как обречь невинную девчонку на смерть, но Танатос? Танатос — судья моих игр. Не может быть, чтобы он решил выгородить Ньюта и спасти Хелл просто так. Тут что-то нечисто.

Я хватаю её за плечи. — Ты должна пообещать мне, что никому об этом не расскажешь, Хелл. Об этом знаем только мы четверо, ясно? Больше никто не должен пронюхать!

Резкость и тревога в моем голосе заставляют её замолчать. Она быстро кивает и заикается: — Окей, да, конечно. Стал бы я просить номер твоего деда, чтобы настучать, что они сжульничали. Я не настолько тупая.

Это немного успокаивает, но недостаточно. Я отпускаю её и пытаюсь расслабить мышцы — всё тело свело от новой тревоги, которая теперь будет меня изводить.

— Ладно, хорошо, — повторяю я скорее себе, чем ей.

Уран пришел покарать меня за фокус с пустым бассейном на первом испытании, и я лишился половины зрения. Не говоря уже о том, что Аполлон чуть не сдох в петле. Боюсь представить, что он сделает, если узнает про игру Ньюта. Отыграется на нем и Танатосе? Или на Хелл тоже? Будет иронично, если Уран прикончит Ньюта Коэна после того, как тот выжил в лабиринте, пролежал месяц в коме и еще два восстанавливался.

В смысле, это было бы грустно. Просто капец как грустно.

Я открываю дверцу душа и выхожу первым. Пора предложить ей поездку и сваливать. Не стоит оставлять Лиама одного в комнате надолго — он же как ребенок.

Пока Хелл кутается в халат и вытирается как может, я возвращаюсь в гостиную, оставляя за собой мокрые следы.

— Вообще-то, я пришел еще по одному делу.

Она промакивает волосы и смотрит на меня с любопытством: — Валяй.

— Мы организуем поездку на весенние каникулы. Поедешь с нами?

Она корчит гримаску, которая не сулит ничего хорошего. — Мои родители не одобрят. Скажут, что мне надо зубрить математику, раз я в ней полный ноль, ну и всё в таком духе. Они мне ни за что не оплатят отпуск…

— Я уже всё оплатил.

Она замирает, и полотенце выскальзывает у неё из рук, падая на пол. — Что?

— Я забронировал билеты и отель и на твою долю тоже. Мы летим в Плайя-дель-Кармен, в Мексику.

Несмотря на шок, она не может сдержать слабую улыбку. Она отчаянно пытается её скрыть, и это выглядит так забавно, что мне хочется её расцеловать. Хочется узнать, каков на вкус её рот, когда он растягивается в улыбке.

— Только советую не брать с собой купальники. Там только нудистские пляжи, — добавляю я.

Она закатывает глаза и снова становится серьезной. Поднимает полотенце. — Я не могу принять твои деньги.

— Если не примешь, я их всё равно уже потратил. Обратно не вернут.

— Я…

— Вылетаем через одиннадцать часов. Собирай чемоданы, Хелл, и встретимся через четыре часа здесь, на улице. Идет?

Она лишь кивает. Я коротко прощаюсь и спешу уйти. Если останусь хоть на секунду дольше, точно натворю дел, о которых потом пожалею.

Я закрываю за собой дверь и замираю в коридоре. Ни души. Единственный плюс этого чертова спринг-брейка.

И тут до меня доходит. Хелл ко мне тянет. Хелл хочет меня поцеловать. Хелл поцелует меня на двухсотый раз. Хелл едет с нами в отпуск.

Черт.

Я не знаю, как со всем этим справиться. Хочется запереться в какой-нибудь темной каморке и орать. А может, еще и попрыгать от восторга. А потом пойти и поцеловать её по-настоящему, так сильно, чтобы она забыла все остальные поцелуи в своей жизни.

Ноги двигаются сами собой, и я начинаю мерить коридор шагами. Туда-сюда. Вдох, выдох, вдох, выдох. Это просто. Я справлюсь. Всё будет хорошо. Ну, или всё будет хреново, как обычно, и я отшучусь какой-нибудь язвительной и совсем не смешной фигней, а потом сделаю вид, что ничего не было. Отличный план.

— Это он что делает? — По-моему, круги нарезает. — Лиам, я не в буквальном смысле спрашивал.

Я резко оборачиваюсь и вижу в конце коридора Лиама и Гермеса. Они подходят ко мне с озадаченным видом. По крайней мере, Лиам. У Гермеса же на лице играет та самая похотливая ухмылочка — он явно всё просек. Он указывает пальцем вниз: — Арес, у тебя эрекция.

Даже не глядя, я прижимаю ладонь к паху своих мокрых штанов, надеясь всё поправить, чтобы не так бросалось в глаза. Но, коснувшись ткани, я понимаю, что там всё тихо и спокойно.

Херм взрывается хохотом и хлопает меня по плечу: — Пошутил я, Вишенка. Пошли, нам еще чемоданы дособирать надо.

Я позволяю им увести себя: Херм справа, Лиам слева. В паре метров от нашей двери последний издает смешок: — Опять записка от Хелл?

Точно. Клочок бумаги, на который я решил не отвечать, а пойти и поговорить лично. Поддавшись импульсу, я достаю из кармана ручку, которую прихватил перед выходом — тогда я еще собирался продолжать нашу эпистолярную дуэль оскорблениями. Я срываю бумажку, не касаясь жвачки, и, повернувшись спиной к этим двум любопытным варварам, приписываю ответ: «Ты скажешь мне «да» гораздо раньше, чем мы дойдем до 200». И добавляю смайлик с повязкой на одном глазу. Затем стучу в её дверь и пропихиваю записку под неё.

Когда я возвращаюсь к своим сожителям, они о чем-то вполголоса спорят у порога нашей комнаты.

— Ну и что теперь? Выясняете, у кого в башке осталось больше живых нейронов?

— Ты же открывал дверь, да? — спрашивает Лиам, серьезный как никогда. И это меня напрягает.

— Я ушел раньше тебя, — напоминаю я ему. — Ты разве не так её оставил?

— Вообще-то, я её закрывал.

— Ясно. Кто-то заходил в комнату. Парни, назад. — Гермес преграждает нам путь рукой.

Я фыркаю: — Ты что, решил заделаться нашим телохранителем и защищать нас?

— Конечно нет. Я звоню Хайдесу и Аполлону. Пусть они нас защищают.

Он не шутит. Он уже достал телефон и ищет в контактах номер одного из них. Я обхожу его и блокирую ему экран.

— Завязывай. Там никого нет. Сейчас докажу.

Я пинком распахиваю дверь настежь. Внутри всё кажется нетронутым, идеальный порядок. И, главное, ни души.

Лиам и Гермес заглядывают внутрь, буквально вися у меня на плечах. Я чувствую их дыхание у себя на шее. — На полу, — шепчет Лиам.

Я опускаю взгляд. В паре шагов от моих ног лежит овальное зеркало. Простая золоченая рама. Но тот, кто решил преподнести нам этот «подарок», заодно решил его и испоганить, оставив надпись красным:

«Увидимся на новом игровом поле. В Мексике. 4».

Глава 32

Я СНОВА ДЕЛАЮ ПАРШИВЫЙ ВЫБОР

Море — фундаментальный элемент греческой мифологии, населенный божествами, мифическими существами и окутанный чарующими легендами. Оно олицетворяет собой как мощную жизненную силу, так и средоточие великих опасностей и тайн. Морские боги и чудовища воплощают в себе оба этих аспекта. Многие греческие мифы — это истории о морских путешествиях, символизирующих открытия, приключения и борьбу с невзгодами. Своей бескрайностью и глубиной море являет собой бесконечность и непознанное.

Арес

От Нью-Хейвена до мексиканского Плайя-дель-Кармен всего четыре часа лета. Четыре часа в замкнутой крылатой жестянке посреди неба под аккомпанемент жутких звуков: это Гермеса выворачивало наизнанку в бумажные пакеты. Я насчитал как минимум шесть раундов, прежде чем он угомонился.

Плайя-дель-Кармен — это без преувеличения рай на земле. Пока шаттл вез нас из аэропорта в центр города, никто и слова не проронил — все пялились в окна на пролетающие мимо пейзажи. Мы проехали через Плайякар — самый пафосный район, а затем по колоритным улочкам с маленькими простенькими отелями. На Кинта-Авенида, главной пешеходной артерии города, тянулась бесконечная вереница баров, ресторанов и клубов, уже забитых народом. Она растянулась на несколько километров, а по другую сторону, параллельно ей, сверкал пляж, наводненный туристами.

Когда мне в голову пришла идея устроить скромный трип на весенние каникулы, Плайя-дель-Кармен выскочила в топе направлений для студентов. Я выбрал её почти наобум, даже фотки не гуглил. Во-первых, потому что я ленивая задница. Во-вторых, времени на поиски особо не было. В любом случае, я рад, что не притащил всё семейство в какое-нибудь опасное гетто.

Я лишь ограничился запросом в Google: «информация о Плайя-дель-Кармен». Открылась длиннющая статья, которую я прочитал по диагонали. Пока одна деталь не зацепила моё внимание математического задрота.

— А ты знала, что улицы Плайи, параллельные морю, называются «Авенидами»? И все они — только кратные пяти. Например, Авенида 5, Авенида 10, Авенида 15 и так далее. А те, что перпендикулярны пляжу, зовутся «Калье» и идут по кратным двум. Калье 2, Калье 4, Калье 6, Калье 8… — выдаю я Коэн, особо не задумываясь. Она сидит рядом со мной в черной бейсболке.

— Обожаю такой математический порядок, прямо глаз радуется.

Коэн смотрит на меня с ухмылочкой: — Только не говори, что ты выбрал это место только ради этого.

Я медлю. — Конечно нет.

Шаттл тормозит, и я понимаю, что мы у отеля. Его выбирали Лиам и Гермес. Вывеска гласит «Tiki Boom Cha» — неоновая, очень «сдержанная». Каждое слово своего цвета: розовое, голубое и фиолетовое, а рядом кокосовая пальма.

— Вау, мы-то его выбрали только из-за названия, а он, кажись, ничего! — восклицает Лиам, вставая рядом со мной и задрав голову. На нем солнцезащитные очки в желтой оправе, панама с надписью «SANTORINI» и две полоски солнцезащитного крема на щеке. Я бы подстебнул его, если бы не знал, что он намазался так специально.

Гермес, одетый в похожем стиле, приобнимает его за плечи: — А я о чем? Мы просто гении.

Отель простой, но с ярким симпатичным входом. Суета туристов и персонала создает ощущение, что жизнь тут бьет ключом. К тому же, как выяснилось, у отеля есть свой частный пляж, включенный в стоимость номера.

К нам тут же направляется мужчина с коротко стриженными волосами и оливковой кожей. По его форме сразу ясно — он здесь работает. — Buenos días, друзья-американцы! Как долетели? Я Мишель, по любым вопросам и за советами — сразу ко мне!

— А что такое «бонос диас»? — шепчет Лиам, спрашивая у самого неподходящего человека в нашей компании.

— Без понятия, — бормочет Херм. Он поворачивается к Хелл, зная, что её отец — колумбиец. — Что значит «бонос диас»?

— Правильно — «буэнос диас», — поправляет она со слабой улыбкой.

Гермес снова поворачивается к Лиаму: — Правильно «буэнос диас», Лиам!

— А, окей, ясно. Я всё равно не в курсе, что это, но так звучит правильнее.

Мишель улыбается во все тридцать два зуба. — Это значит «доброе утро», ребята, — объясняет он на идеальном английском, хотя местный акцент всё равно проскальзывает. — Вам стоит подучить пару фраз, если хотите кого-нибудь покори…

Зевс выходит вперед: — Нам бы ключи от номеров, если можно. Gracias. — Он намеренно выделяет испанское слово, будто проверяя Мишеля на вшивость.

Мишель пожимает плечами и жестом приглашает нас за собой, пока другие сотрудники грузят наши чемоданы на тележки. Жара уже удушающая, хотя на часах всего семь вечера, но, кажется, это никого не парит. Пока мы идем к стойке, я подхожу к Зевсу и толкаю его локтем: — Шпрехаешь по-испански? Можешь давать уроки Лиаму. Пусть Хайдес объяснит тебе свою… специфическую методику обучения.

Брат лишь отпихивает меня, недовольно фыркнув. У ресепшена, прежде чем Мишель успевает раздать ключи, я бросаюсь к стойке. Я упираюсь ладонями в полированную поверхность и наклоняюсь к Мишелю так близко, что вижу поры на его лице. — Слушай, Мишель, ты должен сделать так, чтобы я, Арес Лайвли, и Хейзел Фокс оказались в одном номере. Двухместный. С большой кроватью, — шепчу я скороговоркой.

Мишель бросает взгляд мне за спину, потом снова на меня. Не сводя с меня глаз, он начинает быстро стучать по клавишам компа. — Не уверен, что могу сделать это без согласия леди.

— В смысле? — Я достаю бумажник. — Сколько ты хочешь, Мишель?

Мишель мельком глядит на мой кошелек, абсолютно без интереса. — Muy desesperado, парень, — бормочет он.

Нет никакого смысла в этой поездке, если я не буду в одной комнате с Хелл. Она будет проводить всё время в море вместе с моим братом, и у меня просто не останется шансов побыть с ней. Потому что к воде я, мать её, и близко подходить не собираюсь.

Мишель с драматизмом жмет на «Enter» и выдает натянутую улыбку. — Мисс Хейвен Коэн и мистер Хайдес Лайвли? — Он крутит в пальцах карту-ключ с номером 6. — Первый этаж, прошу.

Далее он селит Афину и Геру в двухместный. Затем — Гермеса и Лиама. Когда доходит очередь до Зевса и Аполлона, он хмурится, сверяясь с монитором. — У меня отмечено, что вы уже распределены в трехместный номер с джентльменом, который приехал пару часов назад. Посмотрим… Дионис Дориан Лайвли?

Улыбка сама собой растягивается на моем лице. Как раз в самолете мы с Герой гадали, куда запропастился Нис. — Да, к сожалению, мы его знаем, — отвечает Зевс.

Остаемся только мы с Хелл. Её подозрение, возникшее, когда она увидела, что Гере и Афине дали двухместный номер, переросло в явное раздражение. Мишель протягивает нам ключ от 42-го номера. — И двухместный для мистера Ареса Лайвли и мисс Хейзел Фокс.

— Как это вышло? Как вы бронировали? — спрашивает Хелл, поворачиваясь к Лиаму и Гермесу.

Я кашляю, выразительно глядя на Мишеля. Тот приходит на помощь: — Мисс, боюсь, у нас аншлаг. Свободных комнат больше нет. Вариант только один — договориться между собой и перераспределиться. Я ничем не могу помочь.

— Да брось, Хелл, не так уж всё и плохо будет… — вставляю я.

Хелл отходит от меня еще дальше и подходит к Афине и Гере: — Девочки… Обе качают головой.

— Прости, Хелл, но я скорее соглашусь спать на краю обрыва, чем в одной комнате с Аресом, — заявляет Афина, вскидывая руки. Она уже развернулась в сторону лифтов.

Хелл терзает нижнюю губу, покусывая её — я прямо вижу, как в её голове крутятся шестеренки, пытаясь найти выход. Устав от этого спектакля, я хватаю свой чемодан, затем её и решительно иду вперед.

Хорошая новость — номер огромный и очень красивый. Пусть и случайно, но Лиам и Гермес сделали отличный выбор. Хотя им я в этом ни за что не признаюсь, это уж точно.

В номере есть небольшая прихожая с гостиной: лазурный трехместный диван, безупречно чистая кухонная зона и плазменный телевизор. В углу стоит растение, названия которого я не знаю.

Хелл не задерживается, чтобы изучить обстановку, и сразу несется в спальню, оставляя меня позади с ехидной ухмылочкой. Знаю я, что она хочет проверить.

— Большая двуспальная кровать? — восклицает она.

Я переступаю порог комнаты и бросаю наши чемоданы. Стеклянная дверь в спальне ведет на балкончик, и когда я немного высовываюсь, чтобы оценить вид, то понимаю — он выходит прямо на море и частный пляж, уставленный шезлонгами и зонтиками.

Порыв ветра приносит в ноздри этот жуткий запах соли, и меня едва не выворачивает. Ладони начинают потеть, и я вынужден зайти обратно, задраив за собой двери. Я-то думал, будет легче.

Ни черта подобного. Я почти физически чувствую вкус соленой воды, обжигающей горло.

Пока я заставляю себя успокоиться, краем здорового глаза — зрение в котором день ото дня становится лучше, давая надежду на полное выздоровление, — я замечаю, что Хелл снова открыла дверь и вышла на балкон.

Она опирается на перила и всматривается в горизонт. Желание увидеть выражение её лица толкает меня подойти к ней. Она улыбается. Карие глаза сияют, пока она изучает море. Она делает глубокий вдох, будто обожает этот запах. И в этот миг моя дрожь утихает, а дыхание выравнивается.

— Ты рада? — шепчу я.

Она каменеет. Не заметила, что я подошел?

— Да, — отвечает она наконец. — Жду не дождусь, когда можно будет нырнуть и поплавать.

Я морщу нос. Значит, с Посейдоном ей будет весело.

Хелл оборачивается. Ветер треплет её короткие пряди, и, как ни странно, это делает её еще красивее. Желтое платьице же держится из последних сил. Юбка вздымается под напором воздуха, задираясь ровно настолько, чтобы свести меня с ума.

— Кстати, остальные хотят прямо сейчас спуститься на пляж. Ты…

И вот мой пузырь с треском лопается.

— М-м-м. Да. Конечно.

Чего я ждал? Что никто не пойдет на пляж? Что они согласятся таскаться по городу и осматривать старые руины — груды камней, которым дают пафосные названия, чтобы они казались важными?

Вообще-то, да. Я на это надеялся. Думал скормить Лиаму какую-нибудь байку: мол, тут недалеко от Плайи есть деревушка, где водят экскурсии по развалинам майя, в которых спрятан магический источник, и если коснуться воды, исполнится желание. Он бы поверил, не моргнув глазом.

Я так долго стою столбом, что Хелл приходится меня окликнуть. В руках у неё прозрачная сумка со всем необходимым для пляжа.

— Ну что, идем?

— Да-да, — вру я. — Ты иди. Я сейчас догоню.

Она бросает на меня недоверчивый взгляд, но решает не настаивать. И я ей за это благодарен. Я задерживаю дыхание до того момента, пока дверь не закрывается и я не слышу, как её шаги затихают в коридоре.

После чего я просто сползаю на пол. Обхватываю голову руками. Хочется орать. Но не стоит устраивать сцену спустя всего десять минут после прибытия в номер.

Соберись, Арес. Возьми плавки и спустись к семье. Тебе всего-то нужно лечь на шезлонг, закинуться снотворным и вырубиться. Тебя разбудят, когда пора будет уходить, и ты переживешь первый день без драм.

Но когда, натянув шорты, футболку и поношенные конверсы, я кладу руку на дверную ручку, я не могу заставить себя нажать на неё и выйти.

Даже сквозь закрытые окна я чувствую запах моря. Слышу его шум. Чувствую вкус воды на коже, в горле, в носу. Слышу своё сдавленное дыхание, пока захлебываюсь водой, не понимая, что спасения нет. Слышу голос матери: она советует не сопротивляться, говорит, что всё скоро закончится, что нужно просто отпустить.

Я отдергиваю руку от ручки и бросаюсь обратно в комнату.

Ноги ватные, ладони потные — такие скользкие, что я не уверен, смогу ли вообще что-то удержать. Сердце колотится в груди так, будто хочет проломить ребра, я слышу его стук в ушах.

Воздух стал тяжелым.

Кислород, кажется, испаряется слишком быстро. Я распахиваю балконную дверь, и вместе с глотком свежего воздуха на меня обрушивается шум и запах моря.

Я пячусь и сажусь у дальней стены. Прижимаюсь затылком к перегородке и зажмуриваю глаз.

Даже когда я впервые оказался на Олимпе, у меня случилась паническая атака. Я же был на гребаном острове, в конце концов. Кругом море, этот запах был повсюду, невыносимый. Потом я привык. Держался на расстоянии, но таких сильных приступов больше не было.

Здесь будет так же. Мне просто нужно освоиться.

Резким движением я подтягиваю к себе чемодан и достаю блокнот с черной ручкой. Открываю его и листаю страницы с числами, пока не нахожу место, где последовательность прервалась.

16 143, 16 144, 16 145, 16 146, 16 147, 16 148, 16 149, 16 150.

16 151, вдох и выдох.

16 152, всё будет хорошо.

16 153, всё в порядке.

16 154, я не могу дышать.

16 155, ничего не будет хорошо.

16 156, ничего не в порядке.