Игра Хаоса: Искупление

Лицом к лицу всё становится еще хуже. Мне не нравится то, что я чувствую. Не нравится, потому что в этом нет ничего негативного. Это непрерывный разряд, который прошивает позвоночник и пускает вразнос любую способность рассуждать здраво. Это не то привычное чувство, которое я обычно испытываю рядом с Аресом: фрустрация, злость или раздражение.

Я выставляю ногу, пытаясь обойти его, но он пользуется образовавшимся просветом и вклинивает свою ногу между моих, блокируя меня окончательно. Волна жара обдает всё тело.

— Я еще не закончил.

— Арес…

— Посмотри мне в глаза. — Пауза. — В глаз, ладно.

Даже в такой момент он не может не быть придурком. А я еще хуже, потому что никогда не могу сдержать смех, который он у меня вызывает. Пытаюсь взять себя в руки и нацепить серьезную мину, максимально отстраненную.

— Лиам симпатичный. Ты сам его выбрал, как мне сказала Харрикейн. Если теперь у тебя с этим проблемы — это твои личные траблы, решай их сам.

Он выгибает бровь, и в то же мгновение его тонкие губы цвета спелой вишни растягиваются в усмешке. — А я как раз и собираюсь решить их с тобой, Хелл.

— Давай вернемся в зал.

Рука Ареса взлетает к моему бедру и удерживает меня, прижимая к краю раковины. Его нога подвигается еще ближе, и то, что на мне юбка, лишь упрощает контакт между тканью моего белья и его джинсами.

— Разве не ты меня ненавидел за то, что я выдала твой секрет Танатосу? Не ты хотел отомстить? Так почему ты здесь? Зачем притащил меня на это нелепое свидание?

— Потому что… — пробует он. Запинается. Тихо матерится. — Потому что я… Потому что…

— Тебе картинку нарисовать? Может, так будет проще объяснить?

Это последнее, что мне стоило говорить. Подушечки его пальцев впиваются в ткань платья, напоминая о том, как он делал это в ванной в ту ночь, когда я обрабатывала его глаза.

— А ты? Почему ты заботишься обо мне, капаешь мне лекарство, а потом отдаешь все лавры другой?

Вопрос застает меня настолько врасплох, что я не успеваю скрыть изумление. Я чувствую, как на лице проступает виноватое выражение. — Что, прости?

— Пока я слеп, ты еще и оглохла в придачу?

— Я не понимаю, о чем ты. Я ничего не делала.

Он склоняет голову набок; на губах — улыбка дьявола-искусителя, чья игра сулит тебе лишь крах. В ней всегда побеждает только он.

— Ах, нет? А я вот отчетливо помню, как твои пальцы массировали мне веки после капель. Ты делала именно так…

Рука, лежавшая на боку, скользит к бедру. Мне приходится подавить стон, когда он приподнимает подол платья, обнажая приличный участок кожи. Он обхватывает мою ногу, и подушечка большого пальца начинает вычерчивать круги. Он в точности повторяет те же движения, что я делала на прошлой неделе.

Я перехватываю его руку, накрывая своей, и блокирую палец. — Убери её, — приказываю я дрожащим голосом.

Арес опускает голову, глядя на наши руки. — Ты уверена, что подобрала верное слово? Потому что ты не убираешь её, а подталкиваешь выше.

Я тоже опускаю взгляд и в ту же секунду хочу провалиться сквозь землю. Он прав. Я сама толкаю его руку всё выше, к самому краю моих слипов.

Я отбрасываю его руку резким жестом и одергиваю юбку, отчаянно стараясь не смотреть ему в лицо.

Арес снова становится серьезным, хотя по его лицу пробегает тень — вспышка чистой муки, искажающая черты. Его дыхание становится всё более тяжелым.

— Он сказал «навсегда». Наречие было именно таким.

Что?

— Он сказал «окончательно», — повторяет он, будто читая мои мысли. — Доктор. Про мой глаз. — Он указывает на тот, что под повязкой. — Я продолжаю твердить остальным, что это они ослышались, что он сказал «временно». Но правда в том, что я навсегда потерял зрение на левом глазу. Это не временно. Я его потерял. Он больше не будет видеть, Хелл.

Передо мной вдруг оказывается беззащитный ребенок. Ни следа от того Ареса — заносчивого, провокатора, придурка и язвительного типа на грани фола. Это раненый ребенок. И у меня нет слов, чтобы ему стало легче, как бы отчаянно я их ни искала.

— Мне жаль, Арес. Я заподозрила неладное, когда увидела, что ни прохладная вода, ни капли не помога… — Я слишком поздно осознаю свою ошибку.

— Так это всё-таки была ты, — обвиняет он. — Откуда бы ты еще знала про воду и капли? Это ты меня лечила.

Я судорожно сглатываю. — Нет. Мне Харрикейн рассказала. Оттуда и знаю.

— Посмотри мне в лицо и соври еще раз.

Я исполняю его просьбу, вскипая от того, как он продолжает меня изводить. — Это была не…

Арес подается вперед, и наши животы соприкасаются. — Скажи мне правду.

— Почему тебя это так колышет? Зачем тебе знать? Что это изменит? — кричу я, окончательно сорвавшись. — Разве не лучше думать, что это была Харрикейн?

— Нет! — отрезает он, тоже повышая голос. Его грудь вздымается всё чаще. — Потому что мне нужно, чтобы ты дала мне повод простить твоё предательство! Мне нужно, чтобы ты была хорошей — тогда я смогу забыть о том, что ты сделала, и не буду чувствовать себя идиотом каждый раз, когда мне захочется к тебе прикоснуться!

То, какой оборот принял разговор, на мгновение лишает меня дара речи. Он трясет головой и умолкает. Я считаю секунды, пока он стоит, нависнув надо мной, неподвижный, как статуя.

Шестьдесят две. Минута.

— Хелл… — шепчет он наконец.

— Да?

— Я не могу тебя ненавидеть. И это сводит меня с ума. — Фраза эхом отдается в тишине комнаты.

— Это твои проблемы, не мои.

Он тихо смеется, и от этого хриплого звука у меня по шее бегут мурашки. — Терпеть тебя не могу.

— Это тоже не мои проблемы, — отвечаю я с мимолетной ухмылкой.

Кончики его пальцев начинают выстукивать дробь по моему бедру. Он приоткрывает рот, кончик языка на миг увлажняет верхнюю губу и снова исчезает.

— Это неправда, ты же…

— Ты во мне ошибаешься, — шепчу я ему холодно. — Я выбираю доброту, всегда, потому что я в неё верю. Но это не значит, что я прогнусь под чужую злобу. В девяноста девяти процентах случаев я выбираю молчание, но это не значит, что я не умею кричать так, чтобы меня услышали. — Я упираюсь ладонями в его грудь и решительно отталкиваю. Застигнутый врасплох, Арес отшатывается, освобождая меня из плена своего тепла.

— Хелл… — пробует он.

— Возвращаемся к Харрикейн и Лиаму, — прерываю я. — Если тебе правда нравится моя подруга, я за неё рада. Потому что Харрикейн от тебя без ума, Арес. И плевать, какой ты козел со мной, плевать, что ты со мной не разговариваешь или ненавидишь. С ней ты должен быть нормальным человеком. Не «сойдет», не «на троечку», а идеальным, на высший балл. Понял меня? Ты не должен быть шестеркой или даже крепкой семеркой — только на десять из десяти. Ты меня услышал? С этого момента ты завязываешь со своей хернёй и ведешь себя с ней достойно.

Арес замирает, руки по швам. Пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что костяшки белеют. — Ладно.

— Пошли.

— Хелл.

Я стою к нему спиной. Рука на дверной ручке. — Что?

— Иногда я перегибаю с высказываниями, я знаю. Но я не всегда на самом деле думаю то, что говор…

— Как раз-таки думаешь, — отрезаю я, не давая ему договорить. — Хватит этих дешевых клише, Арес. Мы всегда думаем то, что произносим. Даже в словах, вылетевших случайно, есть доля правды.

— Я серьезно. У меня не получается выражать то, что я чувствую, — продолжает он жалобным тоном. — Хелл, клянусь. Как бы я ни старался, я не могу объясниться.

Не будь доброй, Хелл. Не будь мягкой. Хотя бы сегодня ночью Арес этого не заслуживает.

— Твоя боль — не оправдание для того, чтобы делать жизнь других еще более жалкой, чем твоя собственная, — шепчу я.

Проходит несколько затянувшихся мгновений. По шуму шагов я понимаю, что он подошел к двери, но держится на безопасном расстоянии. В кои-то веки он поступил правильно. Если поднапрячься, у него тоже получается.

— Наверное, лучше, если ты выйдешь первой. Я подожду пару минут, — говорит он.

Я киваю и пулей вылетаю из туалета. Шум заведения и осознание того, что я больше не наедине с Аресом, приносят огромное облегчение. На сердце становится легче. Одним грузом меньше. И всё же… тонкий голосок в голове шепчет, что это не конец. Что мне станет хуже, это лишь вопрос дней, если не часов. Ад только начинается.

Вернувшись к Лиаму и Харрикейн, я замечаю, что людей за столом прибавилось. Рядом с Лиамом сидит парень, и вид у него явно не в своей тарелке.

— О, Хейз. Пока тебя не было, мы встретили мистера Зевса. Ты же его знаешь? Это брат Ареса, — представляет его Лиам.

Мистер Зевс едва заметно машет рукой и выдавливает натянутую улыбку. — Привет, Хейз. Как дела?

И он туда же? Похоже, все Лайвли коллективно решили называть меня «Хейз». Только Арес упорствует со своей «Хелл».

— Присоединишься к нам? — интересуюсь я.

Лиам хмыкает и указывает куда-то мне за спину. — Вообще-то он здесь, чтобы шпионить за нами вместе с остальным семейством. Судя по всему, Арес на свидании — это из ряда вон выходящее событие в семье Лайвли.

Повернувшись туда, куда он указал, я оглядываюсь. За столиком в самом дальнем углу сидят шесть человек. Рыжая шевелюра Хейвен Коэн сразу бросается в глаза. Рядом с ней — золотистые кудри Гермеса, который, поймав мой взгляд, тут же притворяется, будто ест салат руками.

Слева от Хейвен сидит Хайдес.

Напротив них — Поси, Гера и… женщина постарше с каштановыми волосами, спадающими мягкими волнами. Она смотрит на меня в упор, дерзко, с легкой усмешкой.

— Я… — начинаю я.

— Какого дьявола они тут забыли? — восклицает Арес у меня за спиной. Он сверлит свою семью взглядом, в котором смешались раздражение и злость. — Господи, да тут даже моя мать!

Мать? Ладно, теперь мне по-настоящему любопытно. Это точно та женщина, которую я не узнала. Братья Лайвли все как на подбор красавцы, но она — просто невероятная. Должно быть, это семейное требование.

— Привет, сокровище!

Мать Ареса кричит во всё горло, заставляя обернуться других клиентов.

— Привет, мам… — отвечает он, заливаясь краской.

Несмотря на это, я замечаю нежную улыбку, полную любви, которую он адресует ей, когда думает, что никто не видит. Мать Ареса активно машет Харрикейн, и та, забавляясь, машет в ответ.

— Так это та самая знаменитая Хелл, о которой ты мне рассказывал? Она еще красивее, чем я представляла!

Общая реакция была бы уморительной, если бы я сама не оказалась в центре этого недоразумения. Гермес прыскает колой прямо в лицо и на футболку Посейдону. Хейвен резко отстраняется, а Хайдес громко матерится.

У меня за спиной Зевс шепчет: — Эта семейка доведет меня до нервного срыва.

Я спешу сесть на место, старательно избегая голубых глаз Харрикейн. Не хочу видеть её разочарование.

Арес с матерью о чем-то переговариваются в метре от стола, а я ковыряю уцелевший листик салата, прилипший к краю тарелки.

Харрикейн встает и идет навстречу Аресу. Мать представляется ей как Тейя и крепко, тепло обнимает. — Прости за этот конфуз, я, должно быть, перепутала имена! Ты чудесная, просто картинка. Уверена, что хочешь встречаться именно с моим сыном?

— Ваш сын ведет себя просто образцово, клянусь вам.

Арес обнимает её за плечи. Тейя подается ближе, напустив на себя притворно-угрожающий вид.

Хотя, если честно, я бы не стала с полной уверенностью утверждать, что он притворный.

— Не надо мне «выкать», я же не старуха. Ты меня вообще видела?

Харрикейн выглядит напуганной, и Арес успокаивает её, объясняя, что мать просто шутит.

Я тихонько посмеиваюсь про себя, всё так же не сводя глаз с латука. Рядом со мной Лиам и мистер Зевс о чем-то жарко спорят. Они обсуждают вещи и людей, о которых я не имею ни малейшего представления, поэтому, как бы я ни старалась придумать способ вклиниться в их разговор, у меня ничего не выходит.

Я вздыхаю и оставляю эту затею.

Кладу вилку на салфетку и достаю кошелек из рюкзачка. Нет смысла здесь оставаться. В любом случае, уже одиннадцать.

— Пока, ребят, я пойду, — обращаюсь я к Лиаму и мистеру Зевсу.

Ни один из них не отвечает. Наверное, я сказала слишком тихо.

Я спешу к кассе, где молча оплачиваю свой салат с куриной грудкой на гриле.

В ожидании чека я решаюсь бросить взгляд в сторону нашего столика. Может, мне стоит вернуться, заговорить погромче и втиснуться в беседу?

Я могла бы даже подсесть к Посейдону и поближе познакомиться с Хайдесом, Хейвен и Гермесом.

Но как бороться с тревогой, которая мертвой хваткой вцепляется в горло, стоит мне только попытаться сделать шаг в их сторону?

— Ваш чек, — окликает меня кассир.

Я рассеянно забираю его и пулей лечу к выходу.

Когда мои ноги касаются тротуара, я чувствую облегчение. И, возможно, легкую грусть. Я смотрю сквозь витрину заведения. Арес и Харрикейн — они уже выглядят как парочка. Зевс, который доедает салат Лиама и слушает, как тот наверняка в сотый раз рассказывает про Майкла Гексона. Тейя, которая явно в восторге от Харрикейн.

И остальная семья, наблюдающая за этими двумя сценами так, будто это фильм года.

Я улыбаюсь и обещаю себе: возможно, когда-нибудь и я стану частью всего того, за чем сейчас вечно наблюдаю со стороны.

Глава 19

ОТ МАТЕРИ К СЫНУ

Месть — это сквозная тема божественных семейных отношений в греческой мифологии. Эринии (называемые также «Фуриями»), рожденные из крови Урана, когда его сын Кронос оскопил его, олицетворяют возмездие за преступления против родственников и преследуют любого, кто нарушит священные законы семьи.

Арес

Стоит мне переступить порог кафетерия Йеля, как неподалеку чья-то рука начинает активно разрезать воздух.

— Арес, сокровище мое! — вопит моя мать, Тейя.

Я спешу к уединенному столику, который она выбрала, и сажусь напротив. Встречает она меня недовольной гримасой. — Серьезно? Что это за холодность?

Я фыркаю. — Ты заорала на всё заведение, выставив меня на посмешище.

— Значит, это неправда, что ты мамин любимчик? Стесняешься признать?

— Да, я мамин любимчик, и я тебя люблю, но не обязательно рушить мою репутацию, — бормочу я. — В этом университете мы, Лайвли, — устрашающее семейство, которое заправляет аморальными Играми.

Тейя улыбается и, будто и не слышала моих слов, постукивает пальцем по щеке. Я тянусь через стол, чтобы поцеловать её.

— Вот теперь я довольна!

Не могу сдержать улыбку. Обожаю свою мать. За все те страдания, что я хлебнул с биологической мамашей, жизнь решила вознаградить меня таким человеком, как Тейя. Она пододвигает мне блюдце с куском шоколадного торта. Пару вилок она уже успела съесть.

— Нет, спасибо, я только что пообедал, — отказываюсь я.

— А я думала, ты захочешь десерт… — в её карих глазах вспыхивает лукавство, — …если только десерт тебе уже не подала Харрикейн в виде сладкого поцелуя или чего-то побольше. Вы уже переспали?

— Мам, у нас всего второе свидание. И первое наедине. Она из тех, кто не торопит события.

Этим утром мы с Харрикейн снова выбрались в город и пообедали вместе. Как и советовали Поси, Гера и Зевс, я выждал два дня после того двойного выхода, прежде чем написать ей и позвать на второе свидание.

Мы ходили в фастфуд тут неподалеку от кампуса. Ничего серьезного или пафосного. Я не привык проводить слишком много времени с одной и той же девушкой. Особенно если приходится только разговаривать, и нет даже намека на невинные обжимания.

Слава богу, Харрикейн не просекла, что два вечера назад я нагло наврал, затащив всех в «Салатный рай» под предлогом, что поблизости нет фастфудов. Конечно, они были — как резонно заметил Лиам, мы в Америке. Но этот орган-предатель размером с кулак заставил меня так поступить ради Хелл.

— Ну и как, вы узнали друг друга получше? Сколько вы пробыли вместе? — продолжает Тейя с набитым тортом ртом.

— Часа два. И да, я узнал её лучше.

Моя мать распахивает глаза. Уголки её губ перемазаны шоколадом. Выглядит как ребенок.

— Почему так мало?

Я сверяюсь с часами на запястье. Почти два. Пытаюсь осмотреться. Кафетерий почти пуст, но мое никудышное зрение не позволяет понять, нет ли среди тех фигур вдалеке кого-то знакомого. Не позволяет увидеть, пришла ли уже Хелл.

— Потому что в половине третьего у меня встреча с профессором, — сочиняю я на ходу.

К счастью, я мастерски умею врать. Проблема в том, что люди в курсе, что я прирожденный лжец, и каждое слово, вылетающее из моего рта, нужно делить на два.

Тейя задумчиво кивает. Наверняка взвешивает ту херню, которую я ей сейчас скормил. — Хорошо, сокровище. Но помни: ложь всегда воняет. И сейчас я чувствую просто ужасный запах.

Я нервно барабаню пальцами по столешнице. Дверь кафетерия открывается, и вслед за каким-то блондином появляется знакомое каре Хелл. Не знаю, видела ли она меня, но она идет прямиком к стойке заказывать обед. Полагаю, свой обычный салат.

— В общем, расскажи мне больше о Харрикейн. Она хорошая девушка?

— Да. Пожалуй. У неё реально классная задница. — Я хмурюсь. — Из того, что я смог разглядеть. — Указываю на свой левый глаз под повязкой.

Стоит мне напомнить об инциденте, Тейя в порыве ярости хлопает вилкой по столу. — Пусть Уран молит богов, чтобы сдохнуть от старости раньше, чем он попадется мне на пути. Иначе я вырву ему глазные яблоки и заставлю их проглотить.

Моя мать не слишком спокойно восприняла мою внезапную слепоту. Пока отец, Гиперион, сокрушался и выбрал тактику поддержки, Тейя начала изрыгать проклятия и строить планы по убийству моего деда.

Зевсу пришлось силой удерживать её на диване, пока Гера заваривала ей ромашку. Я почти уверен, что Дионис подмешал туда транквилизатор, потому что мать успокоилась подозрительно быстро. Это воспоминание наталкивает меня на вопрос.

— Кстати, а где папа? Ты одна приехала?

— Он с Хейвен. Ты же знаешь, у твоего отца «синдром спасателя». Переживает, что она еще не отошла от того, что случилось в лабиринте, от предательства отца и этого шрама. Решил воспользоваться случаем и провести с ней время.

Классический Гиперион Лайвли.

— Не удивлюсь, если через неделю он подкатит к ней с бумагами на удочерение, — вставляю я, задумавшись.

Тейя улыбается — она тоже знает, что он на такое способен.

— Возвращаясь к важному, — продолжает она, — я рада, что у Харрикейн классная задница. Но я бы хотела узнать и о её характере. Мне бы хотелось увидеть тебя влюбленным. Остепенившимся. Счастливым. Главным образом потому, что у меня уже сил нет утешать девиц в слезах.

Я чешу затылок и бросаю беглый взгляд на стойку. У Хелл уже в руках тарелка с салатом и кошелек, но она замерла перед витриной с десертами. Я вижу какие-то цветные пятна — значит, там осталось несколько кусков. Она решает, какой купить? Не может выбрать вкус? Или вообще думает, стоит ли его брать?

— Арес? — Тейя щелкает пальцами у меня перед лицом. Едва по носу не попадает.

— А?

— Я задала тебе вопрос. Про Харрикейн. Девушку, с которой ты встречаешься. Но ты, судя по всему, слишком занят, отслеживая движения другой.

Дерьмо. Она заметила Хелл? Как она вообще её запомнила? Видела-то всего раз, минуты пять, не больше.

— Я? Нет. То есть да. Может быть. Погоди, я не помню, что ты сказала. Ты о чем-то спросила?

Мать замирает, а потом заходится колоритным смехом и откидывается на спинку диванчика.

Тейя Лайвли — это стихийное бедствие, та самая искра безумия, которая делает интересными даже самые нудные вещи. Прямолинейная, искренняя, лишенная тормозов. Она — моя идеальная копия, и просто невероятно, что у нас нет кровного родства.

— Арес, я скажу тебе это один-единственный раз, потому что очевидно — ты еще не готов признаться себе в своих чувствах. — Её внезапная серьезность заставляет меня насторожиться. — Спать с девушкой, которая к тебе что-то чувствует, неправильно, и ты делал это много раз. Но там вина была на тех, кто хотел видеть в тебе то, чего ты никогда не показывал. Но встречаться с девушкой, быть с ней милым, пока твое сердце тянется совсем в другую сторону — это куда хуже. Даже если ты не тащишь её в постель. Даже если ты просто целуешь её или придерживаешь дверь. Ты сделаешь ей гораздо больнее. Так что следи за тем, что творишь.

Я застываю, потеряв дар речи, как полный кретин. Тонкий голосок в голове орет, что она права, но второй — безрассудный — шумит гораздо громче и мгновенно его заглушает.

— Я не… — пытаюсь я вставить слово.

Она вскидывает палец, призывая к тишине. — Думаешь, никто не заметил, как ты пошел за Хелл в туалет в том дерьмовом месте, где подают один силос?

— Я не был с ней в туалете. — Даже для моих ушей это звучит фальшиво.

Тейя скрещивает руки на груди и сверлит меня взглядом. — Знаешь, что выпалил твой кузен Гермес, когда ты вернулся через две минуты после Хелл?

— Что-то мне подсказывает, что я не хочу этого знать.

— «Парни, а чё это у Ареса стояк?» — безупречно пародирует она манеру Гермеса.

Я с силой прикусываю губу. Тело Хелл было прижато к моему, как я, черт возьми, должен был остаться бесстрастным? Боже, они что, всё видели? Она же чертовски красивая.

Но не как Харрикейн. Из-за Хелл я и правда подыхаю, как последний придурок.

Я кашляю. — Мое сердце никуда не тянется. Я узнаю Харрикейн. Я пытаюсь стать другим человеком. Харрикейн милая и никогда не говорит лишнего. Она — моя противоположность, а противоположности дополняют друг друга.

Тейя выгибает бровь. И что я опять сказал не так? — Арес, ты сам ни хрена не понимаешь, что несешь. Разберись уже в себе: сядь с хорошей бутылкой водки и хорошенько подумай, что творится в твоей пустой голове. Ладно?

Я вздыхаю. — Ладно, мам.

Она тянется ко мне и легонько щипает за щеку. — Вот и умница, сокровище мое.

Я выдавливаю ухмылку. Пускай я козел, немного социопат, фанат хаоса с невероятной тягой к созданию проблем просто ради того, чтобы позырить на чужую панику; пускай я эгоист, нарцисс, ни разу не душа компании, импульсивный и чертовски красивый — но при этом я маменькин сынок.

Да, Арес Лайвли — маменькин сынок, который тает, когда мать треплет его по щеке и называет «сокровищем».

Тейя возвращает меня в реальность, оборачиваясь к стойке кафетерия. — Я бы съела еще кусочек торта. Там остался последний шоколадный. Если только твоя подружка соизволит его купить. Сколько она еще собирается там стоять столбом?

Я тоже оборачиваюсь. Хелл всё еще там. Я начинаю испытывать странное чувство, которое я бы назвал… «жалость»? Нет, у жалости негативный подтекст. Скорее, я чувствую нежность к этому мелкому существу в мятой и огромной одежде, которая прижимает к себе свой салат и гипнотизирует последние куски торта.

— Её ведь зовут Хелл, так? — Да, а что…

— Эй, Хелл! — вопит Тейя, вскакивая. Она неистово машет руками, отчего все браслеты на её запястьях начинают оглушительно звенеть. — Девушка в синей толстовке Йеля, которая застыла у прилавка! Сюда!

Могу себе представить реакцию Хелл, хоть я и вижу плоховато. Она наверняка превратилась в соляной столп.

— Иди к нам! — зазывает моя мать.

Я хватаю Тейю за запястье, пытаясь её утихомирить. — Мам, ты с ума сошла? Перестань. Не зови её, не надо ей сюда приходить.

Я тарахчу так быстро, что глотаю слова. Тейя садится на место с довольным видом. — Слишком поздно. Она уже идет.

Я не свожу глаз… глаза, ладно, с поверхности стола, пока не чувствую присутствие Хелл совсем рядом.

— Привет, — здоровается Хелл. Почему она вечно говорит так тихо?

— Привет, а теперь можешь проваливать, — бросаю я, всё еще задетый тем, как она унизила меня в туалете пару вечеров назад.

— Я не с тобой здоровалась, а с твоей матерью, — парирует она. Она улыбается Тейе, а та в ответ сияет с удвоенным энтузиазмом.

— Знай: я обожаю тебя за то, что ты не стала мне «выкать».

Только этого не хватало — чтобы эти две спелись и начали дружить.

— Почему бы тебе не сесть с нами пообедать? Мы составим тебе компанию, — предлагает мама.

— Я думаю, она вполне может поесть где-нибудь в другом мес… — начинаю я, но меня прерывает острый носок маминой туфли на каблуке. Она пинает меня под столом, попадая точно по голени.

Хелл пятится. — О, в этом нет необходимости. Мне не привыкать есть в одиночестве. Тейя встает и жестом велит Хелл сесть. Если она что-то вбила себе в голову — пиши пропало.

Хелл, слегка скривившись, подчиняется. Она еще даже вилку в руки не взяла, а моя мать уже барабанит по столу ногтями с красным лаком. — Я пойду возьму еще кусочек торта. Скоро буду.

Я уже открываю рот, чтобы сказать ей «нет», чтобы она не оставляла меня наедине с Хелл и прекращала этот балаган. Тейя наклоняется и шепчет мне в самое ухо: — Сокровище мое, веди себя с ней хорошо, не то я затащу тебя на крышу здания и скину вниз, — шипит она. — Поверь, когда-нибудь ты мне за это еще спасибо скажешь.

Легко понять, от кого я унаследовал свои замашки. Я провожаю её взглядом — издерганный и сгорающий от стыда.

Хелл молчит. А я не знаю, чем заполнить тишину.

— Я сегодня гулял с Харрикейн. — Я знаю, — бормочет она, прикрывая рот рукой, пока жует. — Всё прошло очень хорошо, — продолжаю я. — Я рада. — Я воспользовался парой твоих советов из списка. — Отлично.

Я вздыхаю. Разговор не клеится. — Даже послушал несколько песен Шопена.

Если верить списку Хелл, Харрикейн без ума от этого типа, который жил в эпоху динозавров и бренчал на пианино.

Она на секунду замирает, а затем возвращается к обеду. — Лучше называть их «сонатами», а не «песнями». Мы говорим о Шопене, а не о Бритни Спирс.

Я кривлюсь. — Бритни, вообще-то, куда более иконична.

Хелл едва сдерживает улыбку. Бинго. Кажется, ситуацию еще можно спасти. Ладно, я всё еще на неё злюсь, но если у нас с Харрикейн всё срастется, мне придется как-то мирно сосуществовать с её подругой и соседкой.

Так, надо найти другую тему, пока мать не вернулась. Ищу её глазами. Она застыла у стойки с тарелкой в руках. Ест торт и пристально наблюдает за нами. Делает мне знак — мол, давай, говори. Зараза.

Хотя, пожалуй, я могу сделать еще одну попытку и спросить кое-что важное. — Слушай, Гений, мне нужна еще одна помощь по части Харрикейн…

Хелл уставилась на меня своими глазами олененка. Она ненавидит, когда я называю её «Гением». А я обожаю то, как она это ненавидит.

— Слушаю, Полифем.

Мне бы обидеться, но я сам едва сдерживаю смех.

— Харрикейн спросила, кто я по знаку зодиака — хочет понять, подходим ли мы друг другу астрологически. Может, посоветуешь какой-нибудь?

— Вы виделись всего два раза, а ты уже хочешь ей врать? — обвиняет она.

Не говори ей. Забей. Пусть верит во что хочет. Не рассказывай ей. Промолчи, идиот.

— Нет, — бормочу я. — Просто я… я не знаю, какой у меня знак зодиака.

Хелл замирает с вилкой в воздухе. — Как это ты не…

— Я не знаю, когда я родился, и никогда не праздновал день рождения. Моя биологическая мать мне так и не сказала, ей было плевать, — быстро объясняю я.

Между нами повисает тишина. Я жду взгляда, полного жалости, но Хелл лишь в нерешительности покусывает нижнюю губу.

Моя мать вечно была под кайфом. Забеременела по ошибке. Заметила, когда делать аборт было уже поздно. Пыталась избавиться от меня сама, но не вышло.

Я родился дома, потому что, сунься она в больницу, все бы увидели, что она законченная торчуха, которая упарывалась даже во время беременности. Если она когда-то и знала день моего рождения, то предпочла мне не говорить. Но я думаю, она просто забыла — настолько у неё выжгло мозги.

— Она любит Козерогов, — наконец произносит Хелл. — Козерогов… — неуверенно повторяю я.

Мне стыдно признаться, что я даже названий знаков не знаю. — А нельзя запросить данные в загсе? — спрашивает она.

Я жму плечами. — Я родился дома. Моя био-мама кололась так сильно, что её руки были похожи на куски дырявого сыра, — пытаюсь я сострить, чтобы разрядить обстановку, но голос предательски дрожит. — Меня зарегистрировали гораздо позже, но к тому моменту она уже напрочь забыла день и месяц. Вписали два рандомных числа, но я их никогда не считал своими.

Если бы в мире была справедливость, соцслужбы нашли бы меня гораздо раньше и помогли. Не то чтобы дети в таких случаях всегда попадают в места получше, но даже жить под мостом было бы проще, чем с моей матерью. Мы обитали в раздолбанной трешке в районе, забытом богом и полицией. Всем было плевать на нас. Всем было плевать на меня. Чтобы меня спасли, мне пришлось едва не погибнуть в море.

— Ну, Хелл, на кого ты тут в Йеле учишься? — врывается голос Тейи, которая приземляется за стол так стремительно, что я вздрагиваю.

— Математика. Как и у твоего сына.

Даже моя мать замечает, что тон, которым это было сказано, совсем не радостный. — Какая гадость эта математика. Я таблицу умножения-то с трудом помню. А что тебе на самом деле нравится в этой жизни?

Хелл невесело усмехается и качает голвой. Прядь волос падает ей на лицо, и она убирает её назад.

— Мне нравится литература. Люблю писать, люблю слова, — отвечает она выпалом. И только договорив, осознает, что открыла часть души совершенно незнакомому человеку.

— И что же ты пишешь? Стихи, как этот ваш Лиам Джузеппе?

Хелл прыскает. Она бросает взгляд на надкушенный кусок торта, а затем снова на Тейю. — Нет, мне нравится писать романы. Короткие рассказы. И, прежде всего, сказки.

Я навостряю уши и незаметно придвигаюсь к Хелл поближе. Этих подробностей даже я не знал, и мне чертовски любопытно услышать больше.

Тейя смотрит на неё так, будто перед ней шедевр, знаменитое произведение искусства, которое ты всю жизнь видел только на картинках в учебниках, и вот оно, наконец, перед тобой. — Я бы очень хотела почитать что-нибудь твое. Можно? — спрашивает она.

Щеки Хелл становятся пунцовыми, она опускает голову, пытаясь это скрыть. Она такая милая и беззащитная в этот момент, что меня аж тошнит. Сейчас я ненавижу её сильнее, чем когда она унизила меня в туалете или когда я узнал, что она разболтала о моей фобии воды.

— Я не очень способная. Это не то, что стоит…

— Кто тебе сказал, что ты не способная?

— Никто.

Тейя не верит ни единому слову и ждет правды.

Хелл вздыхает. — Мама. Она нашла мои рассказы в комнате, прочитала без спроса, а потом заявила, что это не мой путь и мне нужно нацелиться на что-то другое.

— Чертова стерва, — шипит Тейя. — Извини, без обид.

— Чертова стерва, — эхом отзываюсь я. — А я вот с обидой говорю.

Тейя протягивает мне кулак, и я стукаюсь об него своим.

— Итак… — Мать достает телефон и смотрит на время. — Тебе не пора, Арес? Ты разве не говорил, что у тебя встреча с профессором? Та самая, из-за которой ты прервал свидание с подругой Хелл, чтобы быть свободным к половине третьего?

Дерьмо. Она либо это специально, либо просто решила развлечься, включая режим стервы. Моя мать — единственная, кто умеет заставить меня расплачиваться по счетам.

Взгляд Хелл вонзается в мой. Она поняла истинную причину? Или просто в замешательстве?

Раз уж мать выставила меня дураком, я встаю и притворяюсь, будто поправляю штаны, вытирая об них ладони. На самом деле я просто стираю пот, который выступил на руках.

Боже, я становлюсь чувствительным пацаном вроде Малакая. Еще немного, и я зарегистрируюсь в Тамблере — тогда можно будет сразу пустить пулю в горло.

Я успеваю сделать только шаг, когда мать вытягивает ногу и ставит мне подножку. Я едва успеваю это заметить и хватаюсь за её же руку, которую она мне подставляет.

— И это ты так с матерью прощаешься, Арессик?

— Арессик? — переспрашивает Хелл, прыская со смеху на середине слова.

Я наклоняюсь к матери и целую её в висок. — Созвонимся. — Киваю Хелл. — Пока.

Я быстро иду к выходу и не замечаю, что задерживаю дыхание, пока не оказываюсь за дверями кафетерия. Выдыхаю весь воздух и замираю на пару секунд, прежде чем отправиться в общагу.

Глава 20

ПРАЗДНУЮ СВОЙ НЕ-ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

У греческих божеств нет ни дней рождения, ни конкретных дат появления на свет. Они бессмертные существа, и течение времени для них имеет иное значение.

Арес

Сейчас восемь вечера, и все куда-то испарились. Ни следа ни моих братьев, ни кузенов. Я искал их в общагах и в кафетерии во время ужина. Даже этот придурок Лиам, который вечно путается под ногами, куда-то делся. Последняя точка — бассейн Йеля, но не думаю, что я в силах вынести даже запах хлорки. Не говоря уже о том, чтобы видеть эту огромную толщу воды, в которую меня швырнули, навсегда испортив мне зрение. Мобильник в заднем кармане джинсов вибрирует. Пришло сообщение. На экране высвечивается: «Коэнсоседка».

Приходи в оранжерею клуба садоводства.

Я кривлюсь, перечитывая сообщение несколько раз. С чего ты взяла, что я вообще знаю, как туда добраться? Я не из тех, кто в свободное время любуется цветочками.

Пока жду ответа, выхожу из здания и медленно бреду по саду. Ты и плавать-то не умеешь, а дорогу к бассейну находишь без проблем.

У меня уже наготове смачное «пошла на хрен». Но меня тормозит еще одно сообщение, снова от Хейвен, где она вкратце объясняет, как пройти к оранжерее. Несмотря на то что я в упор не понимаю, зачем нам там встречаться, я следую её указаниям и иду через сад кампуса, то и дело поглядывая в телефон, чтобы не сбиться с пути.

Прячу телефон и на секунду замираю в нерешительности. А что, если это розыгрыш? Или, что хуже, очередная подстава деда Урана? Но у меня есть номер Хейвен. Она меня не обманывает. Это невозможно. Свет в оранжерее и правда горит, и сквозь прозрачные стены я различаю силуэты нескольких человек. Голубые волосы Поси и натурально-рыжие Хейвен заставляют меня вздохнуть с облегчением. Я потерял добрую часть зрения неделю назад и пока не готов частично лишиться слуха или чего-то еще, что решит отобрать у меня мой обожаемый дедуля.

Положив руку на дверь и едва переступив порог, я пытаюсь разобраться в ситуации. Щурю здоровый глаз, фокусируясь на обстановке. Гирлянды с теплым светом обвивают растения и цветы, создавая атмосферу, которую я никак не ожидал здесь увидеть. А в центре, на столике, стоит торт. Здесь даже Тейя и Гиперион, не говоря уже о моих братьях, кузенах, Хелл, Харрикейн и Лиаме. Все они стоят вокруг стола. Кто-то повесил на стену растяжку: С НЕ-ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, АРЕС!

Так. Я в полном замешательстве. — Что происходит? Что всё это значит?

Вперед выходит моя сестра Гера, протягивая руку и пытаясь найти мою. — Подойди ближе, братишка.

Я переплетаю свои пальцы с её и позволяю ей подвести меня к торту и семье. — Я всё равно не понимаю.

Хейвен делает шаг ко мне, и Хайдес убирает руку, которой обнимал её за плечи. — Хелл пришла к нам сегодня днем и рассказала, что ты не знаешь дня, когда родился. Твои братья, конечно, и так это знали. Но мы — нет. Поэтому мы решили устроить… особенный праздник.

— Это всё еще не объяснение.

Хайдес закатывает глаза. — Какой же ты нудный.

— Если хочешь… — Тихий, неуверенный голосок Хелл пробивается сквозь шум в моих ушах, хотя звучит для меня так, будто она кричит.

— Если я хочу?.. — подталкиваю я её.

Любая моя попытка держать её на расстоянии во имя ненависти, которую я должен испытывать за её предательство, неизменно терпит крах. Маленькая часть меня убеждена, что это она разболтала Танатосу о моей фобии воды, но куда большая часть уверена — она этого не делала.

— Ты можешь сам выбрать день и месяц, которые тебе нравятся. Отныне это будет твоя дата рождения. И мы будем праздновать её вместе с тобой, — заканчивает Хелл.

Я обвожу взглядом всех присутствующих. Они улыбаются, молча подбадривая меня принять это предложение и самому решить, когда мне было суждено родиться.

Я чувствую это — тот самый миг, когда во мне что-то ломается. Разлетается на миллиарды осколков.

Но не в плохом смысле. Не всегда то, что ломается, означает потерю. «Свет проникает через трещины», как кто-то утверждал. И именно это происходит сейчас со мной. Клетка вокруг моего сердца трещит по швам, и этот паршивый орган начинает колотиться так сильно, что я боюсь, он подкатит к горлу и я его выплюну.

Я не могу это контролировать, не могу сдержаться, не могу помешать этому случиться. Потому что это происходит раньше, чем я успеваю осознать.

Я разрыдался. Я бы сам не поверил, если бы не слышал звук своих всхлипов и не видел потрясенных лиц людей перед собой. Я рыдаю как ребенок, прижав руку к груди. Я никогда так не плакал. Эмоции захлестывают меня с головой — мне трудно дышать, и кажется, что я уже никогда не смогу остановиться. Я лихорадочно тру лицо руками, нервными жестами смахивая слезы. Но они продолжают катиться, и всхлипы не утихают.

Внезапно я снова стал маленьким мальчиком. Мальчиком, который смотрел, как мать возвращается домой, в надежде, что в пакете из супермаркета будет еда, а не очередные бутылки дешевого пива и крепкого пойла. Мальчиком, который ждал дня, когда мать придет домой с тортом и скажет: «Сегодня твой праздник, поздравляю!» Мальчиком, который видел, как одноклассники отмечают свои дни рождения и хвастаются подарками от родителей, и гадал — почему у него всё не так.

— Мам, а когда у меня день рождения? — Не знаю, Кайден. — Почему не знаешь? — Потому что мне плевать на твой день рождения. Закончил с вопросами? — Почему тебе плевать? — Потому что ты вообще не должен был рождаться. — Но почему? — Иди в свою комнату, ты меня сегодня задолбал.

Чьи-то руки обнимают меня, а ладонь прижимает мою голову к теплой, пахнущей парфюмом груди. Меня крепко держат. — Всё хорошо, — шепчет голос Хайдеса Малакая Лайвли.

Последний человек в мире, от которого я бы этого ожидал.

И, вопреки всем прогнозам, всхлипы затихают, а дыхание начинает выравниваться. Все продолжают улыбаться, хотя на лицах еще читается тень потрясения от увиденного. Моя мать Тейя не сводит с меня глаз и беззвучно плачет, прильнув к отцу. Он улыбается, растроганный, и ободряюще кивает.

— Ну так что, сделаешь это? Выберешь день и месяц? — спрашивает Гермес.

Я киваю и шмыгаю носом. Слышу, как кто-то просит салфетку, и через пару секунд Хайдес, отстранившись, протягивает её мне. Я с силой сморкаюсь, не торопясь.

— Мне нравится тридцать первое октября, — бормочу я. — Последний день октября? — уточняет Гера.

Я выдавливаю улыбку и киваю. Начинаю чувствовать неловкость под прицелом всех этих взглядов. Указываю на торт и растяжку: — Зачем торт? Зачем праздновать? Почему именно сегодня?

Гиперион берет слово и легонько хлопает по стопке бумажных тарелок, в которых лежат многоразовые приборы из кафетерия. — Нам так и не удалось узнать день твоего рождения. Мы пытались назначить его на день, когда мы тебя усыновили, но ты никогда не хотел его праздновать. Помнишь тот первый раз? Ты так разозлился, что мы испугались, что ты с нами больше никогда не заговоришь.

Тейя прерывает его всхлипом, и Гиперион нежно гладит её по лицу.

— Мы больше не настаивали, и я об этом жалею. Нам следовало дарить тебе подарки, а не пускать всё на самотек, — подводит итог отец.

— Сегодня мы хотим отпраздновать все те двадцать дней рождения, которые ты никогда не праздновал, Арес, — дрожащим процессом произносит мама.

Я с трудом сглатываю. Снова тянет реветь. Слезы так и просятся наружу. Господи, как бы я хотел, чтобы мне удалили слезные протоки.

— Аполлон даже оклемался вовремя, чтобы испечь тебе торт! — восклицает Лиам.

Это классический именинный торт, покрытый кислотно-зеленой глазурью — как раз в моем вкусе. На нем горят двадцать зажженных свечей; их огоньки едва заметно колышутся, ожидая, когда их задуют.

Только сейчас я замечаю, что Аполлон здесь, с нами. Для парня, которого подвесили и который едва не отдал концы, выглядит он вполне сносно. Он машет мне рукой и бросает: «Привет, Циклоп».

— Здорово, Северус Снейп. — Полагаю, теперь мы квиты за все те разы, что я над ним стебался. — Спасибо за торт.

Аполлон фыркает, но его губы расплываются в улыбке. — Ну давай, задувай уже.

Все отходят на другую сторону стола, оставляя меня один на один с тортом. Я открываю рот, чтобы дунуть…

— Стой! — тормозит меня Лиам. — Ты должен загадать желание! Про себя. И, само собой, нельзя его называть, а то не сбудется.

Ладно.

Желание? Чего мне желать? Любую вещь, в которой я нуждаюсь, я могу купить за деньги. Наверное, не стоит желать чего-то материального. Мой взгляд цепляется за Хелл. Она кажется такой крошечной между Гермесом и Посейдоном, что я едва не смеюсь. Она смотрит на меня в ответ, и время словно замирает.

— Это ты предложила идею, чтобы я сам выбрал дату?

Она уже пытается пойти на попятную.

— Да, это была её идея, — встревает улыбающаяся Харрикейн. — Моя Хелл всегда была чудесной подругой.

Ага. Чудесной подругой.

Зевс кашляет. И я понимаю, что до сих пор пялюсь на Хелл. Возвращаюсь к торту и свечам, которые должен задуть. Желание.

Чего я хочу? Мысль приходит мгновенно — возможно, потому что она всегда была в моей голове, просто я никогда не позволял ей всплыть на поверхность. Потребность, зарытая годами. Я желаю… заполнить каждую часть себя, в которой чувствую пустоту, холод и тьму. Каждую часть меня, которая есть хаос.

— Такими темпами мы и правда до тридцать первого октября досидим, — комментирует Лиам. — Ай! Ну и за что, Герм?

Я улыбаюсь и задуваю свечи, гася все огни одним махом. Раздаются аплодисменты, Гермес и Посейдон свистят. Мать всё еще плачет, но хотя бы улыбается и выглядит спокойнее. Кто-то хлопает меня по плечу, другие обнимают; все болтают со всеми, и атмосфера такая жизнерадостная, что я и сам чувствую себя легче.

Лиам даже притащил портативную колонку, поставил её рядом с растением и теперь выбирает музыку. Гермес крутится рядом и помогает.

— Бритни идеально подойдет, она пробудит в Аресе его внутреннюю стриптизершу. Но я бы начал с чего-то помягче…

Афина, Гера и Зевс собрались в кружок и о чем-то переговариваются. Вскоре все разбиваются на группки. У стола остаются лишь несколько человек.

Мать протягивает мне нож. — Именинник режит торт.

Первым делом я думаю о Хелл. И правда — она всё еще здесь. Единственная, не считая моих родителей. Она выглядит неловко, будто не знает, к кому прибиться. У Харрикейн таких проблем нет: она выбирает музыку вместе с Гермом и Лиамом, болтая с ними так, словно знает их всю жизнь.

Хелл разглядывает торт и покусывает губу. — Можно мне кусочек? Только не очень большой, если можно.

Я не комментирую и не показываю удивления, чтобы не спугнуть её. Даже улыбку сдерживаю. Не знаю, почему меня это так радует, но я отрезаю ей кусок ровно того размера, который она просила, и кладу на тарелку.

Хелл берет первую порцию на вилку и довольно мычит.

— Вкусно?

— Фисташка и горький шоколад, — сообщает она.

Аполлон, чертов кулинарный гений.

Я начинаю нарезать куски для всех остальных, но вместо того чтобы разносить их самому, поручаю матери помочь мне с раздачей десерта. Хелл остается у стола; она ест медленно, маленькими кусочками, и изучает каждое мое движение так, будто это самое интересное зрелище в мире.

Я не знаю, какие слова подобрать, чтобы сказать то, что хочу.

— Знаешь, остальным было бы приятно с тобой пообщаться, — решаюсь я. — Ты всем нравишься.

Хелл кажется задетой за живое. — А.

Я замираю с ножом в воздухе. Передаю его отцу и знаками прошу подменить меня на минуту.

Подхожу ближе к Хелл. Её инстинктивная реакция — сделать шаг назад. Я фыркаю и шагаю вперед, сокращая дистанцию. — Если я отвлекусь хоть на миг, ты опять сделаешь ноги, как два вечера назад на том двойном свидании?

Она театрально округляет глаза. — Как… Я… — Оправданий нет, и она это знает. — Я устала. В тот день слишком много всего навалилось, и я… Думаю, ты можешь это понять, несмотря ни на что.

Нет, я этого не понимаю. Вообще-то, меня это бесит. И я не могу объяснить почему. Бывают моменты, когда я ненавижу эту девчонку с такой силой, что хочется орать на неё. А бывают — когда чувствую, как сердце в груди разлетается в труху.

— Через сколько вы заметили, что я ушла? — спрашивает она через паузу. Кусок торта съеден наполовину.

Через сколько вы заметили, что я ушла? Остальные? Не знаю. Я? Я видел даже, как она попрощалась с Зевсом и Лиамом, которые её не услышали, и как пошла платить.

Я заметил это мгновенно, как бы мне ни тошно было это признавать. Но я не могу ей этого сказать. Неловко опускаю голову.

— Прошло какое-то время. Ты ушла очень тихо.

Она пожимает плечами с едва заметной улыбкой. — Ну да. Мне часто говорят, что я — «тихое присутствие». Что я никогда не шумлю.

Еппуре, Хелл Фокс, для меня это не так. Это еще одна вещь, которую я ненавижу: я замечаю тебя, даже когда ты шепчешь и ходишь на цыпочках.

Я учусь приглушать шум этого мира, чтобы отчетливо слышать твой голос. Я отсекаю любой посторонний звук, чтобы уловить даже твое дыхание.

Дверь оранжереи внезапно распахивается с грохотом, заставляя всех обернуться в сторону входа. Всех, кроме меня.

Хелл смотрит куда-то мне за спину, нахмурив лоб. — А это еще кто?

— Не могу поверить, — бормочет Хейвен.

Я медленно оборачиваюсь. Даже с моим подпорченным зрением невозможно не узнать человека, который стоит там, скрестив руки на груди и привалившись к дверному косяку.

— Тут что, вечеринка в честь дня рождения? — риторически спрашивает вошедшая. — Почему же ты меня не пригласил, Арес? — Она картинно кривит губы.

— Какого дьявола тебе здесь надо? — наседаю я.

— Ах, точно. — Она заливается фальшивым смехом. — Вы же уже давно повернулись ко мне спиной и бросили, будто мы никогда и не дружили. Глупо было ждать приглашения.

— Джек… — Коэн делает шаг вперед, пытаясь подойти к ней. Когда она оказывается рядом со мной, я её придерживаю. Что-то здесь не так.

Hurricane ромпе иль силенцио. — Кто такая Джек?

— Она была соседкой Хейвен по комнате, а еще — большой подругой её брата, моей и Ареса, когда тот еще притворялся милым и спокойным парнем по имени Перси, — быстро поясняет Лиам. — Потом Хейвен и Джек поссорились, и отношения… охладели.

Джек ни капли не изменилась. Всё то же скучающее и озлобленное на весь мир выражение лица; каштановые растрепанные кудри обрамляют лицо без макияжа, но с правильными чертами.

— Да, мы с Хейвен поссорились, и никто из вас больше ни разу не зашел спросить, как я. Вы приняли её сторону, и я просто перестала для вас существовать.

— Ты повела себя как стерва, — напоминаю я ей без капли жалости. — Ты обвинила её в том, что Ньют в коме. Наговорила ей кучу гадостей. И если уж это говорю тебе я, тебе стоит призадуматься.

Моя ответ злит её еще сильнее.

— С друзьями так не поступают. Вы меня бросили. Мы с Перси были такими друзьями… — шипит она. — Ты же знаешь, Арес.

— Вот именно. Перси. А я — не Перси.

Джек глубоко вдыхает и начинает идти вперед, не сводя своих темно-ореховых глаз с моих. То есть с моего глаза. Господи, как же бесит быть полуслепым.

Хейвен пытается встать между нами. — Джек, мы можем поговорить. Мы еще можем всё исправить.

Она бросает на неё безразличный взгляд, будто перед ней пустое место, и снова переключается на меня. — С завтрашнего дня для тебя я больше не Джек. Я — Ахилл. И я организую твоё второе испытание, двуличная ты сволочь.

Я криво усмехаюсь. — Я так и чувствовал, что ты здесь не ради кусочка торта.

Джек отвечает мне такой же иронией. — Какой молодец.

— Ладно, сценку ты разыграла, — агрессивно вклинивается Хайдес; кажется, он едва сдерживается, чтобы не выставить её силой. — Может, свалишь уже и не будешь портить нам вечер?

— С завтрашнего дня ты сможешь по полной выносить мне мозг своей игрой, Джек, но сейчас пора баиньки. Что скажешь? — предлагаю я.

В этот момент она делает шаг назад, но уходить не спешит. — Советую паковать чемоданы, Арес. Следующее испытание пройдет на Олимпе, одновременно с Весенним балом.

И затем она делает то, что приводит меня в ужас. Она поворачивается к Хелл и Харрикейн.

— А барышни Хейзел Фокс и Харрикейн Смит любезно приглашаются поехать с нами.

Глава 21

ИГРА СЛАБОСТЕЙ И ВЕРОЯТНОСТЕЙ

Ахилл известен своей сверхчеловеческой силой и мужеством, но также своим гневом и чувством чести. Его ярость может быть сокрушительной как для врагов, так и для союзников.

Арес

Я едва успеваю обернуться, вцепившись в борт лодки. Наклоняюсь над морем и вырываю остатки сэндвича, который съел еще в самолете.

— Это уже третий раз за пятнадцать минут, — комментирует Аполлон. — Долго он еще так будет?

Я смахиваю слезу, выступившую из здорового глаза, делаю глубокий вдох и снова сажусь, повернувшись к остальной семье. — Надеюсь, еще один раз, чтобы блевануть прямо на тебя, — огрызаюсь я.

Аполлон фыркает. — Не обязательно быть таким агрессивным.

— Если бы я хотел быть агрессивным, я бы приложил тебя головой об пол, — поправляю я его. — Это была моя попытка быть хоть чуточку вежливым.

Я не виноват, что от запаха моря меня тошнит. И не виноват, что тип, управляющий этой колымагой, не может вести её ровно. Радует только одно: до берега остались считаные минуты.

Остров под названием Олимп возвышается впереди, сияющий и бурлящий жизнью, становясь к нам всё ближе.

— Не понимаю, почему запах моря так на тебя действует, — замечает Афина.

— Не твое дело, Гадюка.

— В такие моменты я понимаю, почему мы всегда таскаем за собой Лиама, — вклинивается Гермес. — Он своими бреднями хоть как-то разряжает обстановку.

— Хотел бы я понять, на кой черт Уран отправил нас разными рейсами, — бормочет Аполлон.

И то верно. Хелл, Харрикейн, Лиам, Зевс и Гера улетели на два часа раньше нас и, скорее всего, уже на балу. А меня, Посейдона, Коэн, Хайдеса, Гермеса, Аполлона и Афину мотало на другом самолете.

Когда лодка забирает влево и вместо того, чтобы причалить у главного входа на остров, направляется к запасному, ведущему в частную зону к вилле Лайвли, я напрягаюсь еще сильнее.

Я перевожу взгляд на Хейвен. Она и Хайдес ведут себя подозрительно тихо с того самого момента, как мы сели в машину до аэропорта. Ей, должно быть, нелегко возвращаться на Олимп после того, что она пережила в Лабиринте Минотавра совсем недавно. Она сидит, положив голову Хайдесу на плечо, их руки сплетены у него на коленях, и он лениво выводит своим большим пальцем воображаемые узоры на её коже.

— Ну, в отсутствие Лиама… — возобновляет Гермес, — …развлечемся ставками. Кто забьется, что «Маленький рай» и Хайдес перепихнулись в туалете самолета? Я — за, ставлю пять тысяч баксов.

Хайдес громко фыркает, а Хейвен расплывается в еще более широкой улыбке и тянется, чтобы отвесить Гермесу легкий шлепок по руке.

Я вскидываю ладонь вверх.

— Я как-то раз трахался в туалете самолета, — рассказываю я. — Со стюардессой. Нас спалили и её уволили. Она мне потом две недели слала письма с угрозами.

— Ты жалок, — припечатывает Афина.

Я выгибаю бровь и смериваю её взглядом. Жаль, что такая красивая девчонка — такая редкостная заноза. — Бьюсь об заклад, если бы мы остались последними людьми на Земле…

— …я бы покончила с собой и позволила тебе наслаждаться статусом последнего человека на планете, — заканчивает она за меня.

Мне не выпадает шанса ответить, потому что лодка останавливается у берега и водила окликает нас.

— Все на выход. Не желаю слушать ваш треп ни секундой дольше.

— Спасибо, что подбросил, Харон. — Хайдес задерживается, чтобы по-дружески хлопнуть его по спине, и тот отвечает коротким кивком.

— Не за что, босс.

Все спешат сойти на берег, пользуясь небольшим пирсом.

— Сокровища мои! — доносится знакомый звонкий голос.

Моя мать. Тейя и Гиперион Лайвли, уже при параде, ждут нас в нескольких шагах от виллы Кроноса и Реи. Последняя стоит чуть поодаль от них. Рея и моя мать — полные противоположности: пока первая излучает элегантность и спокойствие, вторая не может угомониться ни на мгновение, так что отцу приходится силой удерживать её в крепких объятиях.

На Тейе изумрудное платье-футляр, на шее сверкает бриллиант, каштановые волосы мягкими волнами спадают до самой талии. Гиперион одет в классический пиджак, но в петлице у него цветок в тон платью матери. Рея же облачена в платье принцессы — облегающее в талии и переходящее в пышную юбку до самого пола, цвета крови. Светлые волосы уложены в тугой пучок, а голову венчает маленькая корона с черными камнями.

— С возвращением, — произносит Рея бесстрастным голосом. — У вас есть время переодеться в вечерние наряды, после чего можете сразу проходить на бал.

Её глаза упорно избегают моей фигуры. Интересно, почему… Ах, точно. Я же поджег гроб её мужа. А я-то думал, она уже это пережила.

В конце концов, он и так был мертв, не я же его убил. Я его просто кремировал.

Тейя, кажется, чувствует витающее в воздухе напряжение, поэтому вырывается из рук Гипериона и берет Рею под локоть. Реакция бесценна: та вздрагивает и превращается в мраморное изваяние.

— Рея всё еще носит траур по мужу. Но я помогу ей вернуться в строй и наладить личную жизнь.

— Я уже говорила, что мне это не интересно, — парирует Рея.

Тейя её даже не слушает. Она обращается к нам заговорщицким тоном: — Я создала ей профиль в Тиндере. Она слишком молода, чтобы чахнуть во вдовстве. Хотите почитать её био и дать пару советов? Вы же как-никак её сыновья.

Мои кузены явно забавляются. Рея же смотрит на невестку так, будто хочет её прирезать.

— Ты что сделала, прости?

Тейя отмахивается: — Поговорим об этом позже. Дайте им пойти подготовиться к балу.

— Я согласен с тетей Тейей, — восклицает Гермес. — Нет ничего плохого в том, чтобы снова искать любовь.

Я делаю шаг вперед, наконец заставляя Рею посмотреть на меня. — Точно. Я уверен, ты найдешь другого мужчину, который вновь разожжет в тебе пламя, тетя Рея.

Отец перехватывает меня раньше, чем это сделает Рея. Он кладет руки мне на плечи и разворачивает в сторону бокового входа в виллу. — Было смешно, но лучше не нарывайся.

Ладно, у нас проблема.

Я ожидал от этого бала чего угодно, но только не того, что он будет проходить прямо внутри Лабиринта Минотавра.

Точнее, того, что когда-то было лабиринтом. Периметр остался прежним, но внутренних перегородок больше нет. Теперь это огромный танцпол, кишащий телами, где гул голосов почти заглушает оркестр. В центре площадки, вдали от искусственных огней, возвышается квадратная платформа высотой не меньше пяти метров. Скудное освещение и ночная тьма не позволяют разглядеть детали, ясно только, что она стоит на четырех колоннах, удерживающих её над землей.

— Что это за хрень? — шепчу я. Щурю здоровый глаз в попытке разглядеть получше.

— Забей, — вмешивается Хайдес. — Мы тоже ни черта не видим. Наверняка так и задумано.

— Может, это часть игры Ахилла? — спрашивает Афина. Её темные волосы затянуты в очень высокий хвост, открывая строгое бледное лицо с большими холодными глазами.

Пока Аполлон и Хайдес пускаются в догадки и предположения, я направляюсь к входу. Там двое вышибал встречают гостей и следят, чтобы не было никаких подозрительных движений. Мое внимание привлекает странная сцена: мужчина и женщина берут записку из рук одного из охранников и, написав что-то на листке, привязывают его к щиколотке черной бечевкой.

Когда подходит моя очередь, вышибалы, видимо, узнают меня, потому что ничего не говорят и ничего не протягивают.

Мне требуется несколько секунд, чтобы связать факты воедино.

Ахиллесова пята: щиколотка — самая близкая часть к пятке, и, вероятно, от каждого гостя требуют написать свою слабость, чтобы войти, и носить её на себе весь вечер. Звучит нелепо, а значит — вполне в их духе.

В лабиринте полно людей — наверняка богатые семейки, завсегдатаи игровых залов, съехавшиеся со всего мира. Одни стоят по краям с бокалами в руках и оживленно болтают. Другие — в центре, на танцполе, двигаясь в ритме хитов, переаранжированных оркестром.

Заметить остальную часть семьи не составляет труда. Во-первых, потому что на Лиаме оранжевая рубашка, которая так и лезет в глаза на фоне сдержанных цветов остальных гостей. А во-вторых, потому что платье Хелл в точности того же оттенка зеленого, что и мой пиджак.

Харрикейн же выбрала длинное красное платье. Чья-то рука ложится мне на плечи и подталкивает в их сторону. Гермес. Теперь, когда я вижу его вблизи и он поворачивается левым боком, я замечаю розу, вплетенную в его золотистые кудри.

— Привет, ребят! Рад вас видеть, — с энтузиазмом здоровается Лиам.

— Как жизнь, Рыбка? Всё путем? — Посейдон подходит к Хелл и взлохмачивает её волосы, которые и без того были в полнейшем хаосе.

Она не отстраняется и улыбается ему. — Здесь очень красиво. Но как-то зловеще.

— Я то же самое говорю о стихах, которые Лиам пишет про меня, — вставляет Афина.

Лиам слегка краснеет и поправляет рубашку. — Когда я читал тебе один из них в Йеле, ты сказала, что тебе понравилось. Хайдес и Гермес — свидетели, помнишь?

Хайдес и Гермес подтверждают кивком, изобличая напускную неприязнь Афины.

— Кстати! В тот вечер, когда Лиам прочитал нам стихи, ты что-то шепнула ему на ухо — думала, мы с Хайдесом уже ушли, — восклицает Гермес, озаренный внезапным воспоминанием. — Может, расскажешь теперь, что там было?

Лиам и Афина обмениваются взглядами, которые трудно расшифровать. Он вскидывает руки, как бы давая понять, что выбор за ней и без её согласия он ничего не выдаст. Афина же шумно выдыхает и сжимает губы в узкую линию. Кажется, она готова сдаться.

— Я сказала ему свое настоящее имя. То, что было у меня до того, как меня удочерили и назвали Афиной.

Гермес издает чересчур мелодраматичный возглас изумления. У Хайдеса округляются глаза. А Аполлон… ну, Аполлон, как обычно, никак не реагирует. Выразительность у него — как у прикроватной тумбочки.

— А к чему такой пафос? — спрашивает Харрикейн.

— Она никогда и никому его не называла, — отвечает Хайдес. — Его знали только Кронос и Рея по очевидным причинам. Нам она говорить отказывалась.

— Потому что я не чувствую его своим. Оно принадлежит периоду жизни, который я предпочитаю забыть.

Я фыркаю. — А что, твоя жизнь с Тутанхамоном и его супружницей была такой уж веселой и достойной памяти? — спрашиваю я с сарказмом.

— Суть в том, что я ненавижу вспоминать свое настоящее имя и то, через что прошла до приезда сюда. Я открылась Лиаму, потому что в тот вечер он показал себя очень… хрупким. И я захотела ответить тем же, чтобы он не чувствовал себя таким одиноким и беззащитным.

— Так как твое второе имя, Гадюка? — подначиваю я, уже слишком заинтригованный, чтобы просто забить.

— Куинн.

Афина Куинн Лайвли. Мне нравится. Звучит действительно круто. Но я ей этого ни за что не скажу. Еще не хватало делать комплименты этой змее. Хейвен делает шаг вперед, привлекая всеобщее внимание.

— Значит… Афродита была Дейзи, — с трудом произносит она. — Хайдес — Малакай, — указывает она на него. — Гермес — Илай. Афина — Куинн. Аполлон — Уильям. Посейдон — Кайли. Гера… Лиззи, Элизабет. Арес — Кайден. И… не хватает только Зевса.

Пока она нас называет, она тычет в каждого пальцем. На Зевсе она замирает.

— Эй, ты мое забыла! Джузеппе! — Лиам машет рукой в воздухе, пытаясь привлечь внимание. Затем он заговорщицки подмигивает Харрикейн. — У меня итальянские корни, знаешь ли.

Коэн, однако, всё еще ждет ответа от моего брата. Типичная любопытная варвара — обожаю это в ней. Зевс, в своем неизменном пальто, скучающе пожимает плечами.

— Обязательно?

Гера гладит его по руке, и он едва заметно кивает, позволяя ей ответить за него. — Зевс Эзра Лайвли.

— Красивое имя, мистер Зевс!

Зевс с трудом сдерживает улыбку. — Спасибо, Лиам.

Когда начинают звучать ноты новой песни, Харрикейн подпрыгивает на месте и шарит рукой в поисках моей. — Обожаю эту вещь! Пойдем потанцуем? — Хайдес и Коэн уже взялись за руки, готовые идти на танцпол.

К несчастью, я невольно дергаю головой в сторону Хелл. Она сцепляет руки и едва заметно покачивается в такт. Выглядит потерянной. Я уже собираюсь что-то ей сказать, но меня прерывает новоприбывший: Танатос. На нем простейший костюм и длинная цепь, свисающая до середины живота. Рядом с ним — Дженнифер.

— А вот и два дебила, — встречаю я их ухмылкой. — Я уже начал гадать, куда вы запропастились.

— Мы всё время были здесь, — парирует Танатос. — Неужто не видел? — Он делает на вопросе слишком сильный акцент.

Моя рука срабатывает на автомате — кулак сжимается, готовый впечататься в лицо Танатоса. Меня тормозят Зевс и Аполлон: они хватают меня с обеих сторон и удерживают на месте.

Возможно, они и правы. Раз уж я ослеп навсегда, придется привыкать к шуточкам, которые будут отпускать в мой адрес. В конце концов, я и сам всю жизнь стебал других.

Танатос хмыкает, довольный тем, что вывел меня из себя всего одним невинным вопросом. Он поворачивается к Хелл, и у меня снова чешутся руки. — Потанцуем, Фокс?

— Я скорее сдохну, — шипит она и поворачивается к нему спиной.

Вмешивается Посейдон и предлагает себя в качестве кавалера. Хелл бросает на меня быстрый взгляд и соглашается. Я молча смотрю им вслед. На самом деле в груди тяжело, и мне не хватает воздуха.

Какую эмоцию я сейчас испытываю? С трудом узнаю её. Она мне не нравится. Ненавижу её. Хочу, чтобы она исчезла.

— Твоя ревность выглядит жалко, — шепчет мне на ухо Зевс, прежде чем отпустить. — Разберись уже в себе, Арес.

Я мог бы признать его победу, но вместо этого хватаю его за пальто и притягиваю к себе, чтобы тоже шепнуть на ухо: — Как и твои подавленные чувства к деревенскому дурачку. Но я же не лезу в твою жизнь и не трахаю тебе мозг.

Зевс каменеет. И выдает себя, переводя взгляд на Лиама, который как раз пытается уговорить Афину потанцевать.

Я чувствую на себе взгляд пары голубых глаз и прекрасно знаю, кому они принадлежат. Не оборачиваюсь, избегаю контакта — потому что знаю, что если сделаю это, мне придется пригласить Харрикейн.

Раз: я не танцую, если только не голым в ванной по утрам.

Два: это не тот человек, с которым я хотел бы танцевать.

Три: человек, с которым я хотел бы танцевать, уже ушел с другим.

— Терпеть не могу эти дурацкие балы, — восклицаю я раздраженно, чтобы все слышали. Я отхожу к живой изгороди с краю танцпола, туда, где потемнее.

Я наблюдаю, как Хайдес и Хейвен уходят танцевать, за ними следуют Гермес и Лиам. Афина и Зевс стоят в стороне с бокалами в руках, с настороженными лицами. В полной боевой готовности, готовые отразить любую угрозу. Гера приглашает Харрикейн, не забыв бросить на меня осуждающий взгляд.

Аполлон же стоит дальше всех с бокалом шампанского. Мне уже начинает его жалко. Сто пудов он не трахался с тех пор, как девственности лишился. Надо ему кого-нибудь найти.

Мне бы стоило беспокоиться об Игре. Но я могу только следить за фигурой Хелл, которая танцует с Посейдоном. Я несколько раз заставляю себя переключить внимание на Харрикейн, но для меня невозможно видеть кого-то еще, пока рядом Хелл.

— Обмен! — внезапно выкрикивает Коэн.

Не успеваю я опомниться, как она оказывается передо мной. Хватает за руки и тащит в гущу гостей, где музыка орет громче, а свет почти слепит. Не то чтобы это было для меня проблемой, учитывая, что я и так полуслепой.

Хайдес теперь танцует с Харрикейн — он смотрит на меня с выражением: «Сорри, моя девушка настояла. Понятия не имею, что она задумала».

Впрочем, я не против компании моей бывшей «Коэнсоседки».

— Убери эту свою похотливую ухмылочку, — обрывает она меня. — Я здесь не для того, чтобы тебя развлекать.

— Да неужели?

— Перестань так пялиться на Хелл и Посейдона. Это уже слишком очевидно, — шипит она. — Харрикейн заслуживает лучшего.

— Лучшего, чем я? Это невозможно, — шучу я. Хотя на самом деле мне не до смеха.

Хейвен щипает меня за шею, и я раздраженно дергаюсь. — Не будь говнюком, Арес.

— Она мне нравится!

— Она — это кто? Хелл или Харрикейн?

— Харрикейн! — рявкаю я, пожалуй, слишком громко. Пара человек оборачивается и пялится на меня. Хейвен закатывает глаза и ведет меня так, чтобы я мог крутануть её вокруг своей оси. Но вместо того чтобы вернуться ко мне, она перехватывает Геру. Очередной обмен. Харрикейн оказывается с Хейвен, а Гера идет танцевать со мной.

Хайдес снова остается один, воздев руки к небу. — Хейвен, какого дьявола…

— Привет, братишка. — Гера заставляет меня сосредоточиться на ней.

— Привет. Тебе чего?

— Не смей плохо обращаться с Харрикейн.

Боже, они что, сговорились? И она туда же?

Гера, как и Хейвен, подталкивает меня, чтобы я крутанул её в танце. И, как и моя подруга, она ко мне не возвращается. Наступает третий этап обмена. Я начинаю выходить из себя. Гера оказывается у края танцпола, рядом с Зевсом и Афиной.

Два серых глаза занимают её место. Не знаю как, но мы с Хайдесом оказываемся друг напротив друга. Оба, полагаю, с одинаково подгоревшими лицами.

— Только не ты, — говорим мы в унисон.

Пары на танцполе снова перемешиваются. Харрикейн теперь с Хейвен, Посейдон берет под ручку Лиама, Гермес силой заставляет Хайдеса танцевать вместе и…

Я оказываюсь с Хелл. У неё отсутствующий взгляд человека, который вообще не вдупляет, что происходит. Я чувствую себя точно так же. Слишком много событий за слишком короткий срок.

Когда Хелл наконец фокусирует на мне зрение, она фыркает. Остальные пары тоже перераспределились и продолжают танец. Все, кроме нас — мы стоим столбом и сверлим друг друга глазами. Мне бы прогнать её, сказать, чтоб проваливала. Стоило бы.

— Терпеть не могу эти пафосные балы, — выпаливаю я, чтобы хоть как-то прервать тишину.

Она морщит нос. — А мне нравятся. Так что, если тебе не охота танцевать, я пойду поищу другого…

Как только она отворачивается, чтобы оставить меня одного, я протягиваю руку ладонью вверх. Сам не знаю, зачем я это сделал, — просто инстинкт, само собой вышло.

Она изучает мою ладонь так, будто это опасное оружие.

— Одолжишь мне этот танец, Гений?

— Прямо обязательно?

— Всего на пару мгновений, пока эта сумасшедшая Коэн снова всех не перетасовала. Это займет меньше минуты, от силы секунд тридцать. Мы же выдержим, как думаешь?

Хелл закатывает глаза и берет меня за руку, положив вторую мне на плечо. — Только тридцать секунд. Я начинаю считать.

— Невероятно. А я думал, ты умеешь считать только до десяти.

Прежде чем она успевает меня оскорбить, я кладу руку ей на талию, и она под моим касанием деревенеет.

Мое сердце пропускает удар. Всё норм, бывает.

Мы едва успеваем сделать два шага, как Хелл безжалостно наступает мне на ногу. Она отшатывается, краснея, и бормочет извинения. Я не комментирую; сам не знаю, почему упускаю шанс её подколоть, но факт остается фактом.

На краткий миг повисает тишина, а затем одинокая скрипка заводит новую мелодию. В этих нотах есть что-то знакомое, но я никак не могу вспомнить название.

Хелл, кажется, соображает быстрее меня, потому что внезапно улыбается. Так внезапно, что у меня перехватывает дыхание. Она не прикрывает рот рукой, как обычно, чтобы спрятать свои неровные зубы.

Я смотрю на наши сплетенные руки и скольжу взглядом по линии её плеча. — У тебя мурашки.

Она будто просыпается. — Ой. Да. Когда я слушаю песню, которая мне очень нравится, у меня всегда мурашки по рукам и ногам.

Забавно. И очень мило.

То есть, в первую очередь, это нелепо, чтобы вы понимали. И лишь в самой мизерной степени забавно и мило.

К оркестру наконец подключается нежное пианино. Всё становится еще более пронзительным. Это какой-то сюрреализм. Я стою в огромном лабиринте, который сейчас кажется просто цветущим садом, залитым светом и полным танцующих людей. Я стою здесь и обнимаю хрупкое тело Хелл Фокс, пока одна из лучших песен в истории задает ритм нашим движениям.

Жаль только, что с минуты на минуту придет Ахилл и надерет мне зад.

Музыка ускоряется, инструменты сливаются в единую симфонию, которая накрывает всё вокруг и заглушает даже гомон гостей.

— Зевс, Гера и Лиам рассказали нам всю ситуацию вашей семьи, пока мы были в самолете, — говорит она.

Внезапная смена темы мгновенно портит мне настроение.

— Всю?

Она кивает. — От Хейвен до твоих испытаний. Мы знаем, что сегодня будет еще одно. Почему ты сжег гроб своего дяди Кроноса?

Я жму плечами. — Захотелось.

Потому что он был психом. Потому что он всю жизнь обращался со своими детьми как с дерьмом. Потому что смерть для него стала подарком, и осквернение его тела было единственным способом хоть как-то сравнять счет. Потому что он не заслужил ни похорон, ни слез.

Если бы я мог вернуться назад, я бы, прежде чем поджечь, еще и помочился на его труп. И нет, я не преувеличиваю, потому что я видел, что он сделал с моими кузенами. Потому что я знаю, сколько детей погибло в этом лабиринте по его вине. Потому что Афродита умерла из-за него. И с тех пор, как Гермес стал моим соседом, я заметил, что ему снятся кошмары, в которых он шепчет имя своей сестры. Он просыпается с криком. Потом встает, идет заваривать ромашку и иногда засыпает на диване.

Мы с Лиамом никогда ничего не говорим. Мы слышим, но не лезем. Единственный раз, когда мы попытались, Гермес замкнулся в себе и прогнал нас.

И потом, повторюсь, мне правда очень хотелось подпалить этого старого говнюка.

— Это всё безумие, — бормочет она наконец. — Мне не нравится здесь находиться. Не нравится быть во всё это втянутой. Честно говоря, мне страшно.

Опять эта её искренность.

— Не переживай, я справлюсь.

Она забавно кривится. — Да плевать мне на тебя! Мне за себя страшно! Я не просила втравливать меня в разборки вашей семейки психопатов.

Я просто не могу сдержать смех. Щипаю её за бок рукой, которая лежит на талии, и она подпрыгивает, веля мне прекратить. Я крепко удерживаю её и притягиваю ближе, пока между нами не остаются считаные миллиметры. Хелл замолкает и становится серьезной.

— О своей безопасности тебе стоит беспокоиться еще меньше. С тобой ничего не случится, Хелл. Клянусь. — Я на секунду задумываюсь. — Ладно, клясться — это, пожалуй, чересчур. Обещаю. Нет, обещания тоже надо выполнять. Я постараюсь, окей?

Она смотрит на меня в полном недоумении, и я понимаю, что поддержка из меня так себе. Она закрывает тему и снова сосредотачивается на танце и песне, которую играет оркестр. Слишком увлекшись музыкой, Хелл снова спотыкается об меня. Тут уж я не могу промолчать.

— Это уже второй раз, когда ты топчешь мне ноги. Танцовщица из тебя паршивая.

Она вздыхает и резким движением головы отбрасывает прядь волос, упавшую на глаза. — Ты всегда можешь оставить меня здесь и пойти потанцевать с Харрикейн. Тридцать секунд, кажется, прошли.

Я тут же нахожу взглядом Харрикейн. Она танцует с Лиамом. И если её движения идеальны и грациозны, то Лиама мотает как орка с головокружением. Это самое нескоординированное зрелище, что я видел в жизни. Но Харрикейн настолько красивая, что на всё остальное, думаю, никто и внимания не обращает.

Харрикейн — это идеальный, очевидный выбор. И это выбор, который мне совсем не хочется делать. Никогда не хотелось.

— Нет, — слышу я собственный тихий голос. — Я хочу побыть здесь еще немного.

Она хмурится. — Да неужели?

— Тридцать секунд еще не прошли, — шепчу я.

На самом деле прошло уже минуты три, если не пять. Притворство — единственный способ совладать со своими чувствами. Я не имею права испытывать подобное к девчонке, которая продала мой величайший страх врагам. Я не могу так размякнуть. Я должен продолжать ненавидеть её, воевать с ней. Должен… хотя бы попытаться.

— Мне кажется, прошли.

Я опускаю голову, встречаясь с ней взглядом. У неё раскрасневшиеся щеки и обветренные губы. И мне чертовски трудно отвести глаза.

Я придвигаюсь так близко, что она больше не может видеть мое лицо. Её голова утыкается мне в плечо, и я прижимаю её к себе, чтобы она не могла отстраниться.

— Нет, мы только на двадцатой. Еще десять секунд, Хелл.

— Ладно, — парирует она. Я отчетливо слышу дрожь в её голосе.

— Так я хотя бы уверен, что ты не споткнешься и не пришибешь кого-нибудь еще, — тут же добавляю я.

— Понимаю. Значит, я могу продолжать?

Её туфля впечатывается мне в подъем. В третий раз. Я сглатываю стон боли. Она не сдерживалась, ни капли. Вложила в этот удар приличный заряд сил.

— Ты невыносима.

Она собирается что-то ответить, но я ловлю её врасплох и кружу вокруг своей оси. Полагаю, со стороны это выглядит как очередное нескоординированное и лишенное грации движение, но мне плевать. Что угодно, лишь бы она замолчала. Она что-то отвечает, её губы шевелятся, выговаривая слова, но до меня не долетает ни звука.

Я наклоняюсь к её лицу. — Можешь повторить?

Внезапно музыка обрывается на полуслове. И в лабиринте воцаряется кромешная тьма. Мрак поглощает каждый угол, все огни погасли. Тело Хелл ускользает из моих рук, будто её кто-то вырвал силой. Я вытягиваю руки и подаюсь вперед.

— Хелл? — зову я, чувствуя, как подступает тревога. Меньше всего я хочу, чтобы с ней что-то случилось по моей вине.

— Хейвен! — кричит Хайдес в нескольких метрах от меня, прорезая гул возбужденного шепота, поднявшийся в толпе.

Гости перешептываются в предвкушении. Они сообразили раньше меня — пришло время Игры. Я пытаюсь двигаться на ощупь, но натыкаюсь на других людей, и ни в одном из них не узнаю Хелл.

Где она, черт возьми?

Платформа, парящая в воздухе над тем, что раньше было Лабиринтом Минотавра, внезапно вспыхивает огнями. Это стеклянная поверхность квадратной формы, разделенная на клетки поменьше, чередующиеся черным и белым. К ней ведет лестничный пролет, который освещается через пару секунд — словно не желая затмевать главную приманку вечера.

У меня нет времени задаваться лишними вопросами. Зрение подводит, но позволяет заметить деталь куда более пугающую, чем всё остальное. На этой платформе люди. Я насчитываю пятерых, хотя могу ошибаться, и среди них зеленое пятно подтверждает — Хелл там, наверху.

Джек… точнее, Ахилл появляется в моем поле зрения. Она идет неспешно, длинное золотое платье облегает её стройную фигуру. Боковой разрез обнажает ногу, заканчивающуюся босой ступней. У неё к щиколотке ничего не привязано. Она разводит руки и указывает на лестницу.

— Готов поиграть, Арес? — У подножия ступеней меня ждет Танатос, теперь облаченный в черный костюм с золотыми деталями.

У меня вырывается усмешка. — Вы что, оделись в одном стиле? Какая прелесть.

Хайдес в ту же секунду оказывается рядом со мной. — Не вздумай их провоцировать. Там наверху еще Хейвен и Гермес, идиот.

Этого я не заметил. Боже, я же ни хрена не вижу. Делаю шаг к лестнице, но замираю и поворачиваюсь к Джек, которая всё еще сверлит меня своей бесячей ухмылочкой.

— Что это за балаган? Я требую объяснений.

— Поднимайся, и мы их дадим, — вмешивается Танатос. Он указывает себе над голову. — Твои напарники по игре заждались. — Затем он кивает в сторону гостей. — Да и публика жаждет зрелищ.

Я смотрю на него несколько секунд, раздумывая, стоит ли озвучивать то, что вертится на языке. Ладно, Игру организует не он, так что я продолжаю:

— Знаешь, мне дико хочется взять биту и вбивать её тебе в лицо, пока ты не превратишься в сплошное месиво.

Танатос подмигивает мне. — Чтобы попасть по мне, нужно хорошенько прицелиться. Уверен, что видишь достаточно четко?

Это сильнее меня. Я бросаюсь вперед. — Сейчас я тебе череп раскрою об…

Две руки хватают меня за плечи и с минимальным усилием удерживают на месте.

Хайдес. Чертов качок. Как бы я ни пытался вырваться и рвануть вперед, его хватка не дает мне сдвинуться ни на сантиметр.

Он наклоняется к моему уху. — А теперь тащи свою скандальную задницу вверх по этим гребаным ступеням, начинай играть и постарайся выиграть так, чтобы с моей девушкой и моим братом ничего не случилось. Ты меня понял?

Я замираю на миг, а затем дергаю плечами, сбрасывая его руки. Бесит, что все вечно меня отчитывают и заставляют чувствовать себя пятилетним ребенком.

Ладно, иногда я такой и есть, но дело не в этом.

С другой стороны, я понимаю Хайдеса и его беспокойство. Он уже потерял одну сестру. Не хватало еще, чтобы по моей вине он лишился Хейвен и Гермеса.

Под прицелом взглядов всех присутствующих я подхожу к лестнице и, переставляя ноги одну за другой, поднимаюсь, держась за поручень. По ощущениям они не кажутся особо устойчивыми.

Когда я добираюсь до платформы и смотрю вниз, то замечаю, что пол полупрозрачный — сквозь него видно всё, что внизу. У Коэн неестественно сосредоточенное лицо, будто она боится смотреть вниз. Я вспоминаю об этом с опозданием, только сейчас. У неё же боязнь высоты.

Прости, Коэнсоседка. Тебе бы сейчас сидеть в покое и не знать больше никаких бед.

Я изучаю сцену перед собой. Помимо Хейвен, здесь Гермес, Гера и Посейдон. Мое хреновое зрение не обмануло, когда я был внизу: Хелл тоже здесь. Она стоит дальше всех и нервно теребит пальцы.

— Ну что ж, — начинает Ахилл, которая тем временем подошла ко мне. Танатос всё еще стоит у подножия лестницы. — Можем приступать ко второму испытанию Ареса Лайвли? — кричит она.

Гости на балу под нами взрываются восторженными возгласами и аплодисментами. Будь я и правда таким подонком, каким меня все рисуют, я бы спустил штаны и нассал им всем на головы. Но я лучше, чем обо мне говорят.

— Игровое поле — это шахматная доска, — голос Ахилла перекрывает остатки аплодисментов, — на которой ты — Король, Арес. — Пока что звучит не так уж плохо. — А люди, которые тебе дороже всего, — лишь простые пешки, — продолжает она. — Они — твоя ахиллесова пята.

Дело принимает скверный оборот. Джек выхаживает по правой стороне площадки, приближаясь то к остальным, то ко мне, — туда-сюда, так изматывающе, что хочется броситься на неё и столкнуть вниз.

— Гермес не входит в число тех, кто мне «дороже всего», — поправляю я её. Затем смотрю на Герма. — Без обид.

Он вскидывает руки. — Никаких обид. Я сам гадаю, как меня угораздило вляпаться в эту дерьмовую ситуацию.

— Ах, точно. — Ахилл будто только сейчас вспомнила про деталь под названием «Гермес». — Его я добавила, потому что признание в его слабости обещало быть забавным. Слабость Зевса оказалась не такой интересной.

— Зашибись, мне очень приятно, — вполголоса комментирует Герм.

Затем он поворачивается, ищет руку Хейвен, и она сжимает её. Так они и стоят, сцепив руки, не собираясь отходить друг от друга. Ахилл вздыхает и продолжает с того места, где её прервали.

— Цель игры — добраться до последней клетки в левой части доски. Достигнув этого квадрата, ты сможешь узнать нечто о своем прошлом, что от тебя скрывали. Это действительно важно, Арес, я тебе гарантирую.

Она кивает Танатосу, который наблюдает за нами, склонив голову. Тот тоже кивает, подтверждая, что он в курсе.

— Насколько важно? — спрашиваю я, уже начиная нервничать.

Ахилл улыбается. — Достаточно важно, чтобы перевернуть твою жизнь.

— Что я должен сделать, чтобы попасть туда?

Она хихикает, довольная тем, что добилась своего и вызвала у меня нужную реакцию.

— Тебе нужно убрать пешки, которые преграждают путь. Единственный способ добраться до цели, мой дорогой Король идиотов, — это если они прочитают и прилюдно признаются в тех слабостях, что привязаны к их щиколоткам.

Стоило ей произнести последнюю фразу, как у всех присутствующих на доске последовала одна и та же реакция. С той лишь разницей, что кто-то выдал себя сильнее остальных. Гера спалилась больше всех.

Мне нужно выиграть время, чтобы подумать. — Чего, прости?

— Ты всё прекрасно понял, Арес. Если хочешь узнать самую важную вещь в своей жизни, ты должен заставить людей, которых любишь больше всего, признаться в своих слабостях. Здесь, перед всеми.

Ладно. Какая такая слабость может быть у Посейдона? Что он в постели держится десять секунд и знает только позу миссионера? Им вполне можно пожертвовать ради моих целей. Но Хелл? За Геру и Хейвен мне тревожнее всего. Потому что я смутно догадываюсь, в чем они могут признаться, и в этом нет ничего приятного.

— Ты принесешь в жертву свои пешки, заставив их выдать свои слабости, только ради того, чтобы поставить шах и мат? — нараспев произносит Ахилл.

Я не могу.

Нет. Я тот еще говнюк, но…

— Об этом знаем только я и Танатос, благодаря деду Урану. Больше никто не в курсе, Арес. И это твой единственный шанс узнать правду.

— Арес, пожалуйста, — окликает меня снизу Зевс. — Нет. Что бы там ни было, мы это узнаем рано или поздно. Не жертвуй остальными.

Боже, он реально считает меня таким эгоистом? Теперь мне хочется заставить всех во всём признаться просто потому, что меня задело их предвзятое отношение.

— А если я не захочу? Если я откажусь?

Ахилл замирает, и её тело поворачивается ко мне с утрированной медлительностью. Её брови взлетают вверх, пухлые губы приоткрыты. — Ты откажешься?

Я киваю, но не говорю «да». Боюсь последствий.

— Всё очень просто. Если ты отказываешься, правила игры меняются. — Ахилл опускается на колени и впивается взглядом в шахматную доску. — Некоторые клетки здесь — это люки, ведущие в пустоту. Мы дадим тебе сколько угодно времени, чтобы перемещать пешки, пытаясь угадать безопасные места. Но если ты поставишь их не на те клетки, то когда Танатос откроет люки… думаю, полет с пятиметровой высоты им очень не понравится.

Я стою и пялюсь на неё, разинув рот. Это безумие. И всё же какая-то глубоко запрятанная часть меня ценит этот садизм.

— Если ты играешь, то можешь свободно перемещаться по доске, заставляя всех пятерых признаваться по очереди, чтобы добраться до нужной тебе информации, — снова объясняет Ахилл.

— Либо ты отказываешься и полагаешься на случай. На доске шестьдесят четыре клетки, — продолжает Танатос. — Ровно половина из них — это люки, открывающиеся в пустоту. Что выбираешь, Арес?

Глава 22

ВЕЧЕР, КОГДА Я ЗАСТАВЛЯЮ ВСЕХ УНИЖАТЬСЯ

Ахилл воплощает в себе идеал греческого героя с его неустанным поиском славы и противостоянием смертности.

Арес

— Итак, Арес, что выберешь? Испытаешь теорию вероятностей или заставишь своих пешек признаваться? — повторяет Ахилл.

Теория вероятностей.

У меня вырывается усмешка. Самый ненадежный раздел математики из всех существующих.

Расчет вероятностей — это теория неопределенности. Она изучает явления, наступление которых зависит исключительно от случая. Поэтому их называют «случайными событиями»: они не являются ни достоверными, ни невозможными, а находятся точно между этими двумя полюсами. В рамках случайных событий можно выделить ситуации, у которых больше шансов произойти, чем у других. Каждой из них присваивается вещественное число: чем оно больше, тем выше вероятность того, что событие случится.

Очевидно, что я стою перед лицом случайного события: причины, вызывающие его, невозможно объективно контролировать или направлять. Пример случайного события — умная фраза от Лиама. Не то чтобы невозможно, что он скажет что-то дельное, но и уверенности в этом нет никакой.

Я могу рассчитать вероятность, но остальное — чистая воля случая. Никакие математические расчеты моего гениального мозга не помогут мне выбрать правильные клетки. Проще говоря: я в полной заднице.

— Хочешь бинокль, чтобы получше разглядеть лица своих пешек, Арес? — спрашивает Танатос снизу.

Я делаю вид, что расстегиваю пуговицы на штанах. — Я хочу такой, чтобы прицелиться в тебя и нассать тебе на голову.

— Арес, кончай паясничать и сосредоточься на игре, — обрывает меня Зевс.

Я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать: он бы с радостью залез сюда к нам.

— Выбирай! — командует Ахилл.

— Может, дашь мне время подумать, стерва? — огрызаюсь я на неё.

Поскольку между мной и моими пешками приличное расстояние, я подхожу к ним. Остановка перед Герой и Посейдоном. Теперь, когда я вижу их четко, замечаю на их одежде микрофоны — чтобы зрители могли слышать наши разговоры.

— Что мне делать? Скажите вы…

Внезапно Ахилл оказывается у меня за спиной. Первым делом хочется врезать ей ногой, но она реагирует быстрее и машет крошечным микрофоном — точно таким же, как у остальных. Жмет плечами.

— Прости, но мы должны дать гостям на балу возможность слышать нас без проблем.

Я вырываю его у неё из рук и наспех прицепляю, раздраженный этим очередным балаганом.

— Итак, что мне выбрать? Заставить вас признаваться или отправить в полет с пяти метров?

— Ты ведь шутишь? — Хейвен не двигается с клетки, видимо, таковы правила. — Очевидно, что ты должен заставить нас признаться. Попасть на одну из тридцати двух безопасных клеток — это не невозможно, но и не гарантировано.

Гермес усиленно кивает. — Согласен. Как бы тяжело ни было читать то, что написано в наших «пятах»… — Он указывает на ноги. На щиколотке у него та же бумажка, что я видел у гостей. — Мы обязаны. Без вариантов.

Теперь, однако, у меня возникает закономерный вопрос. Самый важный.

— Слушайте, а насколько вы тупые по десятибалльной шкале? Потому что я видел, как гости сами писали свои слабости на бумажках. Так что, если вы решили выложить что-то личное и интимное, вы сами на это напросились.

Судя по их лицам, что-то здесь не сходится. По идее, это я должен смотреть на них как на идиотов, но всё наоборот — они сверлят меня взглядами, полными изнуренного терпения.

— Мы не знаем, что написано на этих листках у нас на щиколотках, — бормочет Коэн.

Я навостряю уши. Видимо, я вдобавок еще и слух потерял. — Что, прости?

— Когда мы приехали, бумажки были уже готовы, нам просто велели привязать их к ногам, — объясняет Гера дрожащим голосом. Всё ясно. Я почти уверен, что её признание касается инцестуозных чувств к Зевсу, и она бы ни за что такое не написала. Кто-то сделал это за неё.

Дерьмо.

Если Ахилл и Танатос узнали эти секреты от деда Урана, что, черт возьми, написано в остальных бумажках?

Часть меня — та самая, что, к сожалению, преобладает, — начинает испытывать нездоровое и ярое любопытство.

— Давай проголосуем, — предлагает Посейдон, — а ты подчинишься мнению большинства.

Гера не колеблется ни секунды. — Тогда я голосую за случай и теорию вероятностей. — Все смотрят на неё с выражением от полного шока до недоверия.

Гермес подает голос первым: — Она по жизни пришибленная или тетя Тейя её из колыбели уронила?

Гера резко оборачивается и пытается броситься к нему через две клетки. Мы с Посейдоном хватаем её за руки и удерживаем, хотя она и не особо сопротивляется.

— Успокойся, — шепчу я ей на ухо. — Он не понимает, что это значит для тебя. Не заводись. — Секунда колебания. — По крайней мере, если хочешь его приложить, сделай это после игры.

Это было бы забавно. А кто я такой, чтобы мешать веселью и лишать себя зрелища?

— Прости, но если мы голосуем, я выбираю случай, — бормочет Посейдон.

— Ты с дуба рухнул? — инстинктивно наезжаю я на него. — Вы не понимаете, что выбираете. Вы психи!

Гера хватает Поси за руку, будто боясь, что я его переубежу. — Это наш выбор, ясно? В конце концов, разве не ты у нас гений математики? Вот и считай, ищи правильные клетки.

— Гера, — я чеканю её имя, стараясь сохранять спокойствие. — Тебе вместо мозга булыжник вставили? Мы говорим о теории вероятностей. Нет такой математической формулы, которая скажет мне, где эти тридцать две безопасные клетки. Я могу только знать шансы угадать их, выбирая наугад. Ты втыкаешь или мне карандаш с бумагой попросить и нарисовать тебе?

Она порывается возразить, но передумывает.

— Я за признания, — добавляет Коэн, бросая на Геру извиняющийся взгляд. — Мы не знаем, что написано в этих листках. Это тоже прыжок в неизвестность, но в этом случае мы хотя бы не рискуем сдохнуть.

Гермес кивает, подтверждая свой выбор. Осталась только Хелл. Она смотрит во все глаза, как загнанный олененок, но её тело напряжено, она готова драться в случае опасности.

— Я тоже выбираю признания, — шепчет она через мгновение.

Два голоса против трех. Победили «ахиллесовы пяты», судя по всему. И моя сестра этому совсем не рада. Но последнее слово всё равно за мной.

— Подчинишься решению большинства, Арес? — спрашивает Ахилл.

Гера смотрит на меня с мольбой. Мне приходится отвести взгляд, чтобы не поддаться. Я бы не стал делать одолжение никому из братьев, но Гере — другое дело. Гера и Тейя всегда были единственными женщинами, имевшими надо мной власть.

— Прости. — Одних извинений тут явно мало. — Я выбираю читать бумажки.

Ахилл явно довольна. — Отлично, значит, признаваться будут все. Включая Ареса.

Я только открываю рот, чтобы возразить, а она уже вскидывает палец. — А ты как думал? Правила игры действуют на всех. Король не застрахован.

Ладно. Это было предсказуемо. Я и не ждал поблажек. Впрочем, мне-то переживать не о чем. Моя слабость — вода. Об этом уже все знают. Упаду в лужу — утону. Поздравляю, Джек, я прям дрожу от страха.

Я пячусь назад, к своей стартовой клетке. Джек стоит ко мне спиной и возится с кубом, грани которого чередуются черным и белым, как эта доска. Она достает оттуда блок. Альбом для рисования. Нет. Быть не может.

Не может…

Проклятье. Джек ухмыляясь листает его, затем замирает. Поворачивает альбом так, чтобы все видели.

— Это альбом Ареса Лайвли. Вы знали, что этот придурок любит рисовать? А самое главное… — Она продолжает медленно листать, показывая портреты одного и того же человека. — Он обожает рисовать Хейзел Фокс в бассейне Йеля.

Гермес и Посейдон пялятся на меня, неестественно широко разинув рты. Вечно эти сплетницы всё драматизируют.

Хелл слишком далеко, чтобы я мог уловить её реакцию, и впервые с тех пор, как я наполовину ослеп, я этому рад.

Я туплю в носки своих ботинок. Никогда еще не чувствовал себя таким униженным, это новое чувство, и оно пугает. Руки дрожат, и меня подташнивает. Никто не знал о моих рисунках, кроме Хелл. И никто не должен был узнать, сколько портретов я набросал именно с неё.

— Этот портрет Хейз состоит из цифр. Разве не потрясающе? — продолжает Джек, не унимаясь. — Иди и забери их. Сможешь рассмотреть поближе и получше оценить талант нашего Ареса.

— А они реально крутые, — комментирует Гермес. — Эй, Лиам, ты не представляешь, что теряешь тут, наверху! — орет он.

Я вижу только ноги Хелл, которые перемещаются по шахматной доске. Она подходит к Джек, забирает альбом и возвращается на свою клетку. Ни слова не говорит. Я позволяю себе лишь быстрый взгляд: она прижимает альбом к груди, но не листает его. Я благодарен ей за этот крошечный жест доброты.

— А теперь перейдем к пешкам. Арес, двигайся по доске и подойди к первой: Хейвен Коэн.

Я делаю глубокий вдох и подчиняюсь. Всё это скоро закончится. Я доиграю. А потом придушу Джек. Я так решил.

Оказавшись перед гетерохромными радужками моей Коэнсоседки, мы обмениваемся печальными усмешками. Ахилл велит ей отвязать листок от щиколотки и держать его в руке закрытым, пока не поступит приказ читать.

Хейвен вертит его в пальцах, нахмурив лоб. Она оборачивается и смотрит вниз, изучая щиколотки наших напарников по игре, а затем снова переводит взгляд на свою бумажку.

— Что-то не так. Моя отличается от их. Она больше и белоснежная. А у них — светло-желтые, — шепчет она.

— Есть одна большая тайна, которая никогда не была раскрыта, — подхватывает Ахилл на всю ивановскую, специально, чтобы все слышали без проблем. — Тайна, которую Хейвен — эта любопытная девчонка, вечно сующая нос в чужие дела, — никогда не хотела раскрывать. А мы, не желая считаться с её волей, решили выставить её здесь, на потеху публике.

Я понятия не имею, о чем она говорит. А вот Хейвен, похоже, в курсе. Она бледнеет, и я боюсь, что она сейчас грохнется в обморок.

— Кто настоящий отец Хейвен Коэн? Кронос Лайвли или Крио Лайвли? Смелее, Хейвен, прочти ответ и объяви всем. — У Джек ослепительная улыбка.

— Коэн… — тихо бормочу я.

Она сжимает губы в узкую линию. Пальцы едва заметно дрожат, но она всё же разворачивает сложенный вдвое листок. Её глаза бегают по строчкам, снова и снова. Затем она зажмуривается. Я считаю до десяти, прежде чем она снова открывает глаза. Её губы шевелятся.

— Кронос. Кронос — мой отец.

Она роняет листок на пол. Она всегда отказывалась делать тест. Всё потому, что ни один из вариантов не был бы победой. Кронос превратил жизнь своих детей в ад, он был психом. Крио скрывал от неё всё, силой удерживал её мать рядом с собой, а потом удочерил её назло брату. Не говоря уже о том, что в финале Игры Лабиринта он пытался её убить. Не делать тест для неё значило не быть дочерью ни того, ни другого. Теперь ей придется жить с осознанием, что она родилась из сперматозоида Кроноса Лайвли.

Да уж, на её месте я бы тоже был раздавлен.

Гермес обхватывает Хейвен за плечи и прижимает к себе, уткнувшись подбородком ей в затылок.

Гости на балу, в саду под доской, перешептываются всё громче и азартнее. Веселятся, засранцы. Ну, я их понимаю. Мне бы тоже зашел такой спектакль.

— И раз уж мы заговорили об этом… почему бы не перейти к Гермесу Лайвли?

Виновник торжества, всё еще прижимающий к себе Коэн, каменеет. Несколько секунд он стоит неподвижно, а затем нехотя отстраняется от Хейвен.

Гермес подбирает записку со своей «ахиллесовой пятой», и когда разворачивает её, выражение его лица мгновенно меняется.

Я знаю Гермеса всего несколько месяцев, это правда, но мы провели вместе достаточно времени, чтобы я мог утверждать: я никогда не видел его таким потрясенным. Он сворачивает записку и яростно трясет головой.

— Нет, я не буду это читать. Нет. Нет, нет, нет… — начинает он завывать.

Коэн пытается коснуться его руки, но он отшатывается и поворачивается к нам спиной.

— Гермес, читай, — приказывает Ахилл непреклонно. — Если не прочтешь ты, это сделаю я. Хочешь, чтобы все узнали это из чужих уст? От незнакомки, которой на всё плевать?

— Валяй. — Но в голосе Гермеса слышна тень сомнения. — Я не буду читать. Можешь хоть сбросить меня с пятиметровой высоты, я это не прочту. — Его грудь вздымается неровно, я начинаю всерьез опасаться, что у него сейчас начнется паническая атака.

Впрочем, Джек это ни капли не трогает.

— Итак, ахиллесова пята Гермеса Лайвли — это единственный парень, в которого он был влюблен за всю свою жизнь. Его первая большая любовь.

Гермес зажмуривается и низко опускает голову, отчаянно ею мотая. — Нет, нет, прошу, нет, умоляю, нет…

Сцена настолько драматичная, что что-то надламывается даже во мне, в черством эгоисте. Гермес — это тот самый парень-позитив. Дай ему тысячу причин для грусти, он найдет хоть пол-основания для радости. Он — то самое солнце, которое упрямо висит в небе даже в ливень.

— Парень, который мертв, потому что Гермес сам его убил.

Даже Хейвен не может скрыть шока. И это меня поражает: я был уверен, что она знает о Герме всё.

— Что? — вырывается у меня. К счастью, никто меня не слышит, ну или всем не до меня. Гермес убил человека, в которого был влюблен?

— Как и когда — не мне раскрывать, — продолжает Ахилл с издевательской ухмылкой. — Я ведь не такая уж и злая.

Публика внизу орет во весь голос. Танатос призывает всех к тишине и требует дать Игре продолжаться без помех.

Боже, да как такое возможно, чтобы Гермес кого-то убил? Гермес? Мы строили планы, как избавиться от этого чертова геккона, но он и мухи не обидит.

— Арес, двигайся по доске дальше и остановись перед своими братом и сестрой. Гера и Посейдон. — Джек посмеивается над самой идеей вскрыть и их слабости тоже. — Предоставляю тебе право выбрать: вывалить на нас самое скабрезное сразу или оставить на десерт.

Ладно. В бумажке Геры стопудово написано про её инцестуозные чувства к Зевсу. Без вариантов. И ей придется признать это перед всеми. Перед самим Зевсом и нашими родителями. В микрофон, который усилит её голос. Если подумать, мои рисунки — это вообще невинная херня, и мне не на что жаловаться.

— Всё будет нормально, — обещаю я ей.

Она презрительно выгибает бровь. — Из всех ободряющих слов, что ты мог выбрать, ты выбрал самое фальшивое.

— Твоя правда. Ты же знаешь, я не умею утешать людей.

Я раздумываю над этим, пока она наклоняется за листком. Вертит его в руках, собираясь с духом.

— Давай так: что бы ни случилось, мы разберемся. Все вместе. — Глаза моей сестры мгновенно наполняются слезами.

— Я боюсь его потерять, — говорит она так тихо, что даже микрофон не позволил бы тем, кто внизу, услышать. — Боюсь, что он больше никогда не заговорит со мной.

За Гермеса мне было почти неловко. За Хейвен — стало не по себе. За Геру… это просто разрывает душу. Моя сестра заслуживает лучшего. Она никогда не делала ничего плохого. Она просто любила не того человека, молча, оберегая свои чувства. Почему её заставляют так выставлять себя на показ? Ах, точно. Потому что я подпалил гроб и разозлил Урана. Как всегда, ответ на вопрос «кто виноват?» — Арес.

— Ну же, Лиззи, — издевается Ахилл. — Я начинаю скучать.

Гера даже не разворачивает листок. Сминает его в кулаке. — Я испытываю чувства к своему брату. К Зевсу.

Она говорит не очень громко, но, судя по реакции гостей в лабиринте, фраза долетела громко и четко. Посейдон имеет совесть сохранять каменное лицо, чтобы не заставлять её чувствовать себя еще хуже.

Наш кузен Гермес, напротив, кажется, мгновенно приходит в себя после собственного признания и вскидывает голову, разинув рот в форме огромной «О».

— Вот почему она предпочла бы положиться на теорию вероятностей, — подает голос Ахилл. Она обращается к Танатосу, который стоит на середине лестницы. — Ты бы мог подумать, что её слабость окажется именно такой?

— Честно говоря, эта семейка уже не может удивить нас своим безумием, — парирует она.

Что-то не сходится. Это замечаем только мы с Коэн — на её лице застыло то же выражение, что наверняка и на моем. Сердце пропускает удар, когда она кивает мне, подтверждая мою догадку. Даже Ахилл, Танатос и Уран этого не знали.

Велика вероятность, что эта записка пуста и Ахилл пошла ва-банк, надеясь заманить Геру в ловушку. Но неужели сестра с того самого момента, как ей её вручили, ни разу её не открыла и не прочла?

Неважно, говорю я себе. Главное, чтобы она не узнала и…

Но моя сестра не дура. Может, она не так быстро соображает, как я, но рано или поздно до неё доходит.

Щеки её еще мокрые от слез, но взгляд становится жестким. Она протягивает открытую ладонь Посейдону. Тот забирает записку и разворачивает, стараясь не порвать. Она пуста. В ней ничего не написано. Смех Ахилла и Танатоса разносится в ночи — оглушительный и резкий.

На помощь Гере приходит Хейвен. Она обнимает её и уводит на клетку Гермеса, поменявшись местами. Посейдон уже развязал свою записку; челюсти сжаты, вид разъяренный. Никогда не видел брата таким злым.

Пока он готовится читать свое признание, я бросаю быстрый взгляд на Геру. Она застыла как статуя и, хотя Коэн что-то без умолку ей говорит, кажется, она её не слышит.

— Моя тоже пустая! — восклицает Посейдон.

Мы с Гермесом подаемся вперед, чтобы проверить. Эта сумасшедшая попыталась провернуть один и тот же трюк дважды.

Ахилл фыркает и пожимает плечами.

Слышны еще какие-то реплики, но я слишком сосредоточен на последней пешке на моей доске. На той, что в каком-то смысле важнее всех остальных. Потому что я выставил Хелл на растерзание играм нашей семейки, несмотря на то что она твердо заявляла: не хочет иметь ничего общего с этим безумием.

Но я не лицемер. Не стану отрицать — мне любопытно. В чем её слабость?

Посейдон еще о чем-то спорит с Гермесом, когда я начинаю движение в её сторону. Она стоит на шестой клетке слева в последнем ряду, на белой. Она всё еще сжимает мой альбом для рисования, так сильно, что костяшки побелели.

— Ну же, Хелл, осталась только ты. Ты — последняя преграда между Аресом и правдой, которую от него скрывали всю жизнь, — подначивает Танатос. Теперь и он на доске, рядом с Ахиллом.

— Знаешь, чего ждать? — шепчу я ей, пока она развязывает узел на шнурке.

Она колеблется. — Нет, если честно, не знаю.

Хелл открывает листок и быстро пробегает глазами по тексту. Её взгляд мечется из стороны в сторону, глаза расширяются с каждой секундой. Выражение лица меняется от хмурого к потрясенному, а затем снова становится нейтральным и бесстрастным.

— Давайте дадим нашей публике немного контекста, чтобы было понятнее, — встревает Ахилл, ведя себя как ведущая ток-шоу. — У нашей Хелл Фокс в комнате есть тетрадь, куда она записывает всё, что приходит ей в голову. Весьма своеобразная вещь. Там и короткие рассказы разных жанров, и стихи, и детские сказки, и просто несвязные мысли. Жаль только, что она такая романтичная натура, девушка из прошлого. Вместо того чтобы хранить всё в файлах на компе, который вечно таскает с собой в Йеле, она предпочитает чернила и бумагу. Прячет тетрадку под матрасом в общаге. Некоторые вещи просто умоляют о том, чтобы их украли.

Танатос качает голвой, изображая разочарование. — Фамилия Лиса, а на деле — никакой хитрости.

Мне хочется подойти и накормить их кулаками. Стереть эти выражения превосходства и веселья серией хуков и джебов. Или попросить Аполлона и Хайдеса сделать это за меня.

Я жду, что Хелл ответит или попытается обойти правила. Жду даже, что слезы, которые она сдерживает, брызнут из глаз.

Напротив, она выпрямляет спину, и её лицо становится ледяным. Карие глаза прикованы к тому, что там написано. Я жду дрожащего, слабого голоса, но он звучит уверенно и громко.

— «Плюсы и минусы»…

Она кашляет. Закрывает глаза. Открывает. Встречается с моим взглядом. Я ободряюще киваю ей.

— Чтобы тебе было не так неловко, я потом заставлю Лиама подняться сюда и прочитать стихи для Афины, где он сравнивает её со сливой.

Мне удается выудить у неё крошечную улыбку. Но для меня она стоит целого мира.

— «Плюсы и минусы слишком тесного общения с Аресом Лайвли. Минус: он придурок. Плюс: он такой придурок, что я умираю со смеху. Минус: его семейка — полные психи, которых пора лечить, и мне страшно. Плюс: его семья очень сплоченная, и это, возможно, единственная группа людей — пусть и таких странных, — в которой я могла бы наконец почувствовать себя своей. Минус: он вечно шутит невпопад. Плюс: мне всегда от этого смешно. Минус: трудно выносить его наглую рожу. Плюс: при всей его неуместности и козлиности, он сам не замечает, сколько нежности в его глазах. Минус: он кажется сложным человеком. Плюс: на самом деле я понимаю его лучше, чем он думает. Плюс: Харрикейн была бы рада, если бы я наладила отношения с парнем, который ей нравится и с которым она встречается. Минус: не знаю, выдержу ли я эту ситуацию. Минус: его прозвища. Плюс: «Гений» нравится мне больше, чем я когда-либо готова буду признать. Минус: он заметил, что я не ем то, что мне на самом деле нравится. Плюс: он единственный, кто это заметил».

Она замолкает, но там есть что-то еще.

Я просто лишился дара речи.

— Надо было снимать это на камеру и вывести на экран, вы только посмотрите на рожу этого идиота, — говорит Танатос, явно имея в виду меня.

Мне плевать, он может осыпать меня всеми оскорблениями мира, я не отведу взгляда от Хелл. Тем более что я понял: финал — это не просто заключение этого абсурдного списка, это самая важная его часть.

Хелл шумно выдыхает. — «Плюс: мы могли бы стать друзьями. Минус: я не уверена, что мне этого хватит».

Она резко сворачивает листок и отворачивается, не давая мне посмотреть ей в глаза.

Ахилл издает умиленный звук. — А теперь время поцелуя. Ну же, почему бы вам не поцеловаться?

— Потому что он встречается с её подругой, Харрикейн, — напоминает Танатос. — И Хейз даже помогала ему в этом деле.

Плюс: мы могли бы стать друзьями. Минус: я не уверена, что мне этого хватит.

Мы могли бы стать друзьями.

Я не уверена, что мне этого хватит.

Не может быть, чтобы Хелл это написала. Невозможно.

И всё же, судя по её позе — она делает всё, чтобы держаться от меня подальше и избежать объяснений, — я ошибаюсь. Её тонкие пальцы тянутся к краям листка со списком плюсов и минусов, и когда я понимаю, что она хочет его разорвать в клочья, я едва ли не прыгаю на неё. Сокращаю дистанцию и перехватываю её ладони своими, пригвождая её к месту.

Боже, эта сцена была бы куда эффектнее, если бы у меня не был завязан глаз.

— Нет, — шепчу я.

Она пытается возразить, но я забираю бумажку из её рук, присваивая её без спроса. Я не перечитываю и не смотрю на неё, а просто прячу во внутренний карман пиджака. Я хочу её сохранить.

Хелл ускользает к последней клетке доски, не проронив больше ни звука. Снизу, из сада, гости начинают аплодировать. Я недоверчиво перегибаюсь через край платформы. Кто-то даже вскидывает руки, будто они только что посмотрели напряженнейший матч, в котором победила их любимая команда.

— Игра окончена, Арес, поздравляю! — орет Ахилл, еще сильнее подначивая толпу. — Ты ранил всю свою семью и заставил их признаться в довольно неловких вещах. Все пешки продвинулись вперед, и Король поставил шах и мат.

Я бросаю на неё яростный взгляд. — Дай мне ответ, который обещала. Сейчас же.

Ахилл подходит ближе и указывает на что-то у моих ног. Я с трудом прослеживаю за её жестом и понимаю, что она указывает именно на ту белую клетку, на которой стояла Хелл, когда читала свое признание.

— Подними её за края.

Гера, Посейдон, Хейвен и Гермес теперь стоят у меня за спиной. Единственная, кто не хочет подходить — это Хелл, ей эта часть игры, похоже, неинтересна.

Я опускаюсь на колени и начинаю ощупывать поверхность клетки. Надавливаю указательными пальцами, и весь квадрат на моих глазах приходит в движение. Надавив сильнее, я приподнимаю его вверх. Это коробка. А внутри — прямоугольный желтый конверт. Я разрываю его и засовываю внутрь дрожащую руку.

Первое, что я нахожу, заставляет меня поморщиться.

Там вишня.

Я хмурюсь.

Вишня?

Снова принимаюсь копаться в конверте. Не может всё этим закончиться. Не ради какой-то дурацкой вишни всё это затевалось.

Пальцы нащупывают очень гладкий листок бумаги, из такого материала, на котором не попишешь — он сильно отличается от тех записок, что привязаны у всех к щиколоткам.

Я достаю его, и когда фокусирую зрение на том, что передо мной, сердце подкатывает к самому горлу. Те, кто стоит сзади, не могут сдержаться.

— Это ещё что за херня? — восклицает Гермес.

У меня в руках снимок УЗИ.

Одна из тех странных фоток долбаных плодов в утробе женщины.

Ахилл и Танатос уже рядом с нами. Даже Хелл обернулась, чтобы понять, что происходит.

— Хочешь, я расскажу тебе сказочку, Арес? — спрашивает Ахилл.

Я трясу головой и поднимаюсь на ноги. Я в таком шоке, что голова внезапно идет кругом, я теряю равновесие и заваливаюсь назад. Посейдон вовремя подхватывает меня и крепко удерживает.

— Только не говори, что у меня есть ребенок, — отвечаю я через секунду. — Один раз у меня порвался презерватив, когда я трахался, и мы заметили это слишком поздно. Я бы не хотел, чтобы…

Ахилл выглядит изнуренной. — Арес…

— Боже, только не говори, что мать — Дженнифер Бенсон, — умоляю я. — Кто угодно, только не она.

Она не успевает ответить, потому что резкий топот шагов по боковой лестнице отвлекает нас от разговора. Первыми появляются мои родители, Гиперион и Тейя. Следом — все остальные.

Хайдес обходит всех и за несколько секунд оказывается рядом с Коэн. Он сжимает её в удушающих объятиях, заставляя уткнуться лицом ему в грудь. — Персефона моя, — шепчет он. — Всё хорошо.

Я закатываю глаза… глаз, ладно. — Кто-нибудь, присмотрите за ними, а то они сейчас прямо здесь трахаться начнут.

Голова Хайдеса резко дергается влево. — Единственное, что я хочу сейчас сделать, это прикончить этих двух дебилов.

Он кивает на Танатоса и Ахилла.

Раньше он сказал бы то же самое обо мне. Глоу-ап?

Тейя бросается вперед. — Я с тобой. Отец хватает её за талию и приподнимает в воздух, оттаскивая прежде, чем она реально успеет придушить Ахилла.

— Может, дадите нам ответы? Что значит это УЗИ? — взрывается Зевс. Он указывает на меня. — Потому что если этот субъект — отец какого-то несчастного ребенка, у нас огромные проблемы.

Взгляд Зевса на секунду замирает на Гере, после чего он отступает назад, стараясь, чтобы она больше не попадала в его поле зрения.

Будет больно. Ближайшие часы станут разрушительными для всех.

— Позвольте мне рассказать вам историю, и вы всё поймете, — настаивает Ахилл, явно наслаждаясь созданной ситуацией. — Жила-была одна очень красивая женщина с многообещающим будущим, она точно знала, чего хочет от жизни и по какому пути ей идти. Но, как известно, дороги не всегда бывают прямыми, порой на них встречаются развилки и съезды, которые могут отвлечь тебя от цели. Именно это с ней и случилось. Она совершила резкий поворот и больше не смогла вернуться на главную дорогу. Она погрязла в наркотиках настолько, что, когда деньги закончились, от отчаяния сошлась со своим дилером. Пока однажды, по ошибке, не забеременела.

Она точно говорит о моей биологической матери. Но я уже знаю эту сказочку без счастливого конца. Зачем рассказывать её снова?

— Ребенок ей был не нужен. Совсем. Но она заметила это слишком поздно, когда делать аборт было нельзя. И тогда она решила попробовать — оставить его, в надежде, что государство подкинет деньжат на воспитание. Деньги эти она, конечно, не собиралась тратить на ребенка, а хотела пустить на свои нужды. Если бы не одно «но»…

Танатос вынимает что-то из кармана брюк. Еще одну вишню.