Игра Хаоса: Искупление

— А ты не обязан мне помогать. Я понимаю, что это может быть утомительно…

— Забудь. Я буду помогать тебе столько, сколько потребуется.

На самом деле учить её математике забавно. Особенно когда в перерыве между задачами я могу украсть у неё мимолетный поцелуй. Или когда объясняю теорию, не отрывая руки от её голого бедра.

Возможно, если вдуматься, проблема во мне. Я слишком хорош собой, и сексуальное влечение, которое я у неё вызываю, отвлекает её от интегралов.

Я заставляю её повернуться к себе и обхватываю её лицо ладонями, прижимаясь своим лбом к её. — Хелл, будь честной. Это я виноват, что ты ничего не понимаешь? Скажи правду, серьезно. Я не обижусь.

— Ты виноват?

— Да. Я слишком сильно тебя притягиваю, и пока я помогаю тебе с математикой, ты думаешь только о сексе. Можешь признаться. Мы уладим эту ситуацию.

На миг она замолкает, взвешивая мои слова. А затем взрывается смехом и щипает меня за руку. — Ты кретин.

Не понимаю, что тут смешного. Я вообще-то серьезно. Наверное, Лиам чувствует себя так же всякий раз, когда открывает рот.

— Что если я схожу за кофе, пока кафетерий не закрылся? Сделаем перерыв, а потом продолжим.

Она пожимает плечами. Ей пойдет на пользу недолгое одиночество. Как бы я ни хотел помочь, думаю, ей нужно побыть наедине с собой.

— Я мигом, туда и обратно.

Я хватаю кошелек в прихожей и проверяю, всё ли на месте.

— Я бы хотела черный чай, горячий, с долькой лимона, — говорит мне Афина из кухонного угла. Я и не заметил, когда она вышла из своей комнаты.

— Отличный выбор, — отвечаю я. — Сходи и купи себе его.

Прежде чем спор перерастет в новые оскорбления, я спешу к двери и быстро захлопываю её за собой. С той стороны доносятся крики Афины, осыпающей меня проклятиями.

Я быстро иду по почти пустым коридорам. Студентов почти нет, кое-где уже погас свет.

Новое сообщение отвлекает меня, и я замедляюсь, чтобы прочитать.

Лиам прислал фото Аполлона: тот полулежит на полу в нашей комнате, волосы растрепаны, глаза красные и смотрят в никуда.

Следом летит второе, от Гермеса.

«Дуй в комнату! Аполлон в хлам! Будет весело».

Черт. Ненавижу их. Именно когда мне нужно помогать Хелл, они накуривают Джареда?

Впрочем, думаю, я могу заскочить. Буквально на пять минут. Чисто снять видео и насладиться зрелищем. В последний момент я меняю направление и почти бегу к другому общежитию кампуса.

Когда я прихожу, дверь приоткрыта, и оттуда доносится смех вперемешку с разговорами.

На диване сидят Гермес и Посейдон. Зевс в кресле — он решил вернуться в Йель и теперь в углу пытается смотреть новости по телику. Лиам на полу, в паре шагов от Аполлона.

На столике же стоит противень с брауни. Осталось немного. Интересно, сколько сожрал Аполлон.

Судя по состоянию, в котором он пребывает, — до фига. Волосы дыбом, лежит на животе прямо на полу. Одна рука вытянута вперед, указательный палец выставлен. Пялится в пустоту с отсутствующим видом. Глаза красные — аж страшно.

— Только еще одного дебила в этой комнате не хватало, — бурчит Зевс, заметив меня.

— О, Арес! Рад тебя видеть, — приветствует меня Гермес, полуголый. Он тоже под кайфом, но траву держит куда лучше.

Аполлон перекатывается на спину и дрыгает ногами, как черепаха, которая не может перевернуться. — Я чувствую себя бабочкой, парящей в небесах и наслаждающейся своим первым и последним днем жизни.

— Нет, Джаред, ты просто чувствуешь себя обдолбанным, расслабься, — поправляю я его.

Он меня даже не слышит. Или, что вероятнее, игнорирует. Внезапно он широко распахивает глаза. — Вы в курсе мифа, который Платон рассказывает в «Пире»? — продолжает он.

Я кривлюсь. — Разумеется, нет. Кто, блядь, читает Платона?

— Говорят, что каждый из нас изначально был единым целым со своей родственной душой. Но сила, которую мы излучали, напугала Зевса, и он разделил нас пополам, позволив нам рассеяться по всем уголкам Земли…

Лиам поднимает палец. — Извини, что прерываю, но Земля круглая. У неё не может быть углов.

Зевс выдавливает усмешку.

Аполлон продолжает, невозмутимый. — Так родственные души появились и разделились. С единственной целью: найти друг друга, рано или поздно, и воссоединиться. Так вот, я думаю, что у меня её нет. Я родился один и умру один.

Лиам издает сочувственный звук и тянется к нему, чтобы погладить по волосам. — Не говори так. Ты никогда не умрешь один. Мы будем стоять у твоего смертного одра и смотреть, как жизнь утекает из твоего тела.

Кажется, к Аполлону возвращаются остатки ясности. Он вздыхает. — Если подумать, смерть в одиночестве — не такой уж плохой вариант.

Не дав никому из нас шанса его утешить — и слава богу, потому что я тоже начинаю думать, что он умрет один и с полными яйцами, — он с трудом поднимается на ноги и бредет к кухонному уголку.

Опершись о стойку, он скрещивает руки на груди и наклоняет голову вбок. Закрывает глаза и замирает.

— Ребзя… — тихо говорит Герм. — Он умер? Спит? Нам пора паниковать?

С меня хватит этого бреда. И если уж я это говорю, значит, дело дрянь.

— Снимайте его на видео, если начнет вытворять что-нибудь любопытное. А у меня дела, — быстро прощаюсь я.

Выхожу из комнаты, а Аполлон так и остается стоять с закрытыми глазами.

Блестящая идея проверить время приходит мне в голову только тогда, когда до дверей кафетерия остается всего один поворот. Одиннадцать. Значит, он только что закрылся.

Но когда я подхожу ближе, внутри горит свет, а некоторые столики всё еще заняты. Тут человек двадцать студентов, не меньше. Стоит мне переступить порог, как все присутствующие поворачиваются в мою сторону и уставляются на меня.

Я замираю на месте. В чем прикол?

Потом вспоминаю.

Я чертовски хорош собой и я — один из Лайвли. Люди пялятся, ничего нового.

Я одариваю ослепительной улыбкой компанию первокурсников и останавливаюсь у стойки.

Женщина средних лет, черные волосы собраны в пучок, улыбается мне по-матерински, очень нежно. Словно она искренне рада меня видеть.

К её груди приколот бейдж, на котором написано: ЭВРИАЛА.

Имя знакомое, но я не соображу, почему.

— Добрый вечер, Арес, что тебе предложить?

Достаю кредитку из кошелька и постукиваю ею по деревянной столешнице. — Два больших черных кофе. Один без сахара, но с капелькой молока, другой — с тремя ложками сахарозаменителя.

— Сейчас будет! — щебечет она.

Я немного в замешательстве. Обычно со мной никто не ведет себя так любезно и уж тем более никто не радуется моему появлению. Может, я меняюсь и становлюсь лучше — человеком, с которым проще находиться рядом.

Кто знает.

Женщина ставит первый картонный стакан в паре сантиметров от моей руки.

— Это новый сорт. Надеюсь, тебе понравится, мы пробуем его с самого утра. Многие жаловались, что вкус отвратный. Дай знать, если тебе, наоборот, зайдет.

Когда она снова поворачивается ко мне спиной, чтобы приготовить макиато для Хелл, я беру свой стакан и подношу к носу. Запах вроде обычный — привычный горький аромат кофе. Делаю первый глоток, позволяя горячей жидкости омыть язык, чтобы вкус дошел до рецепторов.

Не чувствую никакой разницы с тем кофе, который обычно тут покупаю.

Поэтому делаю еще один глоток, побольше.

Пока я заглатываю третий, замечаю, что женщина за стойкой вполоборота косится на меня, шпионя. Стоит ей понять, что я это вижу, как она поспешно накрывает крышкой макиато Хелл и протягивает его мне.

— Девять долларов пятьдесят центов.

Я провожу картой и оплачиваю счет.

— Ну как, вкусно? — спрашивает она прежде, чем я успеваю уйти.

Открываю рот, чтобы ответить, но внезапная вспышка головокружения заставляет меня пошатнуться. Хватаюсь за стойку и издаю неловкий смешок.

Что со мной, черт возьми?

— Ты в порядке? — допытывается дама.

Внезапная волна жара воспламеняет грудь. Сердце делает аномальный скачок, и мне резко перестает хватать воздуха.

Тело снова вздрагивает.

Женщина касается моей ладони своей — ледяной, — и я резко отдергиваю руку.

Взгляд падает на бейдж с именем. Эвриала.

Опять это чувство, что я его знаю.

Стены вокруг начинают сжиматься, будто хотят поймать меня в ловушку и раздавить бетоном. Потом снова отдаляются. Одновременно с этим пол под подошвами уходит в наклон.

— Арес? — зовет незнакомка.

Добрый вечер, Арес.

Откуда она знает мое имя? Я никогда её раньше не видел. И она продолжает трогать мои руки своими погаными лапами, сука.

— Что ты подмешала в мой кофе? — нападаю я на неё, процедив сквозь зубы.

Слова выходят путаными, и мне приходится повторить их, разозлившись еще сильнее.

— Спокойно, тебя немного поштормит, но скоро ты придешь в себя.

Нужно позвать на помощь.

С трудом разворачиваюсь к ней спиной, лицом к залу. Все присутствующие пялятся на меня. В тишине. Они видели всю сцену и, возможно, даже слышали наш короткий диалог.

— Позовите кого-нибудь! Врача… Скорую… Моих брат… — я не могу закончить слово.

Набираю в грудь воздуха и использую последние силы, чтобы крикнуть.

— Помогите!

Никто не шевелится.

Может, это и не студенты Йеля вовсе. Как и женщина за стойкой — никакая не сотрудница.

Всё это неправильно. И мне остается только поддаться и сдаться, надеясь, что смирение приведет меня к той цели, ради которой меня только что накачали дрянью через гребаный кофе за четыре доллара.

Тело отказывает, и я рушусь на пол, как мешок с картошкой.

Это длится недолго — кто-то подхватывает меня под мышки и рывком ставит вертикально. Я не могу стоять на ногах, поэтому ко мне пристраивается второй человек, и меня держат с обеих сторон.

Кто-то тащит меня к выходу.

— Нет… — протестую я, слабо. — Что происходит?

Слева раздается смешок. Готов поклясться, это Танатос. Я машу рукой в унизительной попытке нанести удар, но промахиваюсь.

— Веди себя тихо, — обрывает меня женский голос с другой стороны.

— Время играть. Она тебя ждет.

Моргаю в последний раз, и глаза остаются закрытыми.

Глава 55

ЕДВА НЕ ПОТЕРЯЛ ГОЛОВУ (В САМОМ ПРЯМОМ СМЫСЛЕ)

Единственная смертная среди сестер Горгон, Медуза способна обращать людей в камень своим взглядом. Миф гласит, что её волосы-змеи были наказанием Афины: Посейдон соблазнил Медузу в храме, посвященном этой богине.

Арес

Я распахиваю веки. Но моему единственному работающему глазу требуется несколько секунд, чтобы уловить цвета и формы передо мной. Моему мозгу требуется вдвое больше времени, чтобы осознать: смотреть тут, в сущности, особо не на что.

Первое, что я замечаю, — это тьма передо мной. Второе — силуэты высоченных голых деревьев с сухими ветвями. Словно весна сюда так и не заглянула. Третье — позу, в которой я нахожусь. Я сижу, но мои руки связаны за спиной, а что-то прижимает голову к холодной перекладине. Я пытаюсь осторожно шевельнуть ею, и когда поднимаю взгляд вверх, то едва не давлюсь слюной от шока. Острое лезвие испускает слабый блик.

Это гильотина. Я привязан к чертовой гильотине.

— Эй! — кричу я, дергаясь всем телом, будто реально могу освободиться от пут, принуждающих меня к неподвижности. Никто не отвечает.

Я продолжаю орать, но при этом пользуюсь случаем, чтобы оглядеться и попытаться понять, где я. Я на… поляне? На поляне посреди леса, скорее всего, за пределами Нью-Хейвена. Далеко от Йеля. Небо хмурое, беззвездное, оно нависает надо мной как проклятие. Но самое худшее наступает, когда я упираюсь подбородком в перекладину и смотрю прямо перед собой.

Какого хрена… В десяти метрах от меня стоит другая гильотина, точная копия моей, и в ней — еще один приговоренный. Но я не могу понять, кто это: на нем черный хитон и капюшон. Ни одной открытой части тела. Даже рукава настолько длинные, что закрывают руки до самых кончиков пальцев.

Шорох травы справа заставляет меня вздрогнуть. И вот они. Сбоку от того, что, должно быть, является игровым полем, сидят зрители матча: моя семья. Хайдес, Гермес, Аполлон, Лиам, Посейдон, Зевс, Дионис и… даже Тимос с таким разъяренным лицом, что кажется, он сейчас начнет боксировать с воздухом.

Внимание быстро переключается на тех, кто в первом ряду: Уран и Гея Лайвли. В окружении людей в черном, у каждого в руках винтовка. Их шестеро, четверо из которых целятся в моих братьев и кузенов. Что-то мне подсказывает, что здесь их гораздо больше и они прячутся во тьме.

Минутку. Я снова проверяю «публику». Оглядываюсь.

— А, ты наконец-то заметил, — восклицает хриплый женский голос. Я не понимаю, откуда он доносится, но звук усилен микрофоном, который не только увеличивает громкость, но и будто рассеивает его в воздухе, из-за чего невозможно определить источник.

— Женщин не хватает. Афина, Гера, Коэн, Тейя… и Хелл.

— Кто ты? И где они? — Одно за другим, Арес, не будем торопить события, будь добр, — укоряет она меня добродушным тоном.

— Ты накачала мой кофе дрянью. Могла бы просто прислать сообщение, и я бы пришел играть, сука, — рявкаю я. — Вообще-то, она могла бы хотя бы дать ему допить. С учетом того, сколько он стоит в Йеле, — вставляет Лиам.

Смешок Аполлона прорезает напряженную тишину, и мы все оборачиваемся к нему. Это на него совсем не похоже. Гермес, сидящий рядом, приобнимает его за плечи с нервной ухмылочкой. — Мы курнули, и он в хлам. Оставьте его в покое.

Хайдес напрягается и оборачивается. — Что? — Эй, брат, а ты в курсе мифа, который Платон рассказывает в «Пире»? — возобновляет Аполлон, видимо, решив и ему всучить свои сопли по поводу родственной души.

— Вы замолчите или как? — орет Уран. — Простите, ага, — защищается Лиам, вскинув руки. — У нас был вечер брауни. А вы влезли и испортили все планы. Могли бы перенести игру на завтра.

Зевс хватает Лиама за запястье и оттаскивает в сторону, чтобы Уран не выхватил откуда-нибудь пистолет и не всадил ему пулю прямо в лоб. Фигура, скрытая во тьме, никак не комментирует этот обмен репликами.

— Я — Медуза, рада знакомству. И это, Арес, твое шестое и предпоследнее испытание. Её «с» свистят, как змеиное шипение.

Я кривлюсь. — Да, к этому моменту я уже и сам догадался. Резкая боль в виске перехватывает дыхание. Кажется, боль ввинчивается в мозг, но через несколько секунд исчезает. Боже, что за дрянь они мне дали? У меня всё еще отходняки. Должно быть, прошло не так много времени с тех пор, как я её проглотил. Мало того что я должен играть с форой, потому что я дебил, так я еще и заторможен из-за наркоты.

— Теперь перейдем к правилам игры, — продолжает Медуза. — Как ты уже заметил, здесь две гильотины. В той, что перед тобой… человек, которого ты знаешь, но чью личность тебе знать не положено. По крайней мере, сейчас. Могу лишь сказать, что это очень важная женская фигура в твоей жизни.

Очень важная женская фигура. Учитывая, что отсутствуют сестра, кузина, Коэн, Хелл и мать… — Окей, тогда это точно не Афина. На неё мне плевать.

До меня доносится хриплый смешок. Ого, значит, я умею смешить кого-то, кроме Хелл. Гера. Моя мать. Хелл. Хейвен. Одна из этих четверых — под хитоном.

— Это может быть Хейвен Коэн… Медузу прерывает Хайдес, который тут же вскакивает, готовый бежать в пустоту и бить черт знает кого. В буквальном смысле, так как ничего не видно.

— Только попробуй коснуться моей р… Один из людей Урана затыкает его, ударив прикладом винтовки прямо в лицо. Удар настолько сильный, что Хайдес валится на землю, и даже я вздрагиваю, видя его тело в траве, неподвижное. Уран делает знак Гермесу и Аполлону, показывая, что им разрешено помочь брату. Эти два придурка тут же оказываются рядом и поднимают его, помогая прийти в себя.

— Либо Хайзел Фокс, девушка, в которую ты влюблен. — Чтоб ты сдохла, сука, — шиплю я.

— Или твоя сестренка Гера. И, наконец, дорогая мамочка Тейя. Недавно овдовевшая. Не лучше ли будет, если и она умрет? Так она сможет воссоединиться со своим мужем.

От одной мысли, что мать может закончить так же, как папа, у меня глаза на мокром месте. Руки дрожат — от ярости и отчаяния одновременно.

— Никто не должен умереть, — отчеканиваю я. — В этот раз я всё сделаю как надо. Никакой лжи и уловок. Один раз я попался, второго не будет.

По крайней мере, я на это надеюсь.

— Кто тебе сказал, что здесь есть подвох? Правила предельно просты, и никакого обмана нет. — Тогда выкладывай их!

В ответ — тишина. Уран и Гея молчат. Они наблюдают за игрой так, будто они здесь такие же посторонние, как и вся остальная семья. Что-то не так. Но что? Что от меня ускользает, уже в который раз?

— Есть способ не дать гильотине сработать. Он довольно прост и банален. Тебе нужно лишь ответить на один вопрос, Арес, — продолжает Медуза. Теперь мне кажется, что её голос звучит у меня за спиной. Будто она стоит сзади и шепчет мне прямо в шею. От порыва холодного ветра по коже пробегают мурашки.

— Тебе нужно просто назвать дату своего рождения, — заключает она. — День и месяц. Те самые, которые твоя биологическая мать так тебе и не открыла.

Я округляю глаз. — Как я, блядь, это сделаю? Только она её знает! Эта сука даже в реестре меня не зарегистрировала. Как я, на хрен, должен её тебе назвать…

Она прерывает меня мягким «тш-ш». — С чего ты взял? С того, что Тейя и Гиперион сказали тебе, будто записи нет? С того, что Тимос нашел ту нелепую папку, где ничего не отмечено? Ты хоть знаешь, как легко заставить подобную информацию исчезнуть, имея хоть малейшие связи?

Дерьмо. Это значит, что…

— Я её знаю, — подтверждает она мои догадки. — Как знают её Уран и Гея. И, в глубине души, её знаешь и ты. — Я ни хрена не знаю! — тут же защищаюсь я. — Вы не можете так со мной поступить. Это несправедливо. Должен же быть предел сложности у этих игр!

Я дергаюсь на стуле, как рыба, выброшенная на берег и борющаяся за возвращение в свою стихию. Ироничная метафора, вообще-то, учитывая, что я тону в луже. Все усилия напрасны. Веревки, стягивающие запястья, трутся о кожу, сдирая её в кровь. По щеке катится слеза.

Я не могу потерять еще и мать. Не могу потерять сестру. Не могу потерять лучшую подругу. Не могу потерять девушку, благодаря которой любовь внезапно стала казаться чем-то близким и осязаемым. Я не могу допустить, чтобы кто-то еще умер по моей вине. Я не могу провалиться, снова.

— Напротив, ты её знаешь. Ты знаешь дату, Арес. Мы твердили её тебе всеми возможными способами с тех пор, как начались подвиги. Всё настолько очевидно, что проиграть в этой игре практически невозможно. Даже такой тупица, как ты, может до этого додуматься.

Я каменею, оставляя попытки сбежать с гильотины, к которой я привязан как салями. Я её знаю? Мне её называли в связи с подвигами? Подвигов — семь. Значит, число семь тут точно замешано. Может, это день? Остается месяц. У меня двенадцать попыток. И всё же, если всё так банально, как утверждает Медуза… Неужели… Семь подвигов. 7 — число. Подвиги. «П» — один, «О» — два, «Д» — три, «В» — четыре, «И» — пять, «Г» — шесть, «И» — семь. Семь букв. Может, тогда это седьмой месяц? 7 июля. Неужели загадка и впрямь такая тупая?

— Уверена, ты уже догадываешься. А может, уже и понял, не так ли, Арес? — Будь осторожен! Не совершай тех же ошибок! — кричит Зевс, сложив ладони рупором у рта, чтобы я лучше слышал его голос. На его лице тоже написано полное смятение.

Он прав. Допустим, решение такое простое, но это всё? Я называю дату — и гильотина останавливается?

— Ах да, чуть не забыла, — привлекает мое внимание Медуза. — Разумеется, если ты блокируешь гильотину перед собой, ты разблокируешь свою. Один из вас двоих должен умереть. Просто тот, кто первым поймет дату, спасется. Разве это не легко и справедливо?

Голос умирает у меня в горле. У меня наготове длинный список оскорблений, но я не могу издать ни звука. Вместо того чтобы пороть горячку, как обычно, я решаю взять пару секунд на раздумье. Цель этой игры — кого-то убить. Скорее всего, меня. Как и во всех остальных подвигах. Значит, это проверка: пожертвую ли я своей жизнью ради кого-то, кого люблю. Так? И всё же чего-то не хватает. Человек в другой гильотине не шевелится. Кажется, он даже не в сознании. Она очнулась? Её накачали дрянью, как и меня? Кто это? Почему она молчит? Что от меня ускользает? Мне не дали лимита времени, как в игре с электричеством. Возможно, чтобы компенсировать состояние после наркоты. Чего-то не хватает. Чего-то. Не. Хватает. Блядь. Чего?

— Ну что, Арес? Хочешь заговорить? Или позволишь сделать это женщине в другой гильотине? Она-то дату уже знает, — возвращает меня к реальности Медуза.

В мозгу что-то щелкает. Она уже знает дату. Почему она её знает? Медленно все кусочки пазла встают на свои места. Был один спрятанный фрагмент, который я не мог найти, но теперь мне кажется, что я держу его в руке и вижу отчетливо.

— В той гильотине ты, — выкрикиваю я во весь голос. — Ты, Медуза. Ты передо мной.

Всё-таки это был обман. Я жду, что она начнет отрицать, что Уран вмешается, что хоть что-то произойдет. Вместо этого воцаряется тишина, абсолютный покой. И пока мое сердце разгоняется до предела, фигура в капюшоне передо мной оживает. Она тоже зафиксирована, но ей удается показать мне лицо. Резким движением шеи она скидывает капюшон. За ухом у неё закреплен микрофон, который свисает прямо перед ртом. Я её знаю. Она сильно изменилась, но черты лица знакомы. Длинные черные волосы, всклокоченные, будто её ударило током. Кожа бледная, а под глазами такие глубокие тени, что я вижу их даже отсюда своим единственным рабочим глазом. Она одаривает меня улыбкой, от которой у меня кости начинают дрожать. Это улыбка чистейшего безумия. Зловещий блеск освещает её, делая по-настоящему жуткой.

— Ты моя… мать, — констатирую я.

Вот почему она уже знает дату моего рождения.

Она отвечает утвердительным кивком. — Привет, Кайден. Я дала тебе чертовски красивое имя, не так ли?

Вот она, женщина, которая произвела меня на свет против своей воли. Женщина, которая пыталась убить меня в море. Медуза.

— Я не понимаю, — признаюсь я наконец. — Не понимаю смысла игры. Почему я не должен колебаться, называя дату и убивая тебя? Почему ты согласилась участвовать? Нет ничего, чего бы я желал больше, чем видеть тебя…

Мертвой? Страдающей? Неужели я правда хочу видеть её труп? Неужели я настолько злобный и безжалостный?

Возможно.

С противоположной стороны от мужчин нашей семьи вспыхивают два больших факела, освещая женскую половину.

Афина, Гера, Хелл, Хейвен и Тейя — неподвижные, под охраной, с кляпами во рту. Постепенно их всех освобождают. Но ни у кого из них нет сил заговорить со мной.

В одно мгновение моё внимание переключается на другое.

— Потому что Уран пообещал мне: если я поучаствую, он убьет твоего отца. Это единственное правосудие, на которое я теперь могу рассчитывать.

Моя мать разражается грубым, вульгарным хохотом. Она запрокидывает голову назад — насколько ей позволяет ремень, прижимающий её к скамье гильотины. Её истеричный, безудержный смех заполняет всю поляну, рикошетит от голых деревьев и бьет по мне со всех сторон. Эхо звучит жутко. Она хохочет так сильно, что на глазах выступают слезы.

Через несколько секунд смех превращается в рыдания.

И пока она продолжает всхлипывать и кричать, Уран наконец решается подняться на ноги. Он медленно идет, затянутый в свой элегантный костюм, и останавливается на полпути между мной и Медузой.

Он поворачивается в мою сторону. — Когда я её нашел, она была на грани одичания, в той зачуханной квартирке, повсюду шприцы. Я отвез её в клинику, но её рассудок уже помутился.

Мне не трудно в это поверить. Её надрывный смех угрожает лишить меня еще и слуха.

— Знаешь, почему мать так сильно тебя ненавидела?

Я не отвечаю.

— Потому что ты — плод сексуального насилия, — объясняет он, будто я тупица, неспособный связать факты.

В моих поехавших мозгах будто щелкает выключатель. Постепенно всё начинает обретать смысл. Насколько вообще может иметь смысл эта нереальная ситуация, в которой мой дед подвергает меня семи смертельным подвигам.

Конечно. Медуза.

— Изначально Медуза была прекрасной девой. Единственной смертной из трех сестер, которых называли Горгонами. Её красота привлекла внимание бога морей, Посейдона, который изнасиловал её в священном храме Афины, — рассказывает Уран.

Я не могу оторвать глаз от матери, которая продолжает безутешно плакать и смеяться. Но пытаюсь сосредоточиться на словах Урана.

— Разве не восхитительно то, как всё взаимосвязано? Подумай сам. Полубог Персей был послан, чтобы убить её. Защитившись бронзовым щитом, он обезглавил Медузу и сохранил её голову, чтобы защищаться в других своих странствиях. Когда те завершились, он отдал голову Медузы Афине. Именно поэтому, кстати, её лицо изображают на щите богини. А как ты называл себя совсем недавно, когда инкогнито ошивался в Йеле, шпионя за Хейвен Коэн? Перси. Персей. И теперь у тебя есть шанс отрубить голову монстру, который разрушил твою жизнь. Медузе.

Ладно, должен признать, связь довольно меткая. Совпадение на грани сюрреализма. Но…

— Чего-то не хватает. Я хочу знать всю историю целиком, — приказываю я.

Моему деду, кажется, не нравится мой требовательный тон: он слегка кривится и достает сигару из внутреннего кармана пиджака.

— Твой биологический отец был преступником. Торговал наркотой в трущобах Бронкса. Твоя мать была одной из его клиенток. И, скажем так, многие твои убеждения о ней… ошибочны. — Он на мгновение оборачивается к ней. — Она не продавала свое тело этому человеку ради дозы. Он сам брал его силой, не оставляя ей шанса. К сожалению, одно из многочисленных изнасилований закончилось беременностью — тобой и твоим близнецом.

Меня тянет блевать. И как бы ни огорчала меня эта подробность, она всё равно не оправдывает того, что она бросила моего брата и едва не убила меня в море.

— Твоя мать даже пыталась заявить на него. — Уран смеется. — Но правосудию плевать на женщин, особенно на нищебродок с обочины жизни. Мы все это уже знаем. Мы не в сказке живем. Если у тебя проблемы и ты живешь в помойке, удобнее дать тебе сдохнуть, чем помогать. Ты — просто обуза. Поэтому её прогнали. И она, естественно, не могла сбежать из той однушки от монстра, который её насиловал и накачивал наркотой. Единственным способом выжить было принимать дрянь и доводить себя до такого беспамятства, чтобы даже не понимать, что происходит вокруг.

Я резко стискиваю зубы. Что-то подсказывает мне, что шокирующие откровения еще не закончились.

— Есть что-то еще, — бормочу я.

Уран смотрит сначала на меня, потом на публику, замершую в ожидании.

— Мать плохо с тобой обращалась, это да. Потому что вечно была под кайфом и была жертвой психологического и сексуального насилия. Она не замечала пустого холодильника, просроченной еды, твоих дырявых ботинок и условий, в которых ты гнил. Но…

— Но?

— Она никогда не пыталась утопить тебя в море.

Я откидываюсь назад. Мне послышалось. Наверняка.

Как если бы он мог читать мои мысли, Уран ухмыляется и делает затяжку.

— Твоя мать никогда не пыталась тебя утопить. Всё было с точностью до наоборот. Это ты пытался убить её, а она, защищаясь, едва не утопила тебя.

Я качаю головой. — Нет, не…

— Это правда, — подтверждает Гея, всё так же комфортно сидящая на месте, словно смотрит фильм. — Полицейские протоколы тому доказательство.

— Но я их читал! Мне их дал Тимос! — кричу я.

— Да, — приходит мне на помощь Хайдес. — Он показал их нам совсем недавно. Мать даже сидела в тюрьме по обвинению в покушении на убийство, а Ареса перевели в приют. Вы лжете.

Уран фыркает. — Неужели вы думаете, что я когда-нибудь позволил бы кому-то из вашего окружения получить настоящие документы? Вы до сих пор не поняли, что я контролирую вашу жизнь? Прошлое, настоящее и будущее! Я знаю о вас всё, у меня есть полный доступ к любой бумажке!

Он разглаживает пиджак, словно желая успокоиться, и демонстрирует мирную улыбочку.

— О, Арес, не принимай это так близко к сердцу.

Уран подходит ко мне и хлопает по плечу.

— Если тебя это утешит, я понимаю, почему ты пытался её убить. Ты был пацаном, эта женщина тебя забросила и плохо с тобой обходилась. Даже не зная причины, ты пытался защититься насилием. Потому что это было единственное, что ты видел, пока рос. Немного радикально и жестоко, но я тебя понимаю.

Нет, понимание со стороны безумного убийцы вроде Урана меня ни черта не утешает. Напротив, оно только усиливает глубокое чувство вины, которое комом застревает в горле.

Все мои убеждения рушатся.

Мир, который я выстроил, рассыпается. Перестает существовать. Взрыв, обратный Большому взрыву, стирает его. И вокруг меня не остается ничего.

Пустота.

На миг мне кажется, что я закончил так же, как она.

Это я пытался её убить. Не она. Я.

Как это возможно?

— Твой разум подтасовал факты, заставив тебя поверить, что жертвой был ты, — шепчет он. — Защитный механизм, чтобы помочь тебе пережить травму и начать заново. Не задавай лишних вопросов, засранец. Ты — злодей в собственной истории, ну и что? Не всем же быть героями.

И это объясняет те загадочные фразы, которые он бросил мне несколько вечеров назад, после благотворительного ужина в отеле.

Злодей в собственной истории.

Я всегда знал, что я не герой, и всё же меня убедили в том, что я не злодей. А на самом деле… Это я монстр?

Не она?

Я даже не помню её имени. Помню только то зло, что она мне причинила. Но я не помню, чтобы это я пытался её убить.

— Она… я… — лепечу я как дурак. Сейчас я кажусь себе более обдолбанным, чем тогда, в кафетерии.

— Твоя мать знала, что не сможет вырастить и любить вас как подобает. Твой близнец спасся. Ей удалось его бросить, но с тобой не вышло, и, чтобы её не нашли и не арестовали, ей пришлось забрать тебя с собой, — продолжает Уран. Он издает печальный вздох. — Не все могут быть родителями, Арес. Она не хотела детей. И единственный ребенок, которого ей пришлось растить, каждую секунду напоминал ей о пережитом сексуальном насилии. Она смотрела на тебя и видела его — монстра, который её изнасиловал и накачал наркотой. Пока наркотики не сделали её окончательно нетерпимой к миру и людям вокруг. Пока не заперли её в бесконечной петле вспыльчивости и апатии.

Я резко закрываю глаза. Не хочу больше ничего слышать. Не хочу больше иметь дело с жизнью женщины, у которой не было… выбора. Которая вынесла еще больше страданий, чем я.

— Ты всё еще горишь желанием увидеть её мертвой? — подстегивает меня Уран.

Ублюдок. Сволочь. Старый кусок дерьма.

Вот почему игра была слишком легкой.

Загадка была банальной, но трудность заключалась в том, чтобы решиться её разгадать. Я могу спастись, как, по-моему, я того и заслуживаю. Или могу спасти женщину, которая произвела меня на свет и заставила поверить, что я этого не достоин.

— Кайден. — Голос матери звучит слабо. Она перестала плакать и кричать. — Если бы я могла, я бы тебя любила.

Внутри меня что-то ломается. Что-то, о чем я даже не подозревал.

— Прошу тебя… — умоляю я её.

— Назови эту гребаную дату и спасайся! — рявкает Зевс, впадая в ярость.

И Аполлон, и Гермес оборачиваются к нему, потрясенные его жестокостью. Он всегда был таким.

Но когда я смотрю на остальных членов семьи, я осознаю нечто ужасное. Они тоже, кажется, не хотят смерти этой женщины, которая, в конечном счете, такая же жертва жизни, как и я.

Что же мне тогда делать? Позволить себя обезглавить, чтобы спасти её? Пожертвовать собой и дать ей шанс на реванш? Смогла бы она теперь начать жить заново, более достойной жизнью?

— Я…

— Ну так что? — перебивает Уран, провоцируя меня, словно дьявол, который вот-вот купит твою душу. — Закончи то, что начал много лет назад в море. Ты был слишком мал, чтобы суметь убить её. Теперь — можешь. Назови дату и отруби голову Медузе, Персей.

7 июля.

Это она.

Но она… Эта женщина смотрит на меня глазами, затуманенными болью, всё еще влажными от отчаянного плача. Она хотела отдать меня, чтобы я не рос рядом с ней. Она никогда не хотела меня, никогда не хотела детей. Она ненавидела меня, потому что я был плодом насилия. Она никогда не пыталась меня убить, как я считал.

И что теперь? Теперь убить её должен я.

Это несправедливо.

Ничего из этого не справедливо.

Я начинаю думать, что это ожесточение Урана и Геи против меня вызвано не только неуважением к Кроносу и его гребаному гробу. Тут что-то еще.

Нет.

Пазл не сложился до конца, как я думал. Не хватает еще одного кусочка.

Судя по виду Урана, сегодня я этого не узнаю. Нет, гранд-финал он бережет для последнего подвига. Если, конечно, я до него доживу.

— Давай, Арес, мы же знаем, что ты слишком эгоистичен, чтобы спасать других, — обрывает Гея. Она сидит, закинув ногу на ногу, и её туфля на шпильке покачивается взад-вперед. — Покончим с этим.

— В самом деле, Арес, разве это не легко? Даже если бы здесь была другая женщина, кто-то по-настоящему важный в твоей жизни, ты бы спас свою шкуру и позволил ей умереть. Как ты поступил с Гиперионом. Мы облегчили тебе задачу, засранец. Мы надеялись подловить тебя снова, заставив принести жертву, на которую ты не решился ради Гипериона. Жаль. Что ж, теперь ты можешь позволить умереть незнакомке и подарить ей покой после долгих лет страданий.

Разумеется. Их цель — выставить меня в дурном свете перед всеми.

Но как от меня могут требовать пожертвовать собой ради той, кто для меня теперь — чужой человек? Даже зная, что она никогда не хотела причинить мне зла?

Я не могу умереть сейчас. Потому что если я умру ради неё сейчас, это будет значить, что смерть Гипериона была напрасной.

У меня нет выбора.

Я даже не пытаюсь искать лазейку.

— Я родился седьмого июля, — выпаливаю я на одном дыхании.

Я хочу закончить эти подвиги и продолжить свою жизнь. Разве это так плохо — не быть мучеником? Почему герои всегда должны жертвовать собой? Иногда более героично — выбрать жизнь.

Иногда более героично — встретить боль лицом к лицу и попробовать еще раз.

Уран оборачивается с улыбкой. — Что, прости? Громче, засранец.

— Седьмого июля, старый кусок дерьма! — кричу я, выплескивая всю ярость. — Я родился седьмого июля!

Слова отдаются эхом, вызывая тошноту. Я правда это сказал.

— Мне жаль! — добавляю я, обращаясь к своей биологической матери. — Правда, мне…

Её глаза кричат громче моего голоса. Кричат о предательстве, которому она подверглась. Кричат о боли жизни, которая вот-вот оборвется. Кричат о смирении. Надежды больше нет.

И это моя вина. Еще одна жизнь на моих плечах. Еще один человек, который этого не заслужил.

— Всё в порядке. В этой жизни меня так никто и не полюбил, — говорит мать. — Это нормально, что для меня всё кончается именно так. Это нормально, это нормально, это нормально… Это нормально. Это нормально…

Она начинает повторять это без конца. Без пауз.

Она продолжает повторять эти два слова до тех пор, пока лезвие гильотины не срывается с фиксатора и не летит вниз, к её шее.

Четкий и решительный удар — по крайней мере, она не будет мучиться.

Даже с такого расстояния я вижу брызги крови.

Женский крик разносится по холодной, голой поляне.

Мое сердце пропускает удар.

Уран докуривает сигару и сует её в руку одному из своих громил только для того, чтобы зааплодировать. Медленно и энергично, ладони бьются друг о друга бесконечные секунды.

— Поздравляю, Персей, ты победил Медузу. Но, пожалуй, настоящий монстр здесь — это ты.

Двое мужчин оказываются рядом со мной еще до того, как я замечаю их движение. Они освобождают мои руки и расстегивают ремень, прижимавший мою голову к плахе.

— А теперь иди и возьми её голову, — приказывает мой дед.

Я медлю, уверенный, что ослышался. — Что?

— Иди и возьми голову Медузы в руки, как сделал Персей. Живо.

— Даже не подумаю. Я не стану делать ничего подо…

Уран делает знак рукой, и ствол винтовки бьет меня в висок. — Живее. У меня нет времени возиться здесь с тобой.

Проглатываю ком в горле и встаю, стараясь не делать резких движений, пока оружие всё еще прижато к голове. Громила следует за мной, пока я не прохожу мимо Урана, который не сводит с меня глаз.

Вблизи от этой картины меня выворачивает наизнанку, к горлу подкатывает рвота. Чем сильнее я стараюсь не смотреть, тем меньше получается. Я никогда не видел обезглавленных тел, и это тот «первый раз», которого я бы никогда не пожелал.

Хватаю голову матери за волосы и вытаскиваю её из зажима, который теперь бесполезен. Кровь стекает на землю и попадает мне на джинсы. Отвожу её в сторону, подальше от себя, и пытаюсь не смотреть.

— Поздравляю нашего антагониста, — произносит Уран, снова начиная аплодировать.

— Я не злодей, — снова защищаюсь я. — Мне просто пришлось сделать мучительный и несправедливый выбор. Это ты здесь главный ублюдок, старый хрыч со сморщенными яйцами.

Уран запрокидывает голову и презрительно хохочет. Гея тем временем подошла к нему и поправляет сумочку, готовая уходить.

— Думаешь, на этом с тобой всё кончено? Не хватает еще части правды, Арес. В истории семьи Лайвли полно недостающих фрагментов.

Нет, нет, нет, нет. Хватит.

Дед смеется от души, засовывая руку в пиджак и роясь там. — Всё еще не веришь, что я знаю то, о чем вы и не догадываетесь? Неужели думаешь, что я могу лгать? Я же сказал: это Пандора. Хочешь еще одно доказательство?

Из кармана он достает листок. Бросает его на землю, как можно ближе к моим ногам. — Хочешь попробовать на вкус? Смотри. И суди сам.

Любопытство пожирает меня. Я бросаюсь вперед и хватаю бумагу. То что я читаю, касается другого человека. И я не знаю, не предпочел бы я еще одну ужасную правду о собственной жизни.

— Этого не может быть… — бормочу я.

Заключение об Афродите, выданное врачом Лайвли, который проводил вскрытие её тела перед кремацией. Отчет, в котором заявляется, что в ту ночь на крыше Йеля она была не одна. Их было двое. Она и плод, который она носила в чреве.

Афродита была… беременна? Неужели никто об этом не знал? Возможно, даже она сама.

И главное: сколько еще информации о нас у Урана? Значит, он не блефует. Он знает то, чего не знаем мы.

Голова матери, лежащая рядом, пялится на меня широко раскрытыми глазами, из неё вытекает кровь. Жидкость пачкает зеленую траву, и у меня случается еще один рвотный позыв.

Я роняю листок рядом, и через несколько мгновений он пропитывается кровью.

— Так что готовься: твой последний подвиг станет настоящим судом над твоими преступлениями, — восклицает Уран, обращаясь скорее к семье, чем ко мне. — И, разумеется, он состоится через семь дней и семь часов. Увидимся на Олимпе.

Я валюсь на колени.

Уран уходит в сопровождении жены и своих людей. Я начинаю считать.

Дохожу до двухсот сорока шести.

Ко мне до сих пор никто не подошел.

Впрочем, к монстрам никто никогда не подходит.

Глава 56

МНЕ ЧЕРТОВСКИ НЕ ВЕЗЕТ

Когда Персей обезглавил ее, из шеи Медузы родились крылатый конь Пегас и великан Хрисаор — дети её союза с Посейдоном.

Арес

Есть ли предел боли? Мне кажется, она пожирает меня заживо. Я чувствую, как она вцепляется в стенки моего желудка и начинает меня поглощать, поднимаясь выше и с жадностью заглатывая орган за органом. Она настолько голодна, что не останавливается на мягких тканях и с силой идет дальше, пока не ломает кости.

Я чувствую, как каждая частичка меня разлетается вдребезги и исчезает.

Смерть лучше. Смерть добрее жизни. И сейчас я правда хотел бы умереть.

Жизнь всегда предлагала мне покончить с этим. Каждую ночь она коварно шепчет мне на ухо, подбивая уйти, чтобы мир стал лучше.

Но я тот еще упрямый сукин сын и не хочу умирать по той простой причине, что в моей крови нет места капитуляции.

Я еще немного подпорчу всем жизнь своим существованием — пока судьба сама не решит мою участь.

Я бросаю последний взгляд на отрубленную голову моей биологической матери и опускаюсь на колени. Протягиваю дрожащую руку и закрываю ей глаза, опуская веки. Подушечки моих пальцев медлят на её коже.

«Я был всего лишь ребенком», — шепчу я, оправдываясь перед трупом. «Мне жаль, что у тебя была такая дерьмовая жизнь, но моей вины в этом не было. Ребенок, который пытался тебя убить, просто хотел перестать страдать. Покойся с миром».

Что ж, прощальная речь вышла жалкой, чего уж там.

Я складываю заключение о вскрытии Афродиты и прячу его в карман джинсов, подальше от посторонних глаз. Сейчас не время об этом говорить. Не сейчас. Не здесь. Не после всего, что уже случилось.

Когда я поднимаюсь на ноги, всё мое тело сотрясает дрожь ярости. Я оглядываюсь; моя семья стоит неподвижно, настороженно — словно я бомба с часовым механизмом, готовая взорваться и разнести всё вокруг.

Вот чего они во мне боятся. Импульсивности. Непредсказуемости моих поступков. Того момента, когда мой мозг отключается и я действую по велению сердца, лишенный всякой рассудочности.

В тот миг, когда я замечаю их полные жалости и ужаса взгляды, это случается. Я чувствую, как та тонкая нить обрывается, вызывая короткое замыкание. Это не вилка, которую аккуратно вытащили из розетки. Это перебитый кабель, который искрит и стреляет вспышками, к которому нельзя приближаться, чтобы не ударило током.

Я начинаю идти к своей цели. Останавливаюсь перед Тимосом: он не двигается ни на миллиметр, но сохраняет защитную позу.

Настороженно он выгибает бровь в немом вопросе.

Я вижу выпуклость в его правом кармане брюк — там он держит ключи от машины. Быстрым жестом я запускаю туда руку и краду их.

Я прохожу мимо него не бегом, но быстрым шагом, и ему требуется всего пара секунд, чтобы поравняться со мной. — Ты что творишь?

— Мне нужна твоя машина.

— Для чего?

Я не отвечаю. Очевидно, он не пытается отобрать их силой, потому что я только что держал в руках отрубленную голову своей матери. В глубине души в этом «стальном человеке» тоже есть капля нежности.

Выйдя с поляны, я вижу минивэн — возможно, тот самый транспорт, на котором Уран привез семью, — и машину Тимоса.

Черный «Ягуар» тем временем трогается с места. Есть две дороги, по которым можно проехать, и машина сворачивает на ту, что дальше.

— Арес, лучше ответь мне прежде, чем я повалю тебя на землю и проломлю череп, — предупреждает Тимос.

Я жму кнопку на брелоке.

— Если Уран думает, что может вот так просто уйти после того, что устроил сегодня ночью, он ошибается. Я хочу проследовать за ним.

— И что, по-твоему, ты решишь этой слежкой?

Я хлопаю дверью и пристегиваюсь, заводя мотор. В мгновение ока Тимос оказывается рядом, на пассажирском сиденье. Он угрожающе поднимает указательный палец.

— Не смей больше никогда так хлопать дверью моей машины.

Он пытается выхватить ключ, чтобы заглушить двигатель, но я отталкиваю его раздраженным жестом.

— Арес, послушай меня…

Вместо ответа я бросаю сцепление и даю газу. Машина прыгает вперед, и через пять секунд я уже на третьей. Я вижу фары машины Урана в нескольких метрах впереди и еще сильнее вжимаю педаль акселератора.

Я никогда не видел этих мест. Мы гораздо дальше от центра Нью-Хейвена, чем я представлял.

Машина Тимоса несется по асфальтированной однополосной дороге. По бокам — пустые поля и запустение. Даже за горизонтом я не вижу ни одного здания.

— Тебе стоит пристегнуться, — советую я Тимосу, крепко сжимая руль руками.

Спидометр показывает сто двадцать километров в час.

— Арес, остановись. Ты творишь херню, — отвечает он просто и спокойно.

Кажется, его не пугают ни моя манера вождения, ни мои намерения. Напротив, он выглядит раздосадованным. Как отец, который смотрит, как сын совершает ошибку, за которую его уже несколько раз ругали.

Машина Урана внезапно ускоряется, сильно отрываясь от меня — знак того, что он нас заметил. Я тоже прибавляю, почти доходя до ста пятидесяти.

Ладони начинают потеть. Я никогда не любил водить и не принадлежу к числу фанатов скорости.

Но ярость внутри меня выжигает всё. Мне нужно отвлечься, сосредоточиться на ней — потому что, если я дам слабину, на её место придет страх.

— Арес, тормози. Ты убьешь нас обоих.

— Тебе не следовало идти за мной.

— Я сделал это ради…

У меня вырывается короткий смешок. — Меня? Не верю.

— Нет. Ради моей прекрасной и дорогой машины, — поправляет он раздраженно.

Моя улыбка становится еще шире, и я поворачиваю голову к сиденью рядом.

— Твоя обожаемая малышка вернется домой без единой царапины. Может, с парой пятен крови Урана, но…

Голос обрывается, когда я вспоминаю о своих словах. «Твоя обожаемая малышка».

Мои мысли возвращаются к документам в кармане брюк, которые теперь кажутся весящими пятьсот тонн. А ведь у него и правда могла быть малышка. Или малыш.

Как мне ему сказать?

— Арес! — кричит Тимос, вырывая меня из раздумий. Его глаза расширены и прикованы к лобовому стеклу.

Посмотрев вперед, я вижу, что машина Урана резко тормозит, совершая разворот на сто восемьдесят градусов одним движением. Теперь «Ягуар» направлен капотом прямо на меня, бросая вызов — пойти на лобовое столкновение, которое станет фатальным для всех.

Навязчивая мысль парализует мою правую ногу, не давая нажать на тормоз.

А что, если я не остановлюсь?

В той машине Уран, Гея и, скорее всего, двое громил. Если я сейчас продолжу движение, мы все умрем.

Разве это не положит конец нашим проблемам?

Да, я умру после шести подвигов, когда останется всего один. Но умрут и наши бабки с дедом. Остальные будут свободны. Верно?

Я мог бы принести эту жертву. Умереть ради спасения биологической матери было слишком для моей эгоистичной натуры. Но умереть, чтобы забрать с собой Урана и Гею…

О, это звучит как идеальный эпилог моей истории.

В конце концов, разве это не очередная игра Урана? Развернуться и бросить мне вызов — снова пожертвовать жизнью ради общего блага. Он сделал это, потому что знает: я отступлю. Что я слишком труслив. Знает, что как бы жизнь ни пугала меня и как бы ни била наотмашь по лицу, у меня не хватит смелости её отпустить, и я готов остаться недвижим, принимая удары.

— Тимос, как думаешь, ты сможешь выпрыгнуть из машины на ходу? — спрашиваю я.

— Тормози, придурок! — приказывает он мне.

— Тебе было бы очень обидно подохнуть вот так?

— Арес, мать твою, жми на тормоз! — Тимос выдает серию таких грязных и яростных ругательств, что на мгновение я пугаюсь его сильнее, чем столкновения.

— Блядь! — ору я, вжимая педаль тормоза изо всех сил.

И как бы быстро машина ни реагировала, этого всё равно недостаточно, чтобы избежать удара.

— Мы ни за что не успеем затормозить, — шипит Тимос.

— Ти…

Нас разделяют считаные метры. Уран включает дальний свет, и два пучка яркого сияния бьют мне по глазам.

Тимос прикрывает лицо рукой, а другая его рука взлетает к ручнику.

— Какого хрена ты творишь? — нападаю я на него, продолжая переключать передачи вниз. — Мы же сейчас…

— Заткни свой поганый рот! — обрывает он меня. — Если не веришь ни в какого бога, самое время начать и молиться!

Его имя застревает у меня в горле, когда он резко дергает рычаг ручного тормоза. Скорость всё еще слишком высока, и случается то, чего я боялся: машину пускает в занос, но она всё же начинает терять скорость.

В считаные секунды мы вылетаем на левую сторону дороги, перевернувшись трижды. Подушки безопасности взрываются, пока нас швыряет из стороны в сторону.

Наконец машина замирает.

Мы висим вниз головой на обочине, посреди каких-то кустов.

В салоне воцаряется тишина — лишь на пару секунд, прежде чем моя дверца распахивается и кто-то силой вытаскивает меня наружу.

Я не успеваю даже прийти в себя и осознать, что произошло.

Голова идет кругом, болит абсолютно всё, даже звуки доносятся до меня как через вату. Голос, который обращается ко мне, произносит обрывки фраз, которые я не могу собрать воедино.

Я узнаю только лицо Урана: он хватает меня за воротник кожаной куртки и хорошенько встряхивает.

Он довольно улыбается и проводит подушечкой указательного пальца по моему лбу, а затем демонстрирует мне мою же кровь, испачкавшую его кожу.

Застав меня врасплох, он подносит палец ко рту и пробует кровь на вкус. Меня едва не выворачивает.

Он дергает меня сильнее и приближает губы к моему уху: — Я рад, что ты в очередной раз не смог стать героем и покончить с собой. Я хочу видеть, как ты подыхаешь у меня на глазах, пока я буду потягивать дорогое вино, сидя в удобном кресле.

Он отталкивает меня, и я ударяюсь затылком о землю. Сухая, вонючая трава смягчает удар, но всё равно больно до чертиков. Будь у меня хоть капля сил, я бы поднялся и задушил его.

На прощание он одаривает меня плевком прямо в лицо и оскорблением, которое я игнорирую.

Я слышу звук удаляющихся шагов, затем хлопок дверцы и рев мотора. В этот момент я понимаю, что мы с Тимосом остались одни — валяемся рядом с перевернутой тачкой у черта на куличках.

Дерьмо.

Кажется, это моя вина.

— Сопляк, ты цел?

Тимос является мне как ангельское видение, мой спаситель. На секунду я всерьез допускаю мысль, что это Иисус Христос пришел за мной, а я уже мертв.

Он, кажется, понимает моё замешательство по взгляду, потому что хватает меня за плечи и усаживает, прислонив спиной к машине.

— Нет, я не Бог. В лучшем случае я Люцифер, пришедший утащить твою задницу в Ад. Но думаю, тебя и там не особо ждут.

Я указываю на какое-то неопределенное место на своем лице. — Ты не видишь, в каком я состоянии? Самое время на меня нападать?

Теперь, когда мой глаз начинает фокусироваться, я замечаю, что на Тимосе ни царапины. Но по резким морщинам на лице видно, что я его нехило напугал. Он дышит неровно, а на смуглом лбу проступил пот.

— Ты раздолбал мою машину, для начала. И едва нас не угробил. У меня есть полное право нападать, и скажи спасибо, что я ограничиваюсь словами, потому что мне дико хочется переломать тебе каждую косточку, — выпаливает он без пауз.

Закончив, он кажется более спокойным.

Что ж, крыть мне нечем. Он прав. Я опускаю голову — виноватый, пристыженный, признающий поражение и покорный. Надеюсь, этого хватит вместо извинений, так как произносить их вслух мне совсем не хочется.

— Я вызову эвакуатор. Завезу тебя в приемный покой и вызову твою семью. — Тимос лезет в карман и достает телефон.

Мои глаза расширяются прежде, чем я успеваю подавить инстинктивную реакцию. Тимос замирает с телефоном в руке, палец завис над экраном.

— Пожалуйста, не надо.

Мне слишком дорого обходится необходимость кого-то умолять, а его — тем более. Но я должен.

— Арес?

— У меня нет серьезных травм. И я не вынесу сейчас встречи с остальными, — признаюсь я шепотом.

Тимос неподвижен, он возвышается надо мной — мастодонт, гора мускулов. В конце концов он опускается на корточки, балансируя на носках, и его карие глаза пристально впиваются в меня.

— Ответь на один вопрос.

Я киваю.

— Ты правда всерьез собирался протаранить машину Урана и выпилиться, лишь бы его убить?

— Если я отвечу «да», ты сочтешь меня храбрецом или тупым придурком?

— Вторым.

Я молчу. Поворачиваю голову влево, избегая его испытующего взгляда. Что-то в траве, в кустах, шевелится. Я наблюдаю, как листья шуршат и плавно колышутся, пока снова не замирают.

— Эй, сопляк, послушай меня. Посмотри на меня.

Неохотно я перевожу взгляд на Тимоса. Он так близко, что я впервые могу рассмотреть каждую деталь его лица.

— Блядь, а ты реально красивый. Раньше как-то не замечал.

Он хмурится, но решает оставить это без внимания.

— Твое прошлое — сущий кошмар. Твоя мать была торчком, она плохо с тобой обращалась и плевать на тебя хотела; она ненавидела тебя, потому что ты был плодом насилия. И ты, если верить твоему деду, попытался избавиться от неё единственным способом, который мог знать ребенок, растущий в полном хаосе. Твое прошлое — дерьмо, Арес, но ты позволяешь ему влиять на твое настоящее. А главное, ты позволяешь Урану отдалять тебя от семьи.

Я кривлюсь. — Они решат, что я чудовище.

— Это лишь твои догадки, а не реальность. Прежде чем бояться монстра в шкафу, убедись хотя бы, что он там правда есть.

Я фыркаю, но только потому, что он прав, а я ненавижу ошибаться. Клянусь, это бесит меня больше всего на свете. Почти так же сильно, как необходимость просить прощения, если вдуматься.

— Я понял, — сдаюсь я наконец. — Но факт остается фактом: мне нужно побыть одному. Это преступление? У всех есть право на одиночество, ясно? Я хочу оставить этот шкаф закрытым — хотя бы на пару дней.

— Если бы ты еще и свой поганый рот прикрыл…

Я закатываю глаза. Пульсирующая боль в виске заставляет меня тихо зашипеть.

— Ты зашел так далеко, и уж точно не благодаря удаче. Ты, конечно, придурок, но в тебе есть крупица мозга и внутренний огонь. Воспользуйся этим и сожги всё к чертям. — Он выдавливает усмешку. — Может, на этот раз даже гробы своих деда с бабкой.

Боже, как же я на это надеюсь. Хотя для них я планирую настоящий апгрейд. Кроноса я, считай, кремировал. А этих двоих…

О, этих старых кусков дерьма я хочу сжечь заживо.

— Уран каждым испытанием хотел довести тебя до смерти. Хотел, чтобы ты, по сути, покончил с собой. Чтобы сохранить свои руки чистыми. Если кто-то так сильно жаждет твоей смерти, твой долг — бороться вдвое усерднее, чтобы остаться в живых. Оставайся. Живым. Арес, — он чеканит каждое слово.

Наши взгляды встречаются, и я снова ловлю себя на том, что киваю. — Я останусь живым. Я постараюсь.

Тимос еще какое-то время смотрит на меня, но затем снова переключает внимание на телефон. Этого жеста достаточно, чтобы в моей голове распахнулся мой личный ящик с паранойями.

Что они скажут? Зевс будет беспощаден, как обычно. Как отреагирует Тейя? Будет бояться, что я и её попытаюсь убить? Гера одарит меня одним из своих нежных, утешительных объятий или будет держаться подальше? А Хелл? Я сказал ей, что я слишком эгоистичен, чтобы отталкивать её и исключать из своей жизни, но теперь она сама может решить бежать без оглядки от этой семьи. Нет, от меня.

— Сейчас я вызову эвакуатор и скорую. Пусть они тебя осмотрят и сами решат, нужно ли везти тебя в больницу. Если всё будет в норме, поедешь ко мне, в мою квартиру рядом с Йелем. Сможешь оставаться там сколько захочешь, при условии, что не будешь слишком уж выносить мне мозг. Может, я прошу слишком многого, но попытка не пытка.

— Ты серьезно? — спрашиваю я хриплым шепотом.

— Да. Но успокойся и дыши, пожалуйста. Не думаю, что вынесу сегодня еще какие-то проблемы.

Тимос поднимается на ноги и подносит телефон к уху; в ожидании ответа он начинает прохаживаться вокруг машины, изучая повреждения. Время от времени я слышу, как он бормочет проклятия вперемешку с оскорблениями в мой адрес. Весьма оригинальными, должен заметить.

Я прислоняюсь затылком к машине и закрываю глаза.

Ты должен сказать ему про Афродиту и ребенка. Он не знает. И кто знает, знала ли она сама. Ты должен сказать. Он делает тебе одолжение. Ты разбил его тачку. Ты чуть не убил его в лобовом столкновении. Ты обязан сказать. Быть честным — это правильно. Чем дольше тянешь, тем хуже будет.

Дерьмо. Ненавижу, когда рациональный голосок оказывается прав, потому что он заставляет меня делать вещи, которых я не хочу, какими бы правильными они ни были.

Я не могу войти в его дом и лгать ему.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Уран хотел доказать мне, что в ящике Пандоры полно секретов о семье, о существовании которых мы и не подозреваем. Без этого конкретного секрета об Афродите я бы с удовольствием обошелся.

Очередная игра: скрою я это от семьи или признаюсь. У каждого варианта свои риски.

Я приподнимаюсь ровно настолько, чтобы вытащить сложенный документ из кармана, когда шорох слева заставляет меня насторожиться.

Каждая мышца моего тела каменеет, пока я всматриваюсь в темноту в поисках потенциальной угрозы.

Тимос у меня за спиной ходит взад-вперед, объясняя диспетчеру детали аварии.

Трава в кустах шевелится. Из листвы высовывается черная лапка и тут же исчезает.

Что за чертовщина…

Я барабаню пальцами по земле и издаю тихие звуки, пытаясь выманить любое животное, что там прячется. Спустя несколько секунд, за которые я успеваю почувствовать себя полным дебилом, на сцене появляется черный пушистый комок.

Это абсолютно черный котенок с маленькими острыми ушками. Не думаю, что ему больше месяца. Под защитой темноты он выжидает, гадая, можно ли мне доверять.

Я приближаюсь выверенным жестом и, когда вижу его ближе, едва не взрываюсь смехом. Прикрываю рот рукой, чтобы подавить смех и не напугать его.

У этого котенка открыт только один глаз. Единственная желтая ирида с узким, как лезвие, зрачком. Другой же закрыт, а во внутреннем углу виднеется белая корочка. Несмотря на это, его мордочка — самое милое, что я видел в своей жизни.

— Эй, приятель, — приветствую я его. Указываю на свой глаз. — Ты об этом не знаешь, но я тебя прекрасно понимаю.

Кот замирает. Он слегка дрожит — не знаю, от холода или от какой-то болезни. Должно быть, бродячий, но где его семья? Потерялся? Погибла? Или какой-то человек бросил его на этой дороге и дал деру?

Я протягиваю руку и шевелю пальцами, медленно. Кот отступает, изучая её так, будто это опасное оружие, но через мгновение делает два нетвердых шага в мою сторону.

Я жду, не настаивая, и, когда он оказывается рядом, он начинает обнюхивать кончики моих пальцев. Его влажный носик касается моих подушечек, вызывая приятное ощущение.

— Эй, киса, — бормочу я и осмеливаюсь осторожно погладить его по голове. — Что же с тобой случилось такого скверного? Твой дедушка-кот тоже отправил твою мать на гильотину?

Кот бросает на меня взгляд, полный осуждения, словно называя меня дураком.

Его единственный здоровый глаз блестит, а шерсть грязная и редкая. Он кажется истощенным, если не больным. Честно говоря, сомневаюсь, что он доживет до завтра.

Сердце сжимается при мысли, что это невинное существо может умереть здесь, в одиночестве, на обочине дороги.

Инстинктивно я чувствую непреодолимое желание забрать его с собой. И пусть в общежитиях нельзя держать животных, кто я такой, чтобы соблюдать правила и оставлять его одного?

Затем краем глаза я замечаю приближающуюся фигуру Тимоса, и решение находится само собой. Я могу оставить его у него в квартире.

Он ни за что не согласится, но его одобрение мне не требуется, насколько я понимаю.

Котенок ложится рядом с моей ногой, и я гадаю: как он может уже настолько мне доверять, что позволяет гладить свое костлявое и дрожащее тельце? Должно быть, он так устал от одиночества, что на этом этапе своей короткой жизни готов искать любовь и тепло у любого встречного.

Он просит о помощи.

Прерывая контакт, я снимаю кожаную куртку и использую её как одеяло, укутывая его посередине. Малыш отвечает мурлыканьем. Я прижимаюсь ухом к его тельцу и закрываю глаза, тихо улыбаясь звуку мурчания.

— Будут здесь через двадцать минут, — объявляет Тимос, который наблюдает за этой интимной сценой между мной и котом так, будто это самая абсурдная вещь в мире. — Подружились?

— Мы должны взять его с собой. Он не может остаться здесь один.

— Полагаю, ты хочешь впихнуть его мне, в мою квартиру.

— Именно.

— Можешь об этом забыть, сопляк.

— Решать не тебе.

— Это мой дом, так что я бы сказал, что мне.

— Мы возьмем его к тебе.

Тимос вздыхает и, уперев руки в бока, задирает голову к темному беззвездному небу.

— Боже, дай мне терпения, потому что если ты дашь мне сил, я отправлю его прямо к тебе в объятия, и я уверен, что тебе этот лишний геморрой тоже не сдался.

Я подавляю смешок.

Затем вспоминаю о листке в кармане.

Я должен сказать ему. Он должен знать. И сейчас даже нежность этого найденыша-сироты не может унять сковавший меня ужас.

Сердце колотится как бешеное, когда я вытаскиваю бумагу из джинсов и протягиваю ему, замирая с вытянутой рукой. Тимос смотрит на неё, выгнув бровь, и забирает. Вертит в руках, всё больше недоумевая, не открывая.

— Это то, что тебе дал Уран перед уходом, верно?

— Да. Мне жаль.

Одних моих слов достаточно, чтобы он одеревенел.

Его огромные мозолистые ладони начинают дрожать в приступе такого нервяка, какого я у него никогда не видел. Даже когда мы шли на лобовое, он не был так взвинчен.

Я не готов видеть его реакцию, но и глаз отвести от его лица не могу.

По мере того как он читает, его грудь вздымается. Я чувствую тот самый миг, когда он перестает дышать, замирает и выдыхает, только когда заканчивает. Не говоря ни слова, он складывает листок и возвращает мне.

— Ти…

Он поворачивается ко мне спиной и идет в ту сторону, откуда мы пришли. Шагает по обочине быстрым шагом, будто за ним кто-то гонится. Уходит на несколько метров, пока не превращается в неразличимый силуэт в темноте.

В тишине ночи покой прорезает крик.

Мужской крик, хриплый и полный боли. Звук тянется бесконечно долго; это настолько невыносимо, что мне хочется заткнуть уши, лишь бы больше этого не слышать. Кот тоже с трудом поднимает голову, а затем снова забивается в комок.

Второй крик пронзает мнимое затишье. Он обрывается на полуслове, и эхо звенит у меня в ушах. Уставившись в пустоту перед собой, я вижу, как фигура Тимоса возвращается.

Когда он подходит достаточно близко, его лицо становится бесстрастным, а руки сжаты в кулаки по швам. Как бы он ни старался скрыть свои эмоции, у него самые грустные глаза, что я когда-либо видел у человека. Пустые, потухшие, лишенные света.

Не проронив ни слова, он садится рядом со мной прямо на землю. Его плечи сгорблены, ноги вытянуты. Время от времени по рукам проходит сильная дрожь. От его тела исходит жар и… боль.

Я чувствую её как густой невидимый туман, который окружает нас и окутывает. Становится душно. Мне хочется плакать.

— Ты не знал, — констатирую я. Я не был уверен, в курсе он или нет.

Думаю, он мне не ответит. Но после минутного колебания он заговаривает.

— Нет. И думаю, она тоже не знала.

— Нет?

— Афродита не хотела детей. По крайней мере, не на том этапе жизни. Мне удалось убедить её восстать против отца, и она получила разрешение записаться на курс астрофизики. Мы договорились. Я хотел этого даже больше, чем она. Я бы поехал за ней хоть на край света, лишь бы увидеть, как она воплощает свои мечты. И когда бы она почувствовала себя готовой, я бы с радостью принял идею семьи и… детей.

Боже, сегодняшний день катится от плохого к худшему. Неужели не хватает чего-то еще, чтобы окончательно разрушить наши жизни? Или этого достаточно? Можно нам уже передышку?

— Мне жаль. Самая бесполезная фраза, которую можно сказать страдающему человеку.

— Мне тоже. Самый ужасный ответ, который этот человек может дать.

— Это несправедливо, что они продолжают измываться над Афродитой. Несправедливо, что тебе приходится снова и снова проживать эту боль.

Он вскидывает руку. Его глаза плотно, до боли зажмурены, он умоляет меня замолчать. Одна слеза всё же прорывается, и он смахивает её резким движением.

— Нет, пожалуйста. Я не хочу больше об этом говорить, — произносит он умоляющим тоном. И я понимаю, как дорого ему обходится такая просьба. — На сегодня хватит.

Поэтому я затыкаюсь и возвращаюсь к ласкам моего нового друга, который ни на секунду не переставал мурчать.

— Решил, как назовешь? — спрашивает Тимос через некоторое время.

Может, ему нужно отвлечься.

Пожимаю плечами. — Не знаю. Хотел бы назвать чем-то, что мне нравится, но сомневаюсь, что «Сиськи» — подходящая кличка для животного.

Тимос смотрит на меня с приоткрытым ртом и видом человека, который с удовольствием оставил бы меня здесь одного гнить.

— Ты придурок. Назови его Тринадцатый.

— Тринадцатый? Как число? — спрашиваю я.

Тимос бросает на меня измученный взгляд. — А как еще? Ну конечно.

— Но тринадцать же приносит неудачу, — возражаю я неуверенно.

На самом деле в моей голове это начинает обретать тот же смысл, что и в голове Тимоса.

— Тринадцать — это эталон невезения. Знаешь историю из вашей любимой греческой мифологии? — начинает он рассказывать. — Говорят, что Филипп II, царь Македонии и отец Александра Македонского, был убит своим телохранителем после того, как велел воздвигнуть свою статую рядом со статуями двенадцати олимпийцев. Его смерть стала карой за гордыню и заклеймила число тринадцать печатью несчастья.

— Вау, да ты у нас гора мускулов и кладезь знаний.

Он фыркает.

— Всё равно мне не очень нравится, что мы связываем его с невезением. Он же такой крошечный, беззащитный и милый, — говорю я на октаву выше, почесывая котенка за носик.

— Ага, — бормочет Тим. — Черный кот, брошенный посреди полей, истощенный, с закрытым глазом, который первым встретил именно тебя. Я бы сказал, что нет никого более невезучего и подходящего под имя Тринадцатый.

Глава 57

ПОРЯДОК ХАОСА

Прежде, чем море, земля и небо, что всё покрывает, были, — природа была в целом мире однообразна. Хаосом звали её: нестройный и грубый порядок, тяжесть инертная лишь, разрозненных семена вещей, плохо в одну сложенных кучу. Овидий

Хелл

Прошло два дня с шестого подвига Ареса, и он исчез. Или, точнее, он не хочет, чтобы его нашли.

Мы искали его в квартире Тимоса, но тот отказался нас впускать. Оправдание было простым: Аресу нужно побыть одному и разобраться со своими проблемами. Мы все это понимаем, но невыносимо больно не получать даже короткого ответа на сообщения. Так же больно, как было видеть, как он исчезает в ту ночь, не оставляя вестей.

Зевс, Посейдон и Гера не знают покоя. Они снова и снова стучатся в дверь Тимоса, но результат почти нулевой.

Я стискиваю зубы и стараюсь дать ему время, потому что так правильно, хотя внутри мне хочется кричать как безумной.

Когда я выхожу из душа, я кутаюсь в большое полотенце и замираю, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале. Постепенно легкая дымка рассеивается, обнажая мелкие детали моего лица.

У девушки, которая смотрит на меня, залегли тени под глазами, губы обветрены, а во взгляде застыла тревога. Я не могу стряхнуть с себя это беспокойство.

Я просто хочу, чтобы он был здесь. Хочу видеть его улыбку и слышать одну из его дурацких шуточек, над которыми смеюсь только я.

Со вздохом я беру масло для волос Хайдеса и наношу на влажные кончики. Жить в одной комнате с Хейвен означает, что её парень время от времени проводит здесь ночь, и утром ему под рукой нужен готовый набор для ухода за волосами и кожей. Он и не заметит, что я немного стащила.

Сегодня я одна, поэтому выхожу из ванной, не одеваясь, прямо в полотенце. Когда я переступаю порог и заглядываю в гостиную, я едва не вскрикиваю от испуга.

Он здесь.

Арес прислонился к входной двери, словно пытаясь загладить тот факт, что вошел без стука.

Его руки скрещены на груди, голова опущена; на нем простая белая футболка с коротким рукавом, подчеркивающая рельефные мышцы.

Я не могу пошевелиться, парализованная волной облегчения. Но секунды идут, он молчит, и я начинаю чувствовать острое раздражение.

Я злюсь. Не из-за того, что он захотел побыть один, а из-за того, что он не соизволил хотя бы сказать, что он в порядке.

— Привет, Гений.

Звук его голоса заставляет мои колени едва ли не подогнуться от облегчения.

— Привет, — отвечаю я тоном, который должен дать ему понять, как сильно я раздосадована.

Он издает слабый смешок. — Делаю вывод, что ты на меня зла.

— С чего ты вз…

Он медленно поднимает голову и впивается в меня взглядом. У меня вырывается вздох изумления: я замечаю гематому на его лбу и внушительный пластырь на носу.

Повязки на нем нет: глаза потухшие и уставшие, но в зрачках горит какой-то странный огонек, и я никак не пойму, что это.

Его взгляд на несколько секунд задерживается на моем лице, а затем опускается ниже, лаская всю мою фигуру. Он смачивает губу языком и прикусывает её, не в силах оторвать глаз от моего обнаженного тела, прикрытого лишь полотенцем.

Внезапно мне хочется послать к черту все вопросы, которые я собиралась задать, и поддаться желанию, написанному на его лице. Я откашливаюсь.

— Что с тобой случилось?

— Я завел кота. Его зовут Тринадцатый.

Я на мгновение теряюсь от этой новости. Уж точно это не первое, что я ожидала услышать после двух дней отсутствия и после того, как он увидел смерть своей матери.

— Ты мог бы сам предупредить, а не перепоручать всё Тимосу.

— Хелл, я тебя л…

— Ты ни разу не ответил. Мог бы хоть смс прислать: «всё ок, оставьте меня одного, я в безопасности».

— Я тебя л…

Я снова его перебиваю.

— Ты обещал, что не будешь меня отталкивать. Говорил, что ты слишком эгоистичен, чтобы держать меня в стороне, в безопасности.

Печаль, копившаяся последние два дня, начинает вскипать во мне, превращаясь в ярость, от которой я дрожу.

— Хайзел, я те…

— Я волновалась! — Я делаю два шага вперед. — Я места себе не находила! — признаюсь я, открывая сердце. — Я сходила с ума, представляя тебя раненым, где-нибудь в глуши, винящим во всем себя.

Он тоже делает шаг ко мне, но его шаг втрое шире моих.

— Ты можешь заткнуть свой рот хоть на одну гребаную секунду и дать мне сказать, что я люблю тебя?

Я уже собираюсь бросить в ответ очередное обвинение, когда произнесенные слова доходят до моего сознания и заставляют меня окаменеть.

Арес смотрит на меня со смесью раздражения и нежности. Он продолжает ласкать меня глазами, и каждый сантиметр моей кожи, кажется, вспыхивает под этим взглядом.

— Что? — шепчу я.

— Я люблю тебя, — повторяет он тихо. — Теперь можешь продолжать злиться, прошу.

Я не могу вымолвить ни звука. Что, черт возьми, сейчас произошло?

Пользуясь моим замешательством, Арес подходит всё ближе — осторожно, мелкими шагами, пока нас не разделяют считаные сантиметры.

Я чувствую, как меня окутывает жар его тела, а знакомый парфюм щекочет ноздри.

— Тебе кажется, что сейчас подходящий момент говорить такое?

Он улыбается. — Да. Есть возражения по этому поводу?

— Да! Да! У меня их полно. Целая куча. Очень много…

— Я люблю тебя, Хелл, — шепчет он, перебивая меня.

Я с силой закусываю губу, слишком поздно вспомнив, что она и так обветрена и вот-вот треснет. Арес тоже это замечает; он протягивает руку и касается пальцем моего рта, заставляя выпустить губу из плена зубов.

— Тише. У тебя кровь идет.

Он осторожно проводит подушечкой пальца по моей коже, бережно промакивая кровь.

Я уже забыла и про злость, и про отчаяние, и про грусть. Но я достаточно горда, чтобы не бросаться в его объятия и не целовать первой.

Руки Ареса ложатся на мои бедра, поверх влажной ткани полотенца, и прижимают меня спиной к стене.

Он прислоняется своим лбом к моему и вздыхает. Его горячее дыхание обжигает меня, разжигая желание.

— Ты заставил нас волноваться. Всех.

— Я боялся, что вы будете меня пугаться. Боялся, что стал злодеем и в ваших историях тоже. Монстром, которого нужно победить, — признается он.

Я позволяю себе поднять руку и запустить пальцы в его темные пряди.

— Вы оба жертвы, Арес. Но ты был всего лишь ребенком, с которым жестоко обращались и которого бросили на произвол судьбы. Никто не считает тебя монстром. И уж точно не я. Тебе следовало вернуться к нам.

— Мне жаль. — Он тут же кривится. — Боже, как же я ненавижу извиняться и признавать, что я неправ.

Это выжимает из меня слабую улыбку.

— Арес.

Он поднимает на меня взгляд. Черт, в очках он выглядит еще более притягательным, чем раньше. Это просто невыносимо. Требуются титанические усилия, чтобы держать руки при себе и не поцеловать его.

— Я всегда буду на твоей стороне, даже когда все будут в тебе сомневаться. С тобой — до самого конца, — обещаю я.

В его глазах вспыхивает новая эмоция, настолько чистая и невинная, что у меня едва не наворачиваются слезы. — Серьезно?

Приподнявшись на цыпочки, я касаюсь губами его лба, а затем приникаю к уху и целую мочку. Я чувствую, как его тело расслабляется и он вверяет себя мне, позволяя себе довериться и безмолвно благодаря.

— Хелл, я люблю тебя, — повторяет он. — Не то чтобы я был экспертом в любви, но я не нахожу других слов, чтобы описать то, что чувствую к тебе. Весь этот хаос, который ты творишь в моей голове и в моем сердце. Я люблю тебя, и пусть я никогда не любил ни одну девчонку и понятия не имею, как лучше всего показать человеку, что его любишь, — я всё равно люблю тебя. Пусть я не буду заваливать тебя слащавыми прозвищами от которых начнется диабет, и любая моя попытка сделать романтический жест всегда будет идти по пизде, — я всё равно люблю тебя. Пусть я не могу отдать тебе свою куртку вечером, потому что сам начинаю дрожать от холода, — я люблю тебя. Пусть я самый худший парень, который мог тебе попасться, — я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что даже считаю тебя красивее себя. А это, Хелл, чертовски огромный комплимент, учитывая, что я всегда был самым сексуальным человеком на планете.

На этот раз я запрокидываю голову и смеюсь, не в силах больше злиться на него ни секунды.

— А теперь, если позволишь, в моих объятиях самая красивая девушка на свете, причем практически голая, — бормочет он, и его тон уже напоен безудержным желанием. — Ты вся моя. Полностью и безвозвратно моя.

В мгновение ока его губы накрывают мои в поцелуе, от которого перехватывает дыхание, а ноги становятся ватными, как желе. Я едва не падаю от той страсти, с которой Арес меня целует; его язык врывается в мой рот, двигаясь медленно и глубоко.

Он обхватывает мой затылок — волосы всё еще влажные — и заставляет меня отклонить голову назад, чтобы проникнуть еще глубже. И пока он прижимает меня к себе, объясняясь в любви лучшим поцелуем в моей жизни, я понимаю, почему я так без ума от Ареса Лайвли.

Арес — самый сломленный человек из всех, кого я знала, и всё же ему удается исцелить каждую мою трещину. Своей болью он лечит мою. И как бы сильно он ни был разбит на миллиарды осколков, он всегда здесь, готовый собрать меня воедино и вернуть мне целостность.

Высокомерный, раздражающий, со своим сарказмом, из-за которого он не раз еще получит по роже в этой жизни, но… мой. Всё то, в чем я нуждалась, сама того не ведая. Тот самый бесячий сосед по комнате, который каждое гребаное утро врубал музыку на полную мощь, изводя весь этаж общежития.

Руки Ареса распахивают полотенце, и оно падает к нашим ногам. Я замираю и смотрю на него.

— Мы же посреди…

— Я не намерен тратить время на поход в спальню, — бормочет он, тяжело дыша, а его руки ласкают мои бедра и поднимаются выше по животу. — Я был без тебя сорок восемь бесконечных часов.

Его рот снова находит мой, но на этот раз поцелуем управляю я. Арес подхватывает меня за бедро, побуждая запрыгнуть на него и обхватить ногами его талию.

Он ловит меня на лету, крепко удерживая. Совершенно нагая и влажная, я прижата к его телу, скрытому под одеждой.

Аресу хватает пары шагов, чтобы уложить меня на диван. Он оставляет меня там лишь на миг, пока сбрасывает одежду и предстает обнаженным, во всем своем великолепии — только для меня.

Он достает презерватив из кармана брюк и разрывает упаковку зубами, прежде чем надеть его. Наступает момент, когда мы оба замираем, не приближаясь, просто изучая друг друга.

Мои глаза блуждают по его телу, восхищаясь формами и красотой, а он делает то же самое со мной. И когда наши взгляды встречаются, я точно знаю: в моем — то же обожание, что и в его.

Я никогда не чувствовала себя такой желанной. И никогда не желала кого-то так сильно.

Арес склоняется надо мной, упираясь рукой в диван, чтобы не придавить меня своим весом. Его эрекция задевает внутреннюю сторону моего бедра, и мне приходится сдерживаться, чтобы не раздвинуть ноги и не дать ему оказаться там, где я хочу.

— Почему ты не скажешь, что любишь меня, Хелл? Я же вижу это в твоих глазах, — шепчет он, и его голос звучит хрипло и горячо. — Скажи мне это.

Я прикусываю щеку изнутри.

— Боишься? — продолжает он. Попалась. — Боишься стать «одной из многих»? Боишься, что я неискренен? Что рано или поздно всё закончится?

Он озвучивает каждое сомнение, что коварно таится в самых темных закоулках моего сознания.

— Я…

Свободной рукой он ласкает мои влажные пряди.

— Знаешь, каково истинное определение хаоса, Хелл? Многие думают, что хаос — это синоним беспорядка, неразберихи и разрушения. Но это не так.

Он прерывается, чтобы поцеловать мою шею, его язык касается кожи, посасывает её, а затем спускается к груди. Он покусывает сосок, прежде чем захватить его целиком, заставляя мои глаза закатиться от наслаждения. Я сжимаю его затылок, умоляя не останавливаться, и он смеется прямо мне в кожу, довольный тем, как он на меня действует.

— Для греков Хаос олицетворял тьму, из которой возникли боги, люди, весь космос… — начинает он объяснять, медленно двигая бедрами и дразня мой пах самым кончиком. — И в самом этом слове заложена идея энергии, раскрытия…

Арес хватает меня за колени и широко разводит ноги, полностью открывая меня для себя. Он замирает на несколько секунд, глядя на меня, а затем срывает очки и отбрасывает их назад.

Я тут же понимаю причину. Он склоняется, чтобы попробовать меня на вкус, его язык скользит по моей уже влажной плоти. Когда он возвращается к моему лицу, он облизывает губы и накрывает мой рот еще одним яростным поцелуем, пригвождая меня к дивану.

Он отстраняется первым и решительным движением входит в меня. Так глубоко, что моё тело вжимается в противоположный подлокотник дивана. Стон соскальзывает с языка и заполняет комнату.

— До тебя был только хаос, — бормочет он, выходя и снова вонзаясь в меня яростным толчком. — Я жил в первозданном состоянии пустоты. Я был темной и холодной бездной. — Он снова целует меня, прикусывая нижнюю губу. — Когда появилась ты, ты заполнила, осветила и согрела каждую мою частичку.

Я закрываю глаза, позволяя этим словам запечатлеться в памяти и убаюкать меня.

Арес приподнимает меня за бедра, меняя позиции.

Теперь он сидит, прислонившись к спинке дивана, а я нахожусь у него на коленях, верхом. Прямая и неподвижная, я возвышаюсь над ним, а он смотрит на меня снизу вверх с приоткрытым ртом, пока его руки оставляют невидимые следы на моем теле.

Убедившись, что я на правильном пути, я направляю его эрекцию себе между ног. Обхватываю её у основания и опускаюсь, заставляя его снова войти.

Арес закрывает глаза и стонет. Он впивается пальцами в плоть моих бедер и слегка приподнимает меня, снова направляя вниз.

— Не бойся сказать мне это, — шепчет он, задыхаясь. — Я был подонком с девчонками всю свою жизнь. И я не могу этого стереть. Не могу вычеркнуть прошлое и притвориться, что его не было. Но я могу не дать ему влиять на моё настоящее и разрушать моё будущее.

Сердце готово выпрыгнуть из груди. Не только от слов, которые он мне говорит, но и от той силы, с которой он вбивается в меня и пронзает.

Каждый толчок глубже предыдущего, и ноги уже дрожат в предвкушении оргазма, который он мне подарит. Оргазма, который я хочу оттянуть любым возможным способом.

«Когда появилась ты, ты заполнила, осветила и согрела каждую мою частичку».

Руки Ареса обхватывают мою грудь, и я вцепляюсь в его предплечья, двигаясь на нем. Наши глаза встречаются, и мы больше не можем отвести взгляд — оба затуманены наслаждением и неистовостью момента.

— Скажи, что ты моя, — приказывает он нежно, делая резкий выпад тазом внутри меня и заставляя дыхание прерваться.

— Арес… — Второй толчок вырывает слова у меня изо рта.

— Скажи, что ты моя и что любишь меня, Гений. Скажи мне это, пока трахаешь меня на этом диване, — провоцирует он, и на его прекрасном лице играет манящая ухмылка.

Он демон. Дьявол-искуситель, перед которым побледнели бы даже самые закоренелые грешники.

Мышцы его рук напряжены, ладони сжимают мою грудь, а пальцы оттягивают соски — так сильно, что мне становится больно, и эта боль приносит наслаждение.

Он подается вперед, чтобы слегка прикусить мою шею, и спускается к плечу, где оставляет новый след своих зубов. Я начинаю стонать громче и чаще, пока мои внутренние мышцы сжимаются вокруг его члена, который двигается всё быстрее.

Движения становятся беспорядочными, кончики пальцев на ногах покалывает от наслаждения. Каждая частичка меня наэлектризована, не в силах вынести того восторга, который Арес Лайвли умудряется во мне пробуждать.

Одна его рука скользит к моим ягодицам и наносит удар — настолько сильный, что я вскидываюсь вперед. Арес пользуется этим, чтобы прильнуть к моей груди, а я цепляюсь за его шею, пытаясь обрести равновесие. Еще один хлопок по коже заставляет меня вздрогнуть.

— Скажи мне это, — приказывает он, облизывая мой сосок так грубо, что я впиваюсь ногтями в его шею, заставляя его промычать от боли. — Боже, обожаю, когда ты делаешь мне больно, Хелл.

Очередной шлепок по заднице подталкивает меня к самому краю оргазма, и мне приходится задержать дыхание, чтобы оттянуть его. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу, чтобы…

Губы Ареса касаются моего уха, и, очертив его контуром кончик языка и увлажнив кожу, он ухмыляется.

— Знаешь что? Можешь и не говорить. Но я-то знаю, что ты меня любишь. И знаю, что ты моя. С того самого момента, как мы встретились, Хелл. Ты моя, а я твой. И неважно, что ты еще не готова в этом признаться.

Его бедра вбиваются в мой пах, и наши хриплые вздохи заполняют комнату.

Мне хочется сказать ему, что он прав, но у меня нет сил — я слишком сосредоточена на его движениях внутри меня.

Дышать трудно, сердце грозится выскочить из груди. Душ оказался бесполезным, потому что пот выступает на коже и смешивается с его потом, пока наши тела сталкиваются. Но это неважно, потому что каждый раз, когда я врезаюсь в него, новая вспышка удовольствия, еще более мощная, чем предыдущая, оставляет меня в оцепенении.

— Ничего я тебе не скажу, — бормочу я, чувствуя, как оргазм подступает всё ближе. — Только потому, что ты заставил меня волноваться и страдать. Так что подождешь, как я ждала тебя. Ясно?

Моя решимость заставляет его замереть; глаза его слегка расширяются, кадык дергается.

Я перехватываю инициативу и делаю финальный рывок, сама доводя себя до пика.

Он взрывается внутри меня, заставляя кричать как безумную, пока Арес остается неподвижен, любуясь мной.

— Блядь, как же я тебя люблю, — слышу я его невнятное бормотание, прежде чем он кончает, всё еще погребенный между моих ног.

Я валюсь вперед, на него, и он без колебаний подхватывает меня, прижимая к своей груди. Его руки ласкают мою спину; наше рваное дыхание сливается и возвращается в нормальный ритм почти одновременно — будто один успокаивает другого.

Глава 58

ДЕРЖУ СЧАСТЬЕ ЗА РУКУ

Близнецы Геракл и Ификл — сыновья царицы Тиринфа, прекрасной Алкмены. Геракл был зачат от союза Алкмены с Зевсом, который, чтобы соблазнить её, принял облик её мужа Амфитриона. Ревнивая и изнуренная постоянными изменами супруга, Гера решила убить Геракла, подложив в его колыбель двух змей. Ночью родителей разбудил шум; прибежав в комнату Геракла, они обнаружили младенца, сжимающего змей в руках. Он задушил их, уже тогда доказав свою силу.

Арес

Когда я открываю глаза, то понимаю, что обнимаю Хелл. Моя голова на её груди, рука обвивает её живот, а нога закинута сверху. И я слюнявлю ей футболку. Дерьмо.

Я осторожно отодвигаюсь, чтобы не разбудить её, и медленно выскальзываю из своих удушающих объятий. Я позволяю себе несколько секунд понаблюдать за тем, как она спит. Её лицо расслаблено, на нем застыло безмятежное выражение — она во власти глубокого, спокойного сна.

Уже третий день подряд я просыпаюсь рядом с ней.

Третья ночь, когда мы засыпаем вместе.

Третий день, когда мы отрезаем внешний мир с его тысячами забот, просто чтобы побыть в нашем маленьком замкнутом мирке.

Я сбился с счета поцелуям, которые у неё украл, как и тем, что она подарила мне. И, честно говоря, я уже даже не помню, как Хелл выглядит в одежде.

Мне хватило трех дней, чтобы запомнить каждый сантиметр её голого тела и научиться узнавать его так хорошо, будто оно моё собственное.

Я знаю, что она обожает поцелуи в шею, и что если я оставлю там хотя бы один, по её рукам и бедрам побегут мурашки. Знаю, что если я буду покусывать её мочку, пока ласкаю её пальцем, она кончит гораздо быстрее. Знаю, что ей до смерти нравится быть сверху, вцепляясь руками в изголовье кровати и двигая бедрами навстречу моей эрекции, позволяя мне целовать свою грудь. Знаю, что ей нравится, когда я запрокидываю голову и отдаюсь оргазму, а она придвигается ближе, чтобы поймать мой рот в поцелуе, словно желая разделить этот миг со мной.

Я запомнил те тихие острые стоны, что слетают с её губ, когда я шлепаю её по заднице, и запомнил то, как она произносит мое имя на пике наслаждения.

Каждая её часть навечно запечатлена в моей памяти — настолько, что зрение и слух мне больше не нужны. Я знаю, куда прижаться губами, знаю, куда положить руки. Это странное чувство, никогда прежде не испытанное с другими, и в то же время такое прекрасное, что я задаюсь вопросом: почему я так долго тянул с тем, чтобы вступить в серьезные отношения?

Ну, вообще-то ответ я уже знаю: жизнь просто еще не дала мне Хайзел Фокс.

Поэтому сегодня утром я хочу сделать что-то особенное. Семь дней, данных Ураном, подходят к концу, скоро начнется последний подвиг, а мы до сих пор не знаем, где именно он пройдет и что случится. Лишний повод использовать каждую секунду, что у меня есть с ней.

Я тихо сползаю с кровати, радуясь, что сейчас всего семь утра, и выхожу из комнаты. Хелл даже не шелохнулась.

Оказавшись в маленькой гостиной, я встречаюсь взглядом с голубыми глазами Гермеса. Он сидит на диване в одних боксерах с кофейником в руке. Делает глоток, не сводя с меня глаз, а затем ухмыляется. — Доброе утро, сожитель. Пришел макнуть свою печеньку?

Я игнорирую его — этот навык я отточил до совершенства с тех пор, как делю с ним комнату. — Нет, я хотел бы приготовить Хелл завтрак и принести его в постель. Проблема в том, что я даже молоко в ковшике согреть не умею.

— Ты просишь меня о помощи?

— Разумеется, нет. Я не настолько туп.

— А, ну да, слава богу, потому что я тоже готовить не умею.

Гермес снова прикладывается к кофейнику, но горячая жидкость проливается ему на кожу и попадает прямо на голый сосок. Он матерится, растирая его ладонью. — Сходи к Аполлону и спроси его, — продолжает Гермес. Его сосок теперь ярко-красный.

— Он небось спит сейчас, нет?

Он пожимает плечами. — Тем более. Разве не кайф — подгадить ему с утра пораньше?

Я втискиваю ноги в кеды Vans, которые оставил у вешалки в прихожей, и не утруждаю себя завязыванием шнурков.

Захлопываю за собой дверь и иду налево.

Чуть дальше по коридору находится комната, которую делят Аполлон и Хайдес.

Я стучу трижды, прежде чем мне решаются открыть. И, ко всеобщему удивлению, это оказывается Коэн. Её волосы заколоты карандашом, несколько прядей выбились и упали на шею. На ней надет комплект, который всем своим видом говорит о принадлежности Хайдесу.

Стоит ей меня увидеть, как она хмурится. — О нет, что случилось?

Пока она впускает меня внутрь, я упираю руки в бока и смотрю на неё с оскорбленным видом. — Это первое, о чем ты думаешь, когда я к тебе прихожу? Что я опять что-то натворил?

— Да, и это ровно то же самое, что ты всегда думал обо мне, пока я не уступила тебе место главного героя. Или я ошибаюсь?

— Мне просто нужна помощь Аполлона. — Я киваю в сторону комнат, запрашивая пропуск. — А ты что делаешь?

Она указывает на книгу размером с кирпич, лежащую на диване. — Учусь. Несмотря на всё безумие этой семейки, нам всем нужно получить диплом, разве нет? В общем, проходи.

Ах, да, я иногда забываю, что мы вообще-то числимся в университете. Не то чтобы это напоминание как-то меняло мой подход к учебе, но, к счастью, я от природы гений в математике.

— Арес? — Её тон, внезапно ставший мягким и осторожным, заставляет меня почуять неладное.

— Да?

Она оказывается рядом, брови сдвинуты, глаза изучают меня так, будто я беззащитный щенок. — Тебе лучше?

— Я завел черного котенка. Его зовут Тринадцатый.

С тех пор как я вернулся в Йель, мне довелось пообщаться со всей семьей. О боже, «пообщаться» — это громко сказано. Я просто сидел с ними в кафетерии и делал вид, будто шестого подвига никогда не было. Я чувствовал на себе взгляды каждого, но больше всего меня подбодрило открытие, что они меня не боятся. Они за меня волновались.

Каждый раз, когда кто-то пытался спросить, как я, я отвечал дежурной фразой: «Я завел черного котенка. Его зовут Тринадцатый».

Позже вечером Зевс и Гера поймали меня в коридоре и выдали одну из своих обычных слезоточивых речей.

«Мы тебя любим, бла-бла-бла. Может, Уран солгал, бла-бла-бла. В любом случае ты был всего лишь пацаном и даже не понимал тяжести своих поступков, бла-бла-бла. И вообще, она сама тебя чуть не убила, защищаясь, и не остановилась бы, даже если бы ей больше ничего не угрожало, бла-бла-бла. Мы тебя любим, не убегай от нас, бла, бла и еще раз бла».

Это было трогательно. Внутри я рыдал. Снаружи — стоял со стоическим выражением лица, как статуя. По крайней мере, мне кажется, что это прилагательное означает… Ай, забей.

Прежде чем я успеваю уйти, Хейвен обхватывает мое запястье и приподнимается на цыпочки, явно целясь мне в ухо. Я помогаю ей и наклоняюсь, пока её губы не касаются моей щеки.

— Каждый выживает как может, — шепчет она. — Ты сделал всё, что было в твоих силах, а то, что ты совершил нечто дурное — это потому, что тебе некому было помочь. В моей истории, Арес, ты не злодей. Понятно?

Еще одно слово, и я разплачусь. Я подавляю слезы и с силой сглатываю. Просто киваю, и ей, кажется, этого достаточно. Впрочем, Хейвен никогда меня не принуждала. Она была первой, кто меня понял и принял. Моя первая подруга.

Я в последний раз киваю ей и смотрю, как она устраивается на диване, готовая продолжать учебу.

Прохожу вглубь квартирки; останавливаюсь перед дверью спальни и медленно опускаю ручку, но дерево опасно скрипит, и я решаю ввалиться резко.

Мне требуется пара секунд, чтобы привыкнуть к темноте и заприметить кровать. В комнату не проникает ни единого лучика света, и Аполлон лежит на спине, без футболки, накрыв голову подушкой.

Я начинаю без остановки постукивать его по предплечью. — Эй, Джаред, слышишь меня? Ты еще дрыхнешь или мне всё-таки удалось тебя разбудить?

В ответ доносится невнятное мычание. Отлично.

— Мне нужна твоя помощь: хочу приготовить завтрак для Хелл. Что-нибудь вкусное, но при этом эстетичное, и желательно не слишком калорийное — ей же нужно соблюдать диету для соревнований по плаванию. Знаю, я заноза в заднице и ничего тебе не должен, учитывая, как я с тобой обращаюсь.

Я вздыхаю, потянув время. Быть вежливым с Аполлоном — задача не из легких.

— Но… мне правда важно, чтобы с ней всё было по высшему разряду. В смысле, в постели я ас, я довожу её до таких оргазмов, что стены Йеля дрожат. Но я хочу быть еще и внимательным, сделать какой-нибудь красивый жест, который не ограничивался бы поиском её точки G и финишем. Понимаешь? Мне это важно, Джаред. Даже если я дебил. И только ты можешь мне помочь.

Воцаряется тишина.

Чувствую себя идиотом.

— Иисусе, восстань уже ото сна. Или мне зайти через три дня?

Внезапно Аполлон вскакивает и швыряет подушку мне прямо в лицо, отчего я теряю равновесие.

Я покачиваюсь, как пьяный, и приземляюсь задницей на пол.

— Я не Аполлон, придурок, — рычит Хайдес, голос у него заспанный и хриплый. Один глаз закрыт, другой приоткрыт. — Ты ошибся комнатой. Оставь меня в покое.

О.

Видно, самой судьбой было предрешено, что мне не стоит так искренне и кротко раскрывать душу Аполлону. В любом случае, этот мог бы сразу предупредить, а не давать мне вываливать все эти розовые сопли.

— Прости, Макака. Не буду больше тревожить твой сон красоты, — шиплю я, едва сдерживая смех. — В конце концов, Диве…

— Свали отсюда немедленно, или я сам встану, — угрожает он.

Я вскакиваю одним рывком и поспешно вылетаю из его спальни.

У меня есть еще две попытки угадать, где Аполлон, но я снова мажу, открыв дверь в ванную.

Кто-то хватает меня за плечи. Две здоровенные руки волокут меня к выходу.

— Какого хрена… — лепечу я.

Хайдес вышвыривает меня в коридор, лицо у него багровое от злости, хоть он еще толком и не проснулся.

— Ты достал, Арес. Дай нам поспать.

Он захлопывает перед моим носом дверь и направляется обратно.

На полпути он замирает и резко поворачивает голову к Коэн, которая наблюдает за сценой с забавной ухмылочкой.

— А ты что это тут делаешь, так далеко от меня? — спрашивает он свою девушку.

В мгновение ока он обхватывает её за талию и поднимает с дивана. Хейвен обвивает ногами его торс и позволяет унести себя.

Когда я возвращаюсь в нашу комнату, Гермес ждет моего возвращения, видимо, надеясь на успех. Кофейник валяется на полу, а сам он смотрит телик на минимальной громкости.

Я начинаю методично обшаривать каждую дверцу шкафчика в нашей гостиной. Их всего четыре; это скромный и плохо обставленный кухонный уголок, но иногда Герм и Лиам забивают его едой и всякой дрянью.

Единственная добыча, которую мне удается наскрести, — это розовая донат-пончик в упаковке, просроченная неизвестно когда, и желтые свечки. Ну и гадость.

Я разрываю упаковку и втыкаю в сладость четыре свечи. Замираю, критически оценивая свое творение.

Нет, не годится. Это бессмысленно, не романтично и вообще ни разу не мило.

В порыве отчаяния я действую не раздумывая и выхватываю телефон из кармана брюк. Ведомый безнадегой и презрением к самому себе, я нажимаю на номер Тимоса.

Он отвечает на второй гудок. — Что тебе, черт возьми, снова от меня нужно?

Я игнорирую его нерасположение. — Слушай, одолжишь машину? Мне нужно купить завтрак для Хелл, чтобы впечатлить её, пока она не поняла, что тратит время на дебила.

Следует тишина, не предвещающая ничего хорошего. Кажется, он сейчас пошлет меня подальше.

Гермес смотрит на меня так, будто я совершил величайшую ошибку во вселенной.

— Ты издеваешься, да? Ты разбил мою тачку всего шесть дней назад. Скажи спасибо, что у тебя вообще права еще не отобрали, — рычит он.

— Кто тебе сказал, что у меня есть права? — вырывается у меня.

Окей, теперь тишина на том конце провода заставляет меня бояться, что через пять секунд Тимос ворвется в Йель и подвесит меня на каком-нибудь дереве в саду.

— У тебя. Нет. Прав? — он чеканит каждое слово.

— Я никогда не говорил, что их нет.

— Но ты сказал…

— И что они есть, я тоже не говорил. Пожалуй, умрешь с этим сомнением.

До меня доносится рык, полный разочарования. — Ты уже раздолбал мою машину, она в ремонте. Чего тебе еще надо?

— Ну, может, у тебя завалялась вторая, чтобы одолжить мне… — бросаю я как бы невзначай, и взгляд снова падает на этот убогий пончик. — В жизни нужно пробовать всё. Ты в курсе про «Лови момент» Горация?

— А ты в курсе про «Пошел на хер» Катулла?

Он обрывает звонок прежде, чем я успеваю хотя бы выдохнуть.

Ладно, я пытался всеми возможными способами, и ничего не вышло. Надо пересмотреть свои ораторские навыки.

Яявлюсь к Хелл с этим пончиком, утыканным свечками для дня рождения, и буду молиться, чтобы моя сногсшибательная красота отвлекла её от того факта, что я не способен даже ванильный кекс приготовить.

— Утренняя сессия караоке скоро начнется? Потому что, если да, я сваливаю, — спрашивает Герм, когда я прохожу мимо.

У меня вырывается усмешка.

Утренняя сессия караоке. Да. Вот уже три дня мы с Хелл следуем одной и той же схеме: подъем, небольшие прелюдии в постели, чисто чтобы подразнить её, а потом — ванная. Обычно я первым пускаю в душ её, а потом иду сам.

Хелл всегда сидит снаружи на опущенной крышке унитаза, пока я намыливаюсь. Я её об этом не просил, и она никогда не ставила мне это в упрек. Она знает, что когда кто-то рядом, мне спокойнее. Даже если мой душ длится от силы пять минут и я сразу выключаю воду.

Чтобы отвлечься, я всегда использую Bluetooth-колонку со Spotify. Музыка помогает мне сосредоточиться на чем-то другом. Петь и танцевать, отдаваясь ритму, — единственный способ не осознавать, что я заперт в четырех тесных стенах под потоками воды.

Хелл это поняла. И она сидит там, закутавшись в халат, и поет вместе со мной. Пока я не выхожу, совершенно голый, и не начинаю танцевать для неё.

От смеха она не может продолжать петь, и всё это превращается в шоу, где я валяю дурака и выставляю себя на посмешище.

— Ты тоже обожаешь караоке, так что не строй из себя буку, — огрызаюсь я, сгорая от нетерпения поскорее увидеть Хелл.

— Факт. Но я не пою дуэтом. Я не делю сцену ни с кем, понимаешь?

Мы оба оборачиваемся на звук покашливания.

Хелл стоит в дверях, прислонившись к косяку, на ней цветные шорты и майка. Она смотрит на меня, потом на пончик со свечками, и весело усмехается.

— Доброе утро, — здоровается она.

— Привет, Гений, — отвечаю я.

— Привет, Хэз! — вклинивается Гермес. Встретившись со мной взглядом, он вздыхает и встает с дивана. — Ладно, оставляю вас одних.

Хелл подходит босиком к самому кофейному столику. Я резко оборачиваюсь, вставая к ней спиной, чтобы спрятать этот жуткий пончик со свечками. В тот же миг две руки обхватывают мой торс, и Хелл прижимает меня к себе. Она утыкается лицом мне в спину.

— Прячешь пончик, потому что хочешь съесть его в одиночку? Не хочешь делиться?

Я вздыхаю. — Вообще-то я хотел выбросить его в окно.

— Это еще почему?

— Ну, это не совсем тот романтический завтрак в постель, который я планировал сегодня утром.

Нежный смешок. — Повернись.

Я повинуюсь, и когда мы оказываемся лицом к лицу, я притягиваю её к себе, а она освобождает руку, чтобы стащить у меня пончик. Откусывает изрядный кусок и кивает, будто пробует шедевр высокой кухни в пятизвездочном ресторане.

— Вкусно. — И прежде чем я успеваю возразить, она подносит его к моему рту, заставляя есть вместе с ней.

Она права, на вкус он не такой паршивый, как я боялся. В любом случае, лучше не говорить ей, что он, скорее всего, просрочен.

Хелл как раз расставляет свечки на полке за моей спиной, когда я обхватываю её лицо и впиваюсь в её губы поцелуем. Она не упускает возможности, и через несколько секунд её язык врывается в мой рот, сплетаясь с моим в изматывающем танце.

Я запускаю пальцы в её короткие волосы и отклоняю её голову назад, чтобы углубить поцелуй и насладиться им до последнего мгновения. Я никогда не устану её целовать — каждый раз, когда я отстраняюсь от её губ, я чувствую невыносимую, болезненную пустоту.

Она прерывает поцелуй первой. Дыхание её слегка сбито.

— Почему ты так меня целуешь? Последние несколько дней ты только так и делаешь.

— Как «так»? Потрясающе? Ну, скромно замечу, что я абсолютный профи по заса…

— Нет, ты целуешь меня так, будто делаешь это в последний раз, — поправляет она.

Я не думал, что она это заметит или даже предположит подобное. И, к сожалению, она права.

Правда в том, что я не знаю, чего ждать от последней игры — финального подвига, организованного Ураном.

Суд над моими преступлениями — так он это назвал. Часть меня убеждена, что я умру. Моё окончательное искупление за все ошибки, совершенные осознанно или нет.

Когда я думаю о своем будущем, я не вижу ничего.

Книга, оборванная на середине, брошенная незавершенной, со страницами и страницами чистоты и белизны. Я не знаю, заполнятся ли они чернилами, чтобы продолжить мою историю, или окрасятся кровью. Моей. Или, что еще хуже, кого-то, кого я люблю.

Хелл ждет ответа, но я не готов его дать. Мне не хочется слышать эти вечные банальности вроде: «Ты не умрешь», «С тобой ничего не случится», «Я этого не допущу».

Намерение похвальное, но иллюзорная надежда, которую они дают… не по мне. Терпеть не могу этот бред.

Поэтому я выпускаю её из своих объятий и наклоняюсь, чтобы подхватить на руки; она обхватывает ногами мой торс. Я быстро иду в ванную. Убедившись, что мы скрыты от посторонних глаз, и трижды повернув ключ в замке, я опускаю её на пол.

— Арес, — зовет она настойчиво.

Я включаю воду, выкручиваю рычаг на горячую и закрываю створки душевой. Достаю из шкафчика над раковиной свою Bluetooth-колонку и включаю её. Она автоматически коннектится к моему телефону, и начинает играть плейлист, который мы слушали еще вчера утром.

Моё настроение официально ниже плинтуса. Не из-за Хелл — она идеальна, великолепна, — а потому что её вопрос напомнил мне: через два дня всё может измениться, и я к этому не готов.

Впервые в жизни мне подарили счастье. И мне кажется, я даже не успел пожать ему руку, как оно уже ускользнуло.

Я с силой трясу головой и скидываю штаны вместе с боксерами, оставаясь голым.

Начинаю покачивать головой в такт музыке; песня постепенно заполняет сознание, пытаясь заглушить гул моих тревог.

— Арес… — снова пробует Хелл.

Я поворачиваю в её сторону голову только для того, чтобы взять её за руку и поцеловать тыльную сторону ладони. Выдавливаю слабую улыбку, подмигиваю — надеюсь, она поймет, что сейчас не время об этом говорить.

Захожу в душевую кабину, не закрывая дверцы, и стою в стороне от струй горячей воды.

Всё в порядке.

Когда я вижу силуэт Хелл, проходящей мимо стекол к своему обычному месту, где она всегда меня ждет, я протягиваю руку наружу и хватаю её за запястье.

— Куда ты? Иди сюда, ко мне, — говорю я.

Она слегка округляет глаза.

Ей хочется спросить, что изменилось со вчерашнего дня, но я и сам не знаю. Раньше мне казалось, что душ слишком тесен для двоих, и мне нужно было пространство.

Сегодня же он кажется слишком огромным, чтобы стоять здесь одному.

Сегодня я чувствую, что сделал еще один маленький шаг вперед.

Глава 59

АНТИГЕРОЙ

Чтобы искупить свою вину и преступления, совершенные против семьи, Геракл совершает двенадцать подвигов — этапы его пути к искуплению.

Арес

Едва пробило шесть утра, когда такси остановилось. На Хелл огромная худи с накинутым на голову капюшоном и пара выцветших джинсов. Она зевает, смотрит в окно и хмурится.

Я протягиваю водителю пятидесятидолларовую купюру и жестом показываю оставить сдачу себе.

От Йеля до пляжа Брэдли-Пойнт всего двадцать минут езды; я снова пытался спросить Тимоса, починили ли ту машину, которую я разгромил, и не одолжит ли он мне её.

Он заблокировал мой номер. Слишком уж обидчивый мужик.

Я подбираю бумажный пакет, в котором был наш завтрак, чтобы выбросить его вместе с обертками и стаканчиками из-под кофе. Сегодня никаких просроченных пончиков, в отличие от вчерашнего дня.

Хелл собирается открыть дверцу, но я останавливаю её, цокнув языком. — Нет. Подожди.

Я выскакиваю из машины как можно быстрее, но когда оказываюсь перед багажником, мои ноги заплетаются одна за другую, и я спотыкаюсь, приземляясь ладонями прямо на асфальт.

Дерьмо.

Надеюсь, Хелл не видела этого в зеркало.

Я быстро вскакиваю и, немного запыхавшись, подбегаю к её стороне, чтобы открыть дверь. Она выходит, вполголоса благодаря меня, и прячет улыбку, которая не оставляет места для сомнений.

— Ты что-то видела? — спрашиваю я с притворной непринужденностью.

— А что я должна была увидеть, кроме того, как ты целуешь асфальт?

Грандиозно.

— Ничего.

Я переплетаю свои пальцы с её пальцами — она всё еще посмеивается в кулак — и легонько тяну за собой к пляжу.

Небо серое, несмотря на приближающееся лето, и абсолютно чистое. Прохладный воздух хлещет по лицу и ерошит волосы; в душе я молюсь, чтобы Хелл не замерзла, потому что у меня правда нет сил отдавать ей свою куртку.

Мы идем вперед, пока не доходим до длинного деревянного настила, служащего молом. Водная гладь плоская и темная, кажется, грязная; запах соли щекочет ноздри.

Мне приходится чередовать вдохи носом и вдохи ртом.

Терпеть не могу этот смрад. Терпеть не могу в этом месте абсолютно всё. Кроме человека, который идет рядом со мной, подстраиваясь под мой шаг.

— Почему мы здесь, Арес?

В её голосе слышны явные нотки тревоги. И как её винить? У меня в любой момент может случится паническая атака колоссальных масштабов. Я — бомба с часовым механизмом.

— Потому что…

Я вздыхаю, и какое-то время нас сопровождает только стук подошв по деревянным доскам мола.

— Потому что я так и не преодолел страх перед водой, эту ненависть к морю. И пока этого не случится, я могу лишь пытаться связать эти места с какими-то счастливыми воспоминаниями.

Она не отвечает, но крепче сжимает мою руку.

— Во время шестого подвига я кое-что понял, Хелл. У меня никогда не было возможности рассказать тебе о своем детстве и том инциденте в море. Ты узнала о том, почему я отказываюсь плавать, очень… сложным… путем. И это несправедливо.

— Я всегда хотела спросить тебя об этом, но не могла. Не хотела быть навязчивой.

Я улыбаюсь. Конечно нет, Гений, ты идеальна.

Дойдя до конца мола, мы садимся, свесив ноги. Наши руки всё еще переплетены, и я кладу их обе себе на колени.

Хелл придвигается еще ближе и кладет голову мне на плечо. — Что бы ты ни хотел мне сказать, я слушаю.

Я делаю глубокий вдох. Или, может быть, два. А лучше три. Четыре? Пять. Определенно, шесть.

Я вдыхаю и выдыхаю в течение времени, которое кажется вечностью, прежде чем обрести голос.

— Я помню море и запах соли. Свою руку, зажатую в руке матери, когда мы гуляли по берегу. Я был счастлив. Счастлив, потому что это был первый раз, когда мать вывела меня куда-то и была со мной. Это было первое настоящее «детское» дело, которое она мне позволила. Помню только, что она молчала. У неё было каменное выражение лица, она не смотрела на меня. Но какое это имело значение, когда у меня была возможность насладиться морем? Я даже не знал, как оно выглядит. Не знал, каков песок на ощупь между пальцами. Я был по-настоящему счастлив. Надеялся, что это знак — мать выздоравливает, начинает меня любить.

Воспоминания о том дне врезаны в мою память. Но они не столько визуальные, сколько связаны с обонянием и слухом. Я помню запахи и звуки лучше всего остального, но с такой силой, что они кажутся яростнее любых картинок.

— Она предложила искупаться. Я не отказался. Мы заходили всё глубже, преодолевая сопротивление воды, пока она почти не коснулась моей шеи. А потом… Помню шум взбаламученной воды. Глухой удар. Брызги соли на лице. Крики матери. Мои собственные. Помню ощущение, что не могу дышать. Помню её оскорбления. Помню, как она подстрекала меня не бороться, чтобы всё поскорее закончилось. Вода. Соль. Соленый вкус во рту. Легкие в огне. Широко распахнутые глаза. Сердце, которое отказывает. Голова, готовая взорваться. Отчаяние. И… звук сирены. Пустота. Стерильный свет больничной палаты. Незнакомые, расплывчатые лица. Белые пятна. Писк аппаратуры. Кислородная маска, из-за которой мое дыхание стало шумным. Вот и всё. — У меня вырывается горький смешок.

Оказывается, это я начал.

Это я пытался убить её, чтобы освободиться. А она защищалась от меня.

Я дал ей финальное доказательство того, что она была права, не любя меня, не желая моего появления. Я доказал, что я — проклятая душа, пришедшая на Землю, чтобы заставлять её страдать.

Может быть, в глубине души, я это заслужил.

Я рассказываю ей и о том, что было «до».

О заброшенности, нищете, проблемах с наркотиками, о цифрах, которые я записывал в тетрадь, когда у неё был «откат» и я не смел даже дышать рядом. Рассказываю об одиночестве, голоде, грязной и поношенной одежде, об учителях, которые смотрели на меня с жалостью, и о том, что правосудия для нас никогда не существовало.

На самом деле мне стыдно. Стыдно рассказывать другим об условиях, в которых я жил. И всё же, это единственный способ изгнать эту боль.

— Тебе было всего одиннадцать лет, Арес. Ты не знал ничего, кроме боли и упадка. Никто не ставит тебе это в вину, кроме твоего деда, который просто хочет выставить тебя монстром, которого нужно бояться.

Монстр.

Я задерживаю дыхание.

— В моей истории, Арес, ты не злодей, — шепчет она самым нежным тоном, который я когда-либо слышал в своей жизни.

Затем она повторяет это второй раз, словно желая закрепить мысль, которая, как она боится, звучит слишком банально.

Это не так.

В моей истории, Арес, ты не злодей.

Пять слов. Я мог бы слушать их до тошноты. Пять слов, которые возвращают немного света и дают мне надежду.

Я опускаю голову и сдерживаю слезы. Скоро мне придется прощаться с ней, не зная, увижу ли я её снова, и не стоит оставлять ей на память жалкую сцену того, как я хнычу, как младенец.

— Ладно, — мой голос почти срывается. — Мне не важно быть героем. И злодеем быть, на самом деле, тоже не важно. В твоей истории, Хелл, я просто хочу быть парнем, в которого ты влюблена. Чего бы мне это ни стоило.

Я поворачиваю голову. Встречаюсь с парой влажных глаз, смотрящих на меня в ответ. Хелл гладит меня по лицу, а я прижимаю её ладонь к своей щеке, наслаждаясь каждой секундой этого контакта.

— Мне жаль, — добавляю я.

— За что?

— Я заставил тебя потратить столько времени, прося научить меня плавать. И так и не смог даже окунуться в бассейн. Даже сейчас я борюсь с желанием сбежать и забиться в какой-нибудь угол, чтобы меня там пронесло.