Игра Хаоса: Искупление

Хейзел Райли

Игра Хаоса: Искупление

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтез膕°*"˜ http://Wfbooks.ru

Название: Game of Chaos: Redenzione / Игра Хаоса: Искупление

Автор: Hazel Riley / Хейзел Райли

Серия: Game of Gods #3 / Игра Богов #3

Переводчик: nasya29

Редактор: nasya29

Глава 1

РАЗБИРАЮСЬ СО СВОИМИ ПАРШИВЫМИ ВЫБОРАМИ

Слово «хаос», которое сегодня понимают как синоним беспорядка, в греческой мифологии изначально означало состояние отсутствия, нехватки, пустоты — если вернуться к этимологии термина. Хаос — это тьма перед рождением космоса, то состояние, из которого вышли люди и боги.

Арес

В мире есть три типа людей: те, кто всегда выдают идеальную фразу; те, кто иногда всё-таки лажают; и те, кто вообще никогда не говорит ничего правильного. Я из третьей категории.

Хотя, ладно, я себе ещё и комплимент сейчас сделал. Я довольно часто говорю не то, и мои решения периодически заканчиваются катастрофой.

Вот если мне дают два варианта, А и Б, где А — правильно, а Б — полный провал, я умудряюсь изобрести вариант С, который легко переигрывает Б по степени жести.

— Объясни, что тебе в голову пришло? — в который раз спрашивает мой отец, Гиперион.

У него на лице стандартное серьёзное выражение — то самое, которое включается, когда он пытается выглядеть строгим отцом. Он вообще не фанат наших разносов.

Я делаю вид, что изучаю ногти на правой руке:

— Не знаю. Захотелось поджечь Кроноса.

Папа шумно выдыхает:

— Ты же слышал, что было в письме от Урана и Геи. Этого можно было избежать.

— Рука сама залезла в карман, пальцы нашли спички и…

Моя мать, Тейя, вздыхает. Она продолжает гладить меня по спине, будто я сейчас в стрессе и меня нужно успокоить:

— Сделанного не воротишь. Какими бы ни были последствия, разберёмся. В худшем случае завалим и Урана.

Мы с ней настолько похожи по характеру, что я иногда вообще не понимаю, как может быть, что она мне не биологическая мать.

Гиперион смотрит на неё так, будто она поехала:

— Ты плохо знаешь моего отца, Тейя. По сравнению с ним Кронос — щенок лабрадора.

Теоретически я должен бы сейчас бояться того, что натворил, но мне, если честно, вообще не страшно. Я человек которого любит жизнь. Так или иначе, но я всегда выруливаю. Переживу и это… просто сделав вид, что проблемы не существует.

Дверь комнаты распахивается, и вваливается Хейвен. Она замирает на пороге и выпучивает глаза, когда понимает, что застала семейную сходку: я и Тейя на диване, Гиперион у стены, Гера и Посейдон на полу, Зевс — на противоположной стороне.

Дионис стоит у кухонного уголка, что-то там колдует.

— Ты чем занимаешься? — спрашиваю его.

Нис оборачивается. В одной руке у него кружка с паром, в другой — серебристая фляжка.

— Делаю себе ромашку. И слегка прокачиваю её алкоголем.

Гиперион закатывает глаза, но молчит.

Хейвен отступает назад:

— Я думала, вы уже закончили. Могу зайти позже.

Я похлопываю себя по колену, ухмыляясь:

— Ну что, идём? Иди сюда. Садись ко мне на колени, Коэнсоседка.

Отец хмурит лоб и переводит взгляд с меня на Хейвен и обратно, как маятник:

— Она разве не встречается с моим племянником? Тем, у которого блог на Tumblr и которого вы зовёте «Дива»?

Одного взгляда между мной и Хейвен хватает, чтобы понять: описание Хайдеса — моих рук дело.

— Да, я встречаюсь с Хайдесом, — она специально выделяет имя, — но твоему сыну очень нравится нас провоцировать и лезть, между нами, со своими хамскими шуточками.

— К сожалению, я полностью это осознаю, — говорит Гиперион, будто извиняясь за меня.

— Он определённо мой сын, — добавляет Тейя, даже не пытаясь оправдаться.

Я поднимаю руки, как будто сдаюсь:

— Я пытался её охмурить, но у неё, к сожалению, отвратительный вкус. Что поделать.

— Может, дадите ей хоть немного передышки? — вмешивается Гера. Она поворачивается к Хейвен и улыбается: — Ты пришла сказать Аресу что-то важное или просто хочешь попасть в свою комнату? Если что, мы можем уйти. Всё равно наш семейный сбор практически бесполезен. Арес накосячил, и нам остаётся только ждать, когда Уран придёт и набьёт ему морду.

Я понятия не имею, почему они все такие мрачные. Вдруг он придёт мне руку пожать: «Молодец, я тоже терпеть не мог этого психа и уже устал от этих яблок».

— Вообще-то я пришла сказать Аресу, что мы больше не будем соседями.

У меня буквально отвисает челюсть. Потом поднимается тошнотворная волна разочарования.

— Подожди, в смысле?

— Я перееду к Афине, — объясняет она. — И, если Гера захочет, она сможет переехать с нами, в комнату на троих.

Я чувствую себя преданным. Чувствую себя выброшенным. И, больше всего, меня бесит другое: почему Хейвен выбирает эту змею Афину Лайвли, а не меня? Хотя, если честно, её можно понять. Кронос разрешил нам жить в одной комнате, но теперь он мёртв, а она с Хайдесом практически как женатая пара — выглядит это, мягко говоря, неуместно.

— И с кем, по-твоему, должен жить я? — спрашиваю после короткой паузы.

Зевс выглядит так, будто сейчас будет головой стену проверять на прочность. Он хочет говорить про Урана и в очередной раз сыграть героя, который раздаёт гениальные планы, чтобы разруливать мои косяки. Сидеть здесь, потягивая ромашку с Нисом, пока мы с Тейей одним фронтом давим на Гипериона, ему явно не улыбается.

— Мы с Зевсом уже переселились к Дионису в тройную, — сообщает мне Поси, с видом смертельно виноватого.

Никто не смотрит на меня, и я начинаю ждать худшего.

— Кто остался без соседа? Кто-нибудь, наберитесь смелости и скажите мне это вслух.

Гера чешет подбородок, делая вид, что ей всё до лампочки, но как только она открывает рот, её опережает Хейвен:

— Гермес… и Лиам.

Чёрт.

Только не они.

Я с трудом сдерживаю гримасу. Тут реально какое-то недоразумение. Или должен быть хоть какой-то выход. Только… по факту его нет. Остаются ещё Хайдес и Аполлон. Кто лучше? Возможно, всё-таки Лиам и Гермес. Да, они, пожалуй, самые терпимые из всех.

— Они переедут сюда, правильно? — уточняю я. — Это ты меняешь комнату. А мы остаёмся в этой?

Хейвен смотрит на меня, как будто не понимает, откуда столько вопросов:

— Да. Ты можешь остаться здесь.

— А почему тебя это вообще так волнует? — спрашивает Тейя. Чёрт, я всё время забываю, что она во многом как Хейвен.

— В этой комнате есть что-то особенное?

Теперь уже и Хейвен напрягается. И у меня нет ни секунды, чтобы перекрыть ей кислород, — она уже улыбается:

— А-а-а. Ты просто не хочешь расставаться со своей соседкой. С Хелл.

— Хелл? — переспрашивает Тейя.

— Хелл, — бурчу я, обиженно.

Не хочу, чтобы они думали, будто я по кому-то сохну. Особенно учитывая, что моя мать и Коэн — патологические любопытные.

— У тебя есть ещё какая-то девушка, и ты мне не сказал? — визжит мама тонким голосом. — Арес Кейден Лайвли!

Она пытается схватить меня, но я выскальзываю из её рук и отодвигаюсь насколько позволяет этот жалкий маленький диван.

— Хватит, мам, — возражаю. — Никакой её нет. Это просто соседка по комнате, через стенку. Я чисто из вредности её дёргаю, ничего серьёзного.

Тейя продолжает толкать меня локтем в бок и засыпать вопросами. Гиперион смотрит на неё с улыбкой, зрачки так и норовят превратиться в сердечки. Они такие смешные… но, с другой стороны, круто, что они до сих пор любят друг друга, а не превратились в психов, как Кронос и Рея.

— Хейвен, — зовёт её Зевс, перекрывая весь остальной шум. — Иди, забирай свои вещи. О нас не переживай.

Она кивает и пересекает маленькую гостиную. Когда поравнивается с Гиперионом, он мягко берёт её за запястье:

— Как Ньют? Он вернётся?

Разноцветные глаза Хейвен вспыхивают от нахлынувших чувств, и она расплывается в улыбке во все тридцать два зуба:

— Потихоньку идёт на поправку. Я ещё не знаю, когда он сможет вернуться сюда, в Йель, может, через пару месяцев. Но он справится.

Слава богу. Он такой занудный. То есть, я искренне рад, что он выходит из состояния овоща, но в целом приятно, что пока его тут нет.

Прошло две недели с тех пор, как Хейвен вышла из лабиринта. У неё до сих пор повязка на правой стороне лица, и я изо всех сил стараюсь её игнорировать и делать вид, что ничего нет. Видимо, она мне и правда дорога, раз я ни разу не пошутил про её шрам. Правда в том, что новость о том, что у неё останется такой же шрамина, как у Хайдеса, разбила мне сердце. Даже представить не могу, что творится в голове у него. Вина — это для начала. Хотя, по факту, он ни при чём. Единственный, на кого я бы всё скинул, — Крио. Это ради него Хейвен полезла в эту идиотскую игру с лабиринтом, из-за долгов отца, который попытался её убить и в итоге только изуродовал на всю жизнь.

— Лицо? — продолжает Гиперион.

Хейвен переносит вес с ноги на ногу:

— Завтра днём пойду в больницу на осмотр. След останется; врачи говорят, пластическая операция сделает его почти незаметным.

— И ты хочешь её делать? Это безопасно? — встревает Тейя.

Хейвен мечется взглядом между моей матерью и моим отцом так часто, что и жалко её становится, и немного глупенькой кажется. Мне не верится, что она вообще привыкла к тому, что двое взрослых интересуются её здоровьем и здоровьем Ньюта.

— Не думаю, что решусь, — бормочет она.

— Ты издеваешься, Коэн? — срывается у меня, прежде чем я успеваю себя заткнуть.

Она пожимает плечами:

— Я всегда говорила Хайдесу не стесняться своего шрама. Какой же я буду лицемеркой, если теперь буду всеми силами пытаться скрыть свой? Я не стыжусь его.

Логично. И всё равно это звучит как огромная глупость. Я уверен, Хайдес первым сказал бы ей сделать эту долбаную операцию.

Гиперион кивает и отпускает её запястье:

— Дай знать, если вам с Ньютом что-то понадобится. Страховка больницы уже оплачена.

— Спасибо.

Хейвен дарит тёплую улыбку и моему отцу, и моей матери, а потом исчезает, и я слышу, как закрывается дверь спальни.

Точно. Теперь мы ещё богаче, чем были. Или, по идее, должны быть. Уран и Гея были готовы оставить Олимп Тейе, Гипериону и Рее. Не знаю, в силе ли ещё это предложение после маленького костра, который я развёл на пляже. Пока что прошло две недели, и наши банковские счета всё ещё живы.

Гиперион смотрит на часы на запястье и отлипает от стены:

— Ладно, мы с Тейей пойдём. Больше особо говорить не о чем, как Гера уже отметила.

Тейя поднимается и, пользуясь случаем, ещё раз треплет мне волосы. Потом подходит и целует в лоб и Поси, и Геру. Зевс, который у нас вечно маменькин сынок, сам целовать себя не даёт, зато сам чмокает её в лоб. Так всегда и было.

Когда она пытается приблизиться к Дионису, он останавливает её жестом, посылая воздушный поцелуй издалека. На вид — холодно и отстранённо, но я понимаю его лучше всех. Он до сих пор разбирается с чувством вины за то, что отвернулся от наших родителей и сбежал.

— Сообщите нам, если случится что-то странное, — напоминает нам отец, уже опустив ручку двери и выставив одну ногу за порог. — Что угодно, Арес. Я не преувеличиваю и не шучу, когда говорю, что Уран — серьёзная проблема.

Тейя посылает нам воздушный поцелуй, прежде чем исчезнуть за спиной Гипериона. Мои братья и сестра на пару секунд замирают в тишине. Потом Зевс подаёт руку Гере и помогает ей подняться с пола.

Дионис первый добирается до двери, но я свищу ему вслед, напоминая, чтобы он не унёс с собой кружку. Он оставляет её на полу, будто так и надо. Посейдон, кажется, единственный спокойный и расслабленный: уходит даже не попрощавшись. Гера и Зевс мнутся в дверях. Я закатываю глаза. Вот они, наши заменители мамы с папой. Самые скучные Лайвли во всей семье.

— Ой, да ладно вам, не сверлите меня так. Разве не офигенно было смотреть, как гроб нашего дядюшки горит? Я даже селфи сделал, хотите глянуть? — я уже вытаскиваю телефон из кармана джинсов.

— Арес, — обрывает меня Зевс. У него так сжимается челюсть, что, кажется, сейчас треснет. — Если Уран и правда придёт за тобой, я буду драться за тебя до последнего, даже если придётся отдать за это жизнь. Но если по счастливой случайности мы оба останемся живы, обещаю, я лично выбью из тебя всю дурь.

Гера кривит рот, но это похоже скорее на сдержанную улыбку. Они уходят, а я остаюсь один, с телефоном в руках, уставившись на своё улыбающееся лицо на фоне взлетающих к небу языков пламени.

Следующие полчаса я наблюдаю, как Коэн собирает вещи, время от времени сопровождая процесс парой неуместных шуточек — в честь старых добрых времён. Она говорит, что будет по мне скучать, и я внутренне раздуваюсь от гордости, но вслух так и не отвечаю. Не могу выдать вслух, что мне-то её точно будет не хватать больше.

Я даже провожаю её до двери и стою, пока её силуэт не превращается в маленькую точку в конце коридора.

Не знаю, сколько так торчу. Студенты Йеля проходят мимо, бросая на меня быстрые взгляды. Возможно, они всерьёз пытаются угадать, какие у меня проблемы с головой.

В общем-то, проблем у меня правда немало.

В конце концов я встряхиваюсь и смотрю на часы. Пять вечера. Мои новые соседи по комнате должны объявиться с минуты на минуту, так что самое время морально подготовиться к новой реальности.

Взгляд цепляется за левый нижний угол двери: там, на одной из панелей, что-то подпорчено. Я опускаюсь на одно колено и провожу пальцами по поверхности. Это семёрка, выцарапанная, наверное, ножом. Достаточно маленькая, чтобы её было не заметно, но всё-таки достаточно крупная, чтобы разглядеть, если подойти поближе.

Странно. Может, она была тут всегда, а я просто ни разу не посмотрел внимательнее? В конце концов, кто вообще разглядывает двери?

— Смотри-ка, кто вернулся.

От неожиданности я дёргаюсь вперёд и со всего маха бьюсь головой о дверь. Издаю жалобный звук и выпрямляюсь, потирая ушибленное место.

Останавливаюсь только тогда, когда прямо передо мной оказываются огромные глаза-оленёнка Хелл. На ней огромный худи и леггинсы. Короткие волосы собраны в два высокие хвостики, и каскад каштановых прядей ниспадает ей на шею.

— Где ты пропадал? — не отстаёт Хелл, заметив, что я так и не отвечаю.

— М-м, — делаю вид, что думаю. — Был в Греции. Семейные разборки.

Она хмурит лоб, и я понимаю, что только что разжёг у неё любопытство.

— Греция, круто. Я там ни разу не была. Очень хотела бы съездить. — Хелл смеётся. — Твой друг Лиам подарил мне сегодня сувенир с Санторини. Это было очень мило.

Я морщусь:

— Не давай ему слишком много поводов. Лиам очень быстро переходит из «милый» в «невыносимо навязчивый».

Она облокачивается о стену в коридоре, ту самую, что между нашими дверями. Я инстинктивно отступаю. Не хочу чувствовать её офигенный ванильный запах.

— Ты в порядке? Ты какой-то напряжённый.

Я поспешно киваю и оглядываюсь по сторонам:

— Конечно. Да, всё норм.

Она не верит. Это у неё на лице крупным шрифтом написано.

Давай, Арес, шевели мозгами, придумай отмазку, переведи тему.

— Просто я поджёг гроб своего дяди, и теперь мой дед, возможно, немного зол на меня. В смысле, он вполне может заявиться сюда и оторвать мне голову.

Хелл смотрит на меня с открытым ртом.

Окей, возможно, стоило выбрать что-то другое. Не это. Но она меня удивляет: вдруг хохочет, запрокинув голову, и прикрывает рот рукой, пряча слегка кривоватые нижние зубы.

— Ничего смешного, — укоряю её, делая серьёзное лицо. — Мой дядя умер. Ты мне вообще соболезнуешь?

Она замолкает, но продолжает улыбаться и покачивает головой:

— Ты такой странный.

Она разворачивается, собираясь зайти к себе, и я понимаю, что момент — сейчас.

— Хочешь встретиться вечером в кафе, поужинать вместе?

Жалею об этом сразу же. Боже, зачем я это сказал? Чёрт, чёрт, чёрт.

Хелл замирает, уже наполовину подняв ногу.

— Зачем?

Что это вообще за вопрос — «зачем»? «Потому что я всё равно ужинаю, ты всё равно ужинаешь, так давай ужинать вместе»? «Потому что ты ещё не до конца поняла, насколько я надоедливый, и мне нужно этим воспользоваться»? «Потому что сегодня на ужин фрикадельки в соусе»? Откуда мне знать, Хелл?

— Потому что… — начинаю я.

Её лицо светлеет. Она показывает на свою дверь:

— Ты хочешь поговорить о Харрикейн?

Я туплю:

— О ком?

— О моей соседке по комнате. Вы уже познакомились. И ты так за ней увивался, как щеночек. Помнишь?

Лицо этой девчонки тут же всплывает у меня в голове. Я выхватываю её образ за долю секунды. И что-то у меня в штанах оживает. Она была очень симпатичная. Даже больше, чем просто симпатичная. Рука так и чешется — и внезапно я вообще не понимаю, на чьей я стороне. Действую по наитию, иду ва-банк:

— Нет, вообще-то я не из-за неё.

Щёки Хелл заливаются румянцем — ровно настолько, чтобы мой тренированный глаз это заметил. Она опускает голову, будто хочет спрятаться за волосами, хотя они собраны.

— Ладно, хорошо. Да, — запинается она.

— В восемь, тогда? Займу тебе место, — подмигиваю.

Боже, какой же я придурок. Если бы мог посмотреть на себя со стороны, меня бы вывернуло. А потом я бы сам себе зарядил по зубам.

Но Хелл, кажется, это заходит: она улыбается и машет мне рукой на прощание.

Глава 2

НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ

Арес — воплощение войны в её самом грубом и кровавом обличье. Он обожает хаос битвы, звон оружия и пролитую кровь. Его часто описывают как импульсивного, кровожадного бога, который соблазнил Афродиту, сражался с Гераклом и убил Алииррозия, сына Посейдона.

Арес

Почему с людьми так сложно разговаривать?

Я серьёзно: социальные взаимодействия — самая сложная штука на свете. Или это чисто моя проблема. Разговаривать с кем-то не должно быть так трудно; я же вижу, что у каждого есть хотя бы один друг. Хотя бы один.

Я двадцать лет прожил без единого друга, пока не появилась Коэн. И, учитывая, что она немного поехавшая, не уверен, что это вообще считается «удачной социальной адаптацией».

Я ловлю себя на улыбке: прогресс всё-таки есть. За последние пару часов. С Хелл.

— …ты не можешь занимать целый угол стола своим дурацким блокнотом для стихов.

— Это моя страсть! Мой способ разрядиться!

— Лиам, нормальные люди разряжаются сексом! Если бы ты перестал писать стихи, может, и у тебя бы что-нибудь получилось.

Я сижу на диване, скрестив руки на груди, и выдыхаю так, словно мне уже лет сто. Они приехали полчаса назад, а я уже чувствую, что мне не хватит нервов, чтобы всё это выдержать.

Это, честно, самая странная и нелепая парочка, какую я видел. Интересно, не поздно ли ещё пойти к Хайдесу и Аполлону? На всякий случай я бы попытался. Оставляю дверь открытой для новеньких и хватаю с дивана телефон. Быстро строчу сообщение Хайдесу:

Можно я буду жить с тобой и Джаредом Лето? Жду ответа, это вопрос жизни и смерти.

Ответ прилетает через несколько секунд. Гермес и Лиам тем временем всё ближе к двери.

Лучше я выпью два литра «Доместоса», чем буду с тобой жить.

Окей. Я пытался.

И ровно в этот момент, словно судьба решила намекнуть, что внимательно за мной следит, кто-то стучит в дверь. Возможно, это мой шанс свалить.

Я распахиваю дверь — и там никого. Заглядываю вправо, влево, пару раз — коридор забит народом, половину этих людей я в жизни не видел, и ни у кого на лице не написано, что это он стучал.

Опускаю взгляд вниз.

На коврике лежит прямоугольная бархатная коробочка — чёрная, размером чуть больше моей ладони.

Я поднимаю её и верчу в руках, не понимая. Если только внутри не кольцо, и Уран не собирается сделать мне предложение, сомневаюсь, что это тот самый «ход конём», которой так боится моя семья.

Возвращаюсь в комнату и закрываю дверь, легонько пнув её ногой. Герм и Лиам всё ещё спорят. Оба. Я бы вырубил их обоих. Серьёзно, больше нет сил.

Я щёлкаю замочком и поднимаю крышку. Высыпаю содержимое прямо на пол. Первым выкатывается красный семигранный кубик — игральная кость на семь граней.

Потом бумажка с надписью от руки. Мы идём. Первое, о чём я думаю: у того, кто это написал, очень красивый почерк.

Вторая мысль: «Мы»? Кто, чёрт побери, это «мы»?

Если жизнь меня чему и научила, так это тому, что равнодушие — лучшее оружие. Даже когда в желудке уже поднимается тревожная волна, готовая доползти до горла и заставить тебя блевануть.

Я хватаю ручку с журнального столика и быстро пишу ответ:

Жду вас:-)

Сую записку и кубик обратно в коробочку и ставлю весь набор на место — на коврик у двери.

Почти восемь, и пора идти на свидание. Когда выхожу из спальни, в прихожей народу куда больше, чем я ожидал. Помимо Гермеса, всё ещё голого, только что из душа, и Лиама, который отчаянно пытается завязать шнурки, тут ещё двое лишних.

— Привет, Дивы, вы что тут делаете?

Хайдес и Хейвен на кличку даже не дёргаются. Лица у обоих до жути серьёзные.

Они даже не здороваются. Хейвен протягивает руку с той самой бархатной шкатулкой, что я нашёл пару часов назад:

— Мы увидели это на коврике, когда проходили мимо. Объяснишь, что это?

— Мы её уже открыли, — подхватывает Хайдес. — Семигранный кубик. И записка с завуалированной угрозой, на которую ты, как настоящий придурок, решил ответить.

Гермес, весь мокрый и голый, как червяк, стоит рядом с Хейвен и изучает коробочку с нахмуренным лбом:

— Это сто процентов дело рук Урана и Геи, наших любимых психованных бабушки с дедушкой. Они ещё слишком долго тянули, прежде чем выйти на Ареса. Прошло уже две недели с барбекю.

Все ждут, что я что-то скажу. Поэтому я становлюсь перед зеркалом у двери и начинаю поправлять причёску. Я специально уложил волосы в художественный хаос и залил лаком. Кажется, слегка переборщил, потому что они на ощупь как гипсокартон.

— Арес, это серьёзно, — одёргивает меня Коэн, вставая рядом.

Она проскальзывает в узкое пространство между мной и зеркалом и встаёт на цыпочки, перекрывая мне обзор.

Я ухмыляюсь и легонько стучу ей по голове:

— Лучше расскажи, как тебе живётся с Афиной?

— Арес.

— Должно быть, жить с ней в одной комнате просто сказка, — добавляет Лиам.

Поворачиваясь, я снова сталкиваюсь взглядом с хозяйством Гермеса и издаю мучительный стон:

— Ты не мог бы, не знаю, надеть хотя бы трусы?

— Вообще-то нагота — это самовыражение, форма протеста против социальных условн…

— Так, всё, хватит, все заткнулись! — рявкает Хайдес, взметнув руки, с видом человека, который нас сейчас всех уложит. Вид у него такой, что даже мне отпадает желание огрызаться. Он тычет в меня пальцем: — Если бы Уран взъелся только на тебя, и в опасности был бы только ты, мне было бы абсолютно плевать на твоё показное безразличие.

Он подходит и забирает шкатулку из рук Хейвен:

— Но это не так. Под удар может попасть кто угодно из нас. Поэтому будь добр, хоть раз в жизни отнесись к ситуации по-взрослому. Иначе я выполню его работу и сам тебе шею сверну.

Я не понимаю, чего он так бесится. Постукиваю пальцами по твёрдой поверхности чёрной коробочки:

— Так оно и есть. Если это он, то написал, что идёт за мной. Мне всё равно. Это я поджёг вашего папашу. Он злится на меня, и только.

Хейвен и Хайдес обмениваются взглядом. Она — встревоженная, он — на пределе. Он вытаскивает из шкатулки бумажку. Только теперь их две, а не одна, как было у меня. На первой, которую он мне показывает, тот самый текст, что я уже видел: Мы идём, а ниже — мой ответ.

Но есть и вторая. И я клянусь, три часа назад её не было. Я проверял. Почерк абсолютно тот же. А содержание… мерзкое. Я зачитываю вслух:

— «Ты делаешь вид, что тебе ни до кого нет дела, но правда в другом. Я выясню, кого ты на самом деле любишь, и заберу этого человека у тебя. Любого, кто окажется рядом и кому не повезло заслужить твою привязанность, я убью самым жестоким способом, какой только знаю».

Ну, это уже делает игру интереснее.

Секундочку.

Хайдес тут же начинает по новой читать мне нотации о том, какой я инфантильный и безответственный, но мой мозг в этот раз занят страшнее самой угрозы. Я поднимаю палец, чтобы его оборвать:

— Я нашёл коробочку часа два назад, максимум три. И клянусь, второй записки там не было, — бормочу. — А это значит…

Гермес ругается.

Ответ мне подкидывает Хейвен. Инстинктивно оглядывается через плечо, забывая, что за ней только стена с висящим зеркалом:

— Тот, кто их оставляет, здесь. В Йеле. Сам Уран может быть сейчас здесь, в Йеле.

В наступившей тишине считаю, что могу кинуть в обсуждение ещё одну «гениальную» мысль:

— Ну, Кронос и так был старым. Его отцу лет на двадцать, если не на тридцать больше, да? Насколько вообще сложно, в университете, полном двадцатилетних, найти одного старикана в морщинах?

— Может, он просто сдохнет от старости, — предлагает Гермес.

— А если он будет действовать через кого-то? — предполагает Лиам. — Гиперион с Тейей ведь уже отправляли тебя и Геру сюда, инкогнито, присматривать за Хейвен, или нет?

Невероятно. Лиам сказал сейчас что-то умное и по делу.

— Сейчас всё равно нет смысла об этом накручивать себя, — встревает Коэн. Как только её взгляд случайно натыкается на Гермеса, она резко отворачивается и тяжело вздыхает. — Рано или поздно они сами объявятся и скажут Аресу, чего от него хотят. Потому что, если яблоко от яблони недалеко падает, у них явно тоже свои игры. Они не стали бы просто убивать его из мести, без хотя бы минимальной психологической пытки.

Я скрещиваю руки на груди и ухмыляюсь:

— Спасибо, Коэнсоседка, прям успокоила.

— Я до смерти волнуюсь за тебя, это немного другое, — поправляет она, голос острый, как лезвие. И я реально теряюсь, не зная, что ответить. — Ты должен затаиться и ждать.

Хайдес обнимает её за талию и прижимает к себе:

— Она — один из тех людей, которых ты любишь. А значит, Уран только что косвенно пригрозил и ей. Не делай глупостей.

Я поднимаю руки и делаю шаг назад. Косым взглядом отмечаю время на часах над диваном. Уже восемь, и если Хелл пунктуальная, она сейчас сидит и ждёт меня в кафетерии.

— У меня в планах на сегодня ноль тупых поступков, честно. Я пойду в кафетерий и поужинаю с Хелл, соседкой. Тихо-мирно, низкий профиль.

Я даже договорить не успеваю. Все четверо переглядываются, и в этих взглядах, полных каких-то смыслов, до меня не доходит ни одного.

— Что? — нападаю я, голос предательски взлетает на октаву выше.

— Может, ты… немного притормозишь? — говорит Хайдес. — Очевидно же, что ты по ней сохнешь. Даже не пытайся отрицать, сейчас не момент обсуждать твой странный способ обходиться с чувствами. — Он поднимает руку, пресекает меня на полуслове: — Если у них здесь есть глаза и люди, свидание с девушкой точно не останется незамеченным.

Я хлопаю губами, не зная, что выдать. Ни одной нормальной отмазки, которая бы развалила его логику, в голову не лезет.

— Но я… я хочу с ней поужинать, — шепчу и сразу чувствую себя идиотом. Интересно, как они хохочут надо мной у себя в голове.

Хейвен высвобождается из объятий Хайдеса и проводит рукой по моим волосам:

— Нам нужно понять, чего они от тебя хотят. Ты сам знаешь, что это сейчас лучший вариант.

Я киваю, без особого энтузиазма:

— И что я ей скажу? Только на этот вечер можно же сделать исключение, а потом…

— Арес, — перекрывает меня Хайдес. — Ты правда хочешь подставить её? Хочешь повторить мой косяк?

Хейвен тут же каменеет, всем телом. Она ищет его взгляд, а он, наоборот, делает всё, лишь бы не встречаться с ней глазами. Я понимаю, о чём он. И хотя мне не нравится, как на это реагирует Коэн, в чём-то он прав. Хайдесу тоже когда-то строго велели держаться подальше от Хейвен ради её же безопасности — и мы все знаем, чем это закончилось.

— Нет, я, разумеется, не хочу, чтобы кто-то попытался порезать ей лицо ломтиками, как ветчину, — комментирую.

Гермес закатывает глаза. Это мой сигнал: я, как обычно, ляпнул лишнее.

Ладно. Придумаю, как перенести ужин. Надо только по дороге до кафетерии собрать в кучку хоть какую-то речь.

Я плохо справляюсь с такими вещами. С словами, в смысле. Поэтому я и блестящий студент-математик. Я люблю цифры, что странно, учитывая, что сам почти никогда не веду себя рационально. Но в них есть какое-то утешение.

Меня всегда завораживало, как из всего десяти чисел можно создать бесконечное количество комбинаций. Всего десять. От нуля до девяти. Когда я был маленьким, у меня была тетрадка, куда я записывал все комбинации чисел, до каких додумывался. Обычно я занимался этим, когда мама была пьяная и злая. Запирался в комнате и считал, выводя цифры на бумагу.

В то утро, когда она попыталась утопить меня в море, я помню, о чём думал: я не могу сейчас умереть — я ещё не закончил создавать числовые комбинации.

Мне часто говорят, что я — хаос. И используют это слово как ругательство. А зря. Хаос — это не обязательно бардак. Хаос — это очень конкретный порядок, который настолько непредсказуем, что выглядит сплошным хаосом.

В этом я, в общем, узнаю себя. Снаружи у меня всё по полочкам. Но внутри эмоции меня крутят так, что я вместо того, чтобы разбираться, ухожу в полный раздрай. Разваливаюсь на части, пока уже вообще не могу узнать ни одного кусочка себя.

Боже, эти сопливые монологи звучат так, будто я — Хайдес Лайвли. Я становлюсь таким же жалким, как он.

Кафетерий забит студентами, и громкий гул голосов окончательно возвращает меня в реальность. Не знаю, почему я вообще выбрал час пик для ужина с Хелл, но сейчас это уже вообще ничего не меняет.

Я ищу её взглядом; людей столько, что я почти сразу сдаюсь. Просто иду вслед за Хейвен и Хайдесом к центральному столу — нашему, тому, где обычно сидят Лайвли. Почти все уже на месте, нет только Гермеса, который ещё одевается, и Лиама, который решил составить ему компанию.

Я щёлкаю пальцами у лица Аполлона, от чего он вздрагивает:

— Ты в курсе, что панини на раздаче заканчиваются? Давай, иди и умножь их.

Аполлон закатывает глаза:

— Хочешь, я тебе покажу, как хорошо я умею умножать удары в твою физиономию?

Если честно, не хочу. Я слышал истории про Аполлона и то, как он дерётся с дикой силой, и мне вовсе не улыбается становиться его личной грушей.

Зевс и Гера понимают, что что-то не так, ещё до того, как я успеваю опустить зад на стул. Я сажусь к ним спиной и шиплю Хейвен, чтобы молчала. Сейчас вообще не время.

И, в отчаянной попытке не попадаться под прожекторный взгляд Зевса, я цепляюсь взглядом за фигуру, которую одновременно и боялся, и ждал увидеть. Хелл.

Она только что вошла в кафетерий. На ней белая блузка и голубой кардиган, минимум на три размера больше. Светлые клёш-джинсы почти полностью закрывают чёрные, убитые кеды Converse.

Наши взгляды встречаются. Она улыбается.

А мои лицевые мышцы отказываются работать, парализованные страхом.

Я не свожу с неё глаз, пока она идёт через кафетерий и подходит к нашему столу. Её радостность чуть проседает — она уже поняла, что что-то не так. Я в жизни не позвал бы её ужинать со всей моей семьёй полусумасшедших. Плюс один лишний псих — Лиам.

— Привет, — здоровается она.

Она продолжает стоять, напротив свободного стула.

— Привет, — отвечаю я.

За нашим столом наблюдают все — это ситуацию не облегчает. И в кафетерии другие студенты тоже начинают откровенно пялиться.

Горло у меня вмиг пересыхает, ладони становятся влажными. Я вытираю их о брюки.

Когда снова смотрю на Хелл, ясно, что она ждёт приглашения. Или хотя бы объяснения. И пока я на неё смотрю, в голове крутятся только две мысли.

Первая — что я до смерти хочу с ней переспать.

Вторая — что она выглядит такой маленькой и беззащитной, что меня передёргивает от мысли, что её могут втянуть во всё это семейное безумие.

Если нас кто-то пасёт, я должен убедить его, что Хелл для меня ничто и мне плевать. Я не могу подставить её. Мне физически плохо от одного представления, что она может оказаться в лапах Урана.

Разрушай всё, Арес. Ты бы всё равно это сделал, рано или поздно. Сэкономь себе иллюзии, будто хоть раз в жизни что-то пойдёт нормально — даже один-единственный вечер.

Я киваю на две пустые табуретки:

— Там сидят Лиам и Гермес, ты не можешь их занять.

У Зевса из рук вываливается вилка и с глухим звуком падает на поднос.

Афина пинает меня под столом.

Хелл отступает на шаг назад и налетает на девушку, проходящую за её спиной. Снова цепляется руками за спинку свободного стула, щёки заливает румянец.

— Я… думала, мы должны поужинать вместе.

Я откидываюсь и скрещиваю руки на груди:

— Скажем так, я передумал.

— Ты передумал? — переспрашивает она.

Сердце лупит о рёбра. Тошно до рвоты.

Давай, Арес. Смелее. Вырви ей сердце.

— Да. Минуту назад я понял, что на самом деле вообще не хочу ужинать с тобой.

Теперь меня одёргивает Гера. Я делаю вид, что не слышу. Игнорирую и очередной пинок Афины под столом, но ладонью отталкиваю её стул, и та откатывается прямо в Аполлона.

— Ты мог сказать мне об этом раньше, не так ли? — спрашивает Хелл. Её словно ударили по самолюбию, но в глазах вспыхивает злость. — Хватило бы и того, чтобы ты постучал ко мне в дверь.

— Нет. Было намного забавнее дотащить тебя до моего стола и сказать всё при всех. Но если захочешь потрахаться, можешь постучать ко мне сегодня ночью.

Хайдес закрывает лицо рукой.

Хейвен смотрит на меня так, будто готова убить, и одними губами шепчет: «Только не так».

Это единственный способ, который я знаю, чтобы оттолкнуть людей. Я же не могу честно сказать ей, что нам не положено даже знакомиться поближе, потому что мои милые бабушка с дедушкой — психопаты-убийцы, обожающие смертельно опасные игры, — хотят навредить всем, кто подходит ко мне ближе, чем на метр.

— Ты придурок, — выплёвывает Хелл. — Что у тебя вообще с головой?

Зрителей становится ещё больше — спасибо моему слишком громкому голосу.

— Всё отлично, — спокойно парирую я. — А вот у тебя скоро будут проблемы, если ты сейчас же не уйдёшь и не найдёшь себе другой стол. — Я делаю вид, что оцениваю обстановку в кафетерии. — Тут быстро заполняется.

Хелл не двигается с места, и мне кажется, что время растягивается и липнет ко мне, как тюремная роба, заставляя смотреть, как она начинает по-настоящему меня ненавидеть.

Отступать уже некуда. После такого она никогда не изменит обо мне мнение.

Я в голове прокручиваю возможные её реакции. Она может меня обматерить, может схватить первую попавшуюся бутылку и вылить мне на голову — да всё что угодно.

Но она меня удивляет. Я не успеваю даже сообразить, что она задумала. Хелл хватает спинку моего стула и резко дёргает назад. Я с громким грохотом лечу на пол. Даже не пытаюсь удержаться. Принимаю это падение как данность.

— Не знаю, что ты там обо мне напридумывал, — продолжает она, глядя на меня сверху вниз, — но ещё раз попробуешь выставить меня посмешищем и относиться ко мне как к игрушке — я это так не оставлю.

Я остаюсь на полу, под взглядами всех вокруг. Но сильнее всего жжёт её взгляд.

Я с трудом сглатываю:

— Принято.

— Гори в аду, Арес, — говорит она напоследок и разворачивается.

Поверь, у меня там почётное гражданство с рождения.

Для некоторых людей ничего никогда не меняется. Я никогда не стану героем этой истории. Даже если в ней я — главный герой.

Глава 3

СЛОВА

Гесиод рассказывает, что из Хаоса родились первичные сущности мира. Гея, богиня Земли, мать многих богов и существ; Тартар, бездонная пропасть, ставшая тюрьмой для титанов; Эрос, сила любви и притяжения, которая помогает созданию и рождению; Эреб, воплощение глубин земли, ночи подземного мира, и Ночь — воплощение ночи земной.

Хелл

Я люблю слова с самого детства. Меня всегда завораживало, как из двадцати шести букв можно сложить бесконечное количество разных слов.

Я пишу с тех пор, как была маленькой и правильные формы глаголов ещё были для меня загадкой. Я так привыкла записывать свои мысли и чувства, что мой ораторский талант — практически нулевой. Говорить вслух мне часто сложно.

Самое ироничное в этом моём чувстве к словам в том, что именно они больнее всего меня ранили. Комбинации букв, сложенные в слова, которые меня ломали.

Ты уверена, что хочешь съесть ещё одну порцию? Мне кажется, не стоит.

Учиться на «Английской литературе» тебя никуда не приведёт. Выбери что-то посерьёзнее.

Ты правда хочешь тратить наши деньги на такой диплом? А потом что будешь делать с этой «лауреей»? Сидеть у нас на шее дальше?

Ты слишком поправилась. Соревнующаяся пловчиха не может себе этого позволить.

И напоследок — слова Ареса Лайвли.

Он унизил меня перед всем кафетерием. Я не понимаю, зачем. Может, он и правда тот самый придурок, о котором здесь, в Йеле, все только и шепчутся. Я никогда не слышала ничего хорошего ни о братьях Лайвли, ни о их кузенах. С другой стороны, я вообще не привыкла ориентироваться на чужие мнения, тем более на мнения своих однокурсников.

Какая-то часть меня всё равно пытается найти ему оправдание. Я постоянно возвращаюсь мыслями к ночи в луна-парке, к тому, как он заставил меня доесть ту порцию картошки фри, к тому, как он был со мной внимателен и мягок. Это было притворство? Или притворством было то, что случилось вчера вечером?

— Ты сегодня тихая, — голос моей соседки по комнате, Харрикейн, выдёргивает меня из мыслей.

Мы идём рядом по коридорам Йеля. Она направляется в библиотеку, а я — в аудиторию M01, где меня уже ждут результаты экзамена по математике.

— Я устала.

Это правда. У меня два огромных синяка под глазами, волосы растрёпаны, и я даже не помню, сняла ли пижаму, прежде чем выйти из комнаты.

Пару студентов оборачиваются нам вслед. Внимание, как всегда, достаётся Харрикейн — красивой, как солнце, и вечно улыбающейся. Она его игнорирует, чуть сжавшись, смущённая.

— Мне стоит повторить вопрос, который ты не услышала, или тебя сегодня лучше не трогать? — спрашивает она.

Харрикейн милая и добрая. Но между нами так и не возникла та самая искра, с которой начинается большая, легендарная дружба. По крайней мере, с моей стороны — точно.

Я очень не хочу выглядеть ходячим клише «замкнутой девочки-интроверта». Я просто не умею распахиваться перед людьми. Это трудно, когда ты искренне уверена, что у тебя никогда нет ничего интересного, что можно было бы сказать.

Будто мой голос всегда на пару уровней тише, чем у остальных, и рядом не оказывается тех, кто готов наклониться ближе, чтобы расслышать, о чём я. Или тех, ради кого мне бы самой захотелось говорить громче.

— Конечно, повтори, — прошу я.

— Я спрашивала, не можешь ли ты немного рассказать мне про Ареса Лайвли, нашего соседа, — повторяет она.

От одного его имени я почти запинаюсь на ровном месте. Делаю вид, что поправляю волосы:

— Арес? А что именно «немного»? С чего вдруг? Что ты хочешь знать?

Харрикейн пожимает плечами, но я и так вижу, насколько ей важно.

— Он очень симпатичный. И когда ты нас познакомила, по-моему, я ему тоже понравилась.

О да. Понравилась — это мягко сказано. Это было написано у него на лице.

— Угу, — только и выдаю я.

— Вы же немного разговаривали, да? Ты знаешь, какой тип девушек ему нравится? Думаешь, я могла бы понравиться? — не отстаёт она.

Я кладу ей руку на плечо, и мы останавливаемся. Наши пути расходятся: ей направо, к лестнице, мне — прямо.

— Хёрри, может, он и милый, но, как по мне, он тебе не подходит.

И это правда. По тем крохам, которые я знаю об Аресе, Харрикейн — его полная противоположность. Она — мягкая, собранная, всегда вежливая. Я, конечно, могу ошибаться, но мне кажется, что они детали от двух разных пазлов.

Её лицо меняется. Голубые глаза наполняются эмоциями, и её маленькие гладкие ладони сжимают мои, пересохшие от холода и с покрасневшими костяшками.

— Хейзел, пожалуйста. Ты единственная, кроме его братьев и кузенов, с кем я видела его разговаривающим.

— Харрикейн, и что ты хочешь, чтобы я сделала? Устроила вам «свидание вслепую»? Пошла спросить у него, нравишься ли ты ему? — пытаюсь перевести всё в шутку.

— Ну, ты же тоже учишься на математике, как и он. У вас куча пар вместе, да? Ты могла бы воспользоваться этим и поговорить с ним обо мне, прощупать почву.

О, нет. Ни за что. Я не заговорю с Аресом. Не после того, что он сделал вчера в кафетерии. Харрикейн в тот момент была в городе, и я только и делаю, что жду, когда кто-то из её знакомых расскажет ей, что произошло. Но уж точно не я первая.

— Харрикейн… — я выскальзываю из её хватки. — Не думаю, что я лучший челове…

Она даже не даёт мне договорить. Бросается ко мне и обнимает:

— Я знаю, ты что-нибудь придумаешь. Спасибо! Я твоя должница.

— Но я вообще-то ещё ничего не…

В который раз она не даёт мне закончить чёртову фразу. Разворачивается ко мне спиной и взлетает по лестнице — маленькое существо метр пятьдесят пять ростом, всё в белом, с белокурыми волосами, собранными в высокий хвост.

Услугу подруге я бы оказала. Но услугу подруге, если она связана с тем, чтобы подойти и заговорить с Аресом Лайвли, — даже с пистолетом у виска, спасибо, нет. Я могу быть интровертом, замкнутой и робкой, с коммуникативными навыками парковой скамейки, но я так же мстительная и гордая. Если ты причиняешь мне боль один раз, в моей голове ты — труп. У меня есть воображаемое кладбище всех людей, которые меня ранили. Я хороню их там по одному. И мёртвых, как известно, трогать нельзя.

Могилка Ареса уже выкопана и аккуратно засыпана. Точка.

Я поправляю лямку рюкзачка и ускоряю шаг. Держу голову опущенной, пока не замечаю бело-синюю табличку с номером аудитории. M01.

Когда перевожу взгляд на пространство возле двери, ноги сами по себе сбавляют шаг, и я чуть не останавливаюсь. Там, плечом к плечу, стоят три девушки, и у меня есть сильное подозрение, что ждут именно меня.

Хейвен Коэн, Афина и Гера Лайвли. В последний момент между Афиной и Хейвен высовывается лицо Лиама Бейкера. Он поднимает руку и машет мне, широкая улыбка во весь рот.

От них исходит почти пугающее ощущение силы — если не сказать «важности». Я сейчас про девушек, не про Лиама. Все трое невероятно красивые, все трое — часть закрытого, почти культового круга Лайвли. Я ни разу не была на их играх и никогда не спрашивала о них ничего лишнего. Знаю только, что их приглашения как-то связаны с шахматными фигурами.

Уже несколько дней по Йелю ползут шёпоты о повязке на правой стороне лица у Хейвен. Лайвли на несколько дней исчезли из университета две недели назад, а когда вернулись, у неё на щеке красовалась странная рана. Некоторые считают почти поэтичным, что она стала копией Хайдеса, другие ещё громче твердят, что водиться с Лайвли — опасно.

Первая мне улыбается именно Хейвен — ещё до того, как я подхожу достаточно близко, — и здоровается:

— Привет, Хелл!

Я выдавливаю неуверенную улыбку. Хейвен мне всегда нравилась. Я иногда видела её в кампусе. О ней заговорили уже на первой неделе после её появления. Сначала — из-за вступительных игр Лайвли. Потом — из-за статьи в UnGodly News о том утре, когда она разделась на сцене перед Хайдесом. Статью, кстати, написала Афина — та самая, рядом с которой у меня никогда не возникало желания остановиться и сказать «привет». Не знаю, осознаёт ли она это, но на её лице постоянно выражение человека, злого на весь мир. Если бы я задыхалась от еды, а у неё в руках была единственная бутылка воды, я, наверное, предпочла бы умереть, чем попросить у неё глоток.

То, что я бисексуальна и нахожу её одной из самых притягательных девушек на свете, — уже отдельная история.

— Прости за наше внезапное появление, — начинает Гера. — Мы хотели перекинуться с тобой парой слов, тет-а-тет.

Я смотрю на них, не моргая, просто жду. Девушки обмениваются быстрыми взглядами.

— Мы хотели извиниться за Ареса, — продолжает Хейвен. — Он был… чересчур груб.

— Я бы сказала «чересчур конченый мудак», — сухо уточняет Афина.

— Я тоже, — кивает Гера.

Её я вообще пока не могу раскусить.

Мне немного не по себе, если честно. Особенно потому, что Лиам продолжает улыбаться во весь рот и при этом не произносит ни слова.

— Ладно.

— На самом деле всё чуть иначе, — Хейвен подходит ближе, берёт меня под локоть и отводит в сторону от двери, чтобы другим студентам не мешать заходить в аудиторию.

— Арес особенный. Когда впадает в панику, начинает нести то, чего не думает. Становится версией себя гораздо более мерзкой, чем выглядит обычно. Но он не делает это специально. Правда, не воспринимай всё на личный счёт.

Я приподнимаю бровь. Афина и Гера синхронно кивают.

— То есть вы хотите сказать, что Арес и правда засранец, просто не настолько, как вчера? — уточняю.

— Да, — хором отвечают Хейвен и Гера.

В этот момент в разговор вмешивается Лиам:

— А я вот не засранец. Я романтичный, уважительный и добрый. Пишу стихи. И обожаю обниматься после секса, это вообще лучшее на свете. — Он запинается и чешет подбородок: — Ну, по крайней мере, так думаю. Я ещё ни разу не занимался сексом, так что…

— Хелл, — зовёт меня Афина и проводит языком по губам, — мы не хотим, чтобы тебе было так неприятно. Если вчера мы не заступились, то только потому, что сами офигели от того, как он себя вёл. Мы не ожидали такого.

Я не знаю, что ответить. Всё происходящее ощущается сюрреалистичным, если не сказать — абсурдным. Я ценю, что они вообще подошли, но одновременно мне неловко. Чувствую себя как девочка в начальной школе, которую учительница утешает после того, как никто не выбрал её в команду на перемене.

Понимаю, что они ждут какой-то реакции, пожимаю плечами и улыбаюсь:

— Всё в порядке. Я точно не собираюсь ночами рыдать из-за того, что Арес Лайвли — идиот.

Они не выглядят убеждёнными моей показной невозмутимостью, и это даже к лучшему: скорее всего, это наша последняя в жизни беседа с кем-то из клана Лайвли.

— Может, выпьем как-нибудь кофе, сегодня днём? — предлагает Лиам.

Афина тут же разворачивается, хватает его за ворот клетчатой рубашки:

— Ты прекратишь вообще когда-нибудь?

Он ухмыляется:

— Ты ревнуешь?

Пока они обменяются ещё парой фраз и углубятся в своё, я пользуюсь моментом: машу им рукой и ускользаю в аудиторию.

Я не смотрю ни на одного студента, который уже сидит за партами, — только на свои ноги, пока поднимаюсь по боковым ступеням.

Нахожу свободный ряд и занимаю крайнее место, кладу локти на стол и позволяю себе наконец оглядеться. Везде — кучки людей. Я одна-одинёшенька. Я даже не помню, сколько раз мысленно репетировала короткие дружелюбные фразы, чтобы завести разговор. В ванной, собираясь на пары, отрабатывала в голове: «Сегодня ты попробуешь с кем-то подружиться. Достаточно одного «привет» или идиотского вопроса про тему занятия. Это не сложно, чёрт возьми».

Ни разу не получилось.

Всю жизнь я пишу себе реплики для общения, учу их наизусть… а потом в последний момент всё срываю.

Продолжая изучать окружающее, неожиданно упираюсь взглядом в пару чёрных, как смола, глаз, которые тут же цепляют мои. Сердце сбивается с ритма, а волна злости перекрывает дыхание.

Арес.

Он сидит в соседнем ряду, чуть впереди. Упорно на меня смотрит, как будто уже давно пытается привлечь моё внимание.

Потом делает то, чего я точно не ждала. Хлопает ладонью по пустому стулу рядом с собой.

Он… приглашает меня пересесть к нему? Серьёзно?

В ответ я просто поднимаю руку и показываю ему средний палец, очень надеясь, что этого достаточно, чтобы он угомонился.

Моё личное кладбище не принимает пересмотра дел. Мёртвых не откапывают.

Я снова опускаю голову и утыкаюсь в телефон, хотя там нет ни сообщений, ни уведомлений. Листаю ленту соцсетей, даже не вдумываясь, что проматываю.

— …передай ей.

— Эй, Джер, передай Маркусу.

— Маркус, скинь Чарли.

Шёпот становится всё настойчивее и громче, и я поднимаю голову. Передо мной несколько студентов передают записку из рук в руки, всё ближе и ближе ко мне.

Я бросаю на Ареса тревожный взгляд. Он крутит в зубах колпачок от ручки. Что-то подсказывает, что это он её и написал.

Блондинка передо мной машет бумажкой почти у меня под носом. Я молча беру записку и разворачиваю. Почерк Ареса узнаю сразу — после всех сообщений, которыми мы обменялись.

Если ты сама не сядешь рядом со мной, я сяду рядом с тобой. Выбирай.

Ниже нарисован грустный человечек в футболке с надписью: САМЫЙ КРАСИВЫЙ В ЙЕЛЕ.

Господи, он что, двинутый? Или просто мудак? Вчера он сделал вид, что вообще не хочет иметь со мной дела, а сегодня преследует меня, чтобы сидеть со мной на паре? Если это очередной способ выставить меня дурочкой, я в этом не участвую.

Я рву записку на три части и засовываю клочки в рюкзак.

Ещё несколько минут — и придёт преподаватель, ещё несколько минут — и я смогу выкинуть всё это из головы, сосредоточиться на чём-то другом.

— Э, ты чё, встала посреди прохода, не видишь, что я пройти пытаюсь?

Я замираю.

— …нет, я, по-моему, и так слишком вежливо сказал.

Краем глаза смотрю вправо.

— Вот ещё одна, которая должна торчать прямо посредине ко…

Шаги. Шорох, перешёптывания. Потом рядом со мной с глухим стуком опускается тело — я вздрагиваю. Арес плюхается на соседнее место, пробормотав по дороге ещё с десяток ругательств, и начинает проводить ладонями по волосам и приглаживать свой свитер.

— Привет, — говорит он и машет рукой.

— Привет, — отвечаю. Я чувствую, как его взгляд буквально прожигает мою щёку, требуя, чтобы я повернулась и посмотрела на него.

— Сейчас, по идее, тот момент беседы, когда люди спрашивают: «Как дела?», — подсказывает он.

— Да пошёл ты, Арес, — шиплю я.

— У меня тоже всё прекрасно, — невозмутимо откликается он. — Как думаешь, экзамен как прошёл?

Я его просто игнорирую. Беру телефон обратно и продолжаю листать все подряд приложения в поисках хоть чего-то нового, только бы Арес сдался и понял, что нужно заткнуться.

Проходит всего пару минут относительной тишины, и мне приходит уведомление из Instagram. Кто-то на меня подписался. Аккаунт с названием @Arestupendo. Через две секунды — запрос на переписку от того же профиля.

@Arestupendo: Привет, не могла бы ты всё-таки со мной заговорить?

Он присылает плачущий смайлик. Потом снова печатает.

@Arestupendo: Это была всего лишь невинная милая шуточка. Мы всё равно можем разговаривать, раз уж находимся в одной комнате.

@AzHel: В следующий раз, когда окажусь с тобой в одной комнате, влеплю тебе пощёчину. Мне не о чем с тобой говорить.

Вряд ли я вообще смогла бы это сделать, но, возможно, звучит достаточно угрожающе, чтобы он поверил и отстал. Появляется ещё один смайлик — теперь уже с глазами-сердечками.

@Arestupendo: Почему только одну? У меня вообще-то две щеки.

Я морщу лоб. Уже собираюсь выключить экран, как снова вижу бегущие три точки. Он печатает ещё.

@Arestupendo: Ну давай, Хелл, давай помиримся. Мы могли бы быть друзьями. Я вообще-то всегда шучу со своими друзьями. То есть, шутил бы, если бы они у меня были. Но у меня их нет, и мне этого очень не хватает.

@AzHel: По весьма очевидным причинам.

— Ты же говорила, что поможешь мне произвести впечатление на твою подружку. Блондинку, — он снова обращается ко мне вслух.

Я хмурюсь:

— На Харрикейн?

Арес запинается:

— На кого? — затем быстро «просыпается»: — А, да! На неё! Конечно. Да, она мне интересна.

Я усмехаюсь и блокирую экран телефона:

— Тогда выкручивайся сам. Никакой помощи от меня ты не получишь. Тем более если пришёл сюда только ради услуги.

Он тяжело выдыхает:

— Фокс, да ну, ты не так всё поняла. Я…

Я сверлю его взглядом. Он чуть отшатывается.

Преподаватель курса, мистер Андерсон, как раз входит в аудиторию. Голоса стихнут, пока он укладывает папку на кафедру и подключает ноутбук.

— Доброе утро, ребята, — приветствует он. — Сейчас выведу список с оценками. Вы найдёте номер своего задания, тот самый, который я просил вас записать перед сдачей.

На экране появляются восемьдесят цифровых последовательностей, восемьдесят оценок. Только два номера выделены: один зелёным, другой красным.

— Мои поздравления мистеру… — Андерсон сверяется с блокнотом, — …Аресу Лайвли. Единственный студент, получивший максимум, и с абсолютно безупречной работой.

Почти все разворачиваются в нашу сторону, чтобы посмотреть на Ареса. Он откидывается на спинку стула, вытягивает ноги и ухмыляется с тем самым самоуверенным видом.

— Это та часть, где я делаю вид, что удивлён? Потому что со скромностью у меня плохо, — комментирует он вслух.

Если Андерсон это услышал, то предпочёл проигнорировать.

— Провалился всего один человек. Строка, выделенная красным. Прошу этого студента задержаться после занятия.

Арес тихо хихикает:

— Интересно, кто же это.

Я сглатываю с усилием:

— Я.

Мне никогда не нравилась математика. И числа — тоже. В школе я кое-как вытягивала на свои «четвёрки», но проводила вечера за учебниками и допзанятиями. Точные науки не были и до сих пор не являются «моим». Жаль, что родители думают иначе. Поэтому однажды меня поставили перед выбором: хочешь, чтобы мы платили за колледж — поступай на «нормальный» факультет с гарантированным будущим. И не просто на любой, а именно на математику. «Никаких гуманитарных глупостей, иначе идёшь работать и платишь сама».

Вот я здесь. Единственная завалившая экзамен. Заклятый враг цифр и вычислений.

— Поздравляю всех. А теперь давайте разберём решения каждого задания.

Как только Андерсон начинает показывать разбор, моя голова отключается. Я ни о чём не думаю, кроме как о том, чтобы выровнять дыхание и повторять себе, что так бывает, что в следующий раз получится лучше, что это не провал всей жизни, а просто спотыкание по дороге. Я зажмуриваюсь и сжимаю пальцы в кулаки.

— Тебе что, в туалет приспичило? — шепчет Арес.

Он кивает на мою ногу, которая ходит ходуном под столом с невозможной скоростью.

— Пожалуйста, заткнись, — умоляю я.

Он морщит нос и замолкает, но всю оставшуюся часть разбора не сводит с меня глаз, рассматривает так, будто я редкий исчезающий вид. Я делаю вид, что его нет, и мысленно подбираю слова для разговора с родителями.

Как только заканчивается последнее задание, нас отпускают. Кроме меня. Я остаюсь сидеть и выжидаю, пока все выйдут, прежде чем подняться и подойти к кафедре. Арес устраивается в дверном проёме, скрестив руки на груди. Когда пара любопытных студентов пытается заглянуть внутрь, он встаёт шире и перекрывает обзор.

— Тут не на что пялиться, займитесь своей жизнью, — бросает он.

Он захлопывает дверь у себя за спиной, потом лениво прислоняется к ней, будто так и надо. Андерсон на секунду теряется, но тут же переключается на меня.

— Мисс… Фокс, — он сверяется со списком. — Ваша работа была посредственной. Я рассчитываю, что в следующий раз вы покажете результат более соответствующий уровню учебного заведения, в котором находитесь.

У меня язык словно приклеился к нёбу. Я не могу ответить. Только смотрю на него, как полная идиотка.

— Возможно, вам стоит взять дополнительные занятия. Это пошло бы вам на пользу, — продолжает он. Его голова поворачивается в сторону Ареса, и мне хочется провалиться под пол. — Может быть, мистер Лайвли…

— Нет, — перебиваю я, слишком высоким голосом и с ладонью, прижатой к гладкой поверхности стола. — Нет. Только не мистер Лайвли.

Арес делает оскорблённое лицо и подходит ближе, сокращая расстояние.

— Ты же единственная, кто завалил, Хелл. И я уверяю тебя, этот экзамен осилил бы и ребёнок начальных классов. Мне кажется, это не тот случай, когда стоит разыгрывать принцессу.

От моего взгляда он прикусывает губу.

— Прости, не так хотел сказать.

Андерсон тем временем складывает ноутбук и блокнот в сумку.

— Это было лишь предложение. Вы вольны выбрать то, что посчитаете правильным. В любом случае, были и другие хорошие работы. Так что у вас большой выбор, если вдруг решите попросить о помощи, — заключает он.

Арес взмахивает рукой над головой и показывает на себя пальцем:

— Но мы же понимаем, какой выбор лучший. Во-первых, я красивый. А во-вторых, самый умный.

Андерсон проходит мимо, и я успеваю заметить, как в его глазах мелькает смешок. Он кивает нам обоим и выходит из аудитории, оставляя меня один на один с проблемой, которую я не так просто разрулю.

Я пытаюсь пройти мимо Ареса, но он заступает дорогу и берёт меня за плечи:

— Подумай, Хелл. Я помогаю тебе с этим экзаменом, а ты — с Харрикейн. Идеальная сделка. Я помогаю тебе наладить отношения с числами, а ты помогаешь мне… наладить отношения с твоей соседкой.

Я кривлюсь и отталкиваю его:

— Мне твоя помощь не нужна. И Харрикейн не нужен придурок, который так выражается. Я не позволю тебе разбить ей сердце.

Он хмурится и следует за мной к выходу.

— Что я такого сказал? — вслух пытается вспомнить. — А! Точно. Ты помогаешь мне заняться любовью с твоей соседкой. Так вам девочкам больше нравится, верно?

Я подавляю улыбку. Как вообще можно находить кого-то одновременно настолько раздражающим и… забавным? Что со мной не так?

Из моего личного кладбища не сбегают — это факт. Но вот в чём проблема… Я Аресу уже успела закопать гроб или только выкопала яму? Ещё могу отступить?

— Арес, тебе правда нужно оставить меня в покое, — выдыхаю.

— Секундочку… — Он ковыряется в телефоне, и какой-то студент едва не врезается в него. — А почему ты не подписалась на меня в ответ в Инсте?

— И это сейчас к чему?

— Подожди, сейчас найду Аполлона, — бормочет он, благополучно проигнорировав мой вопрос, — и пошлю ему пару фоток Иисуса.

Я закатываю глаза и ускоряю шаг. Ноги у Ареса вдвое длиннее моих, и даже если он на секунду отстаёт, тут же меня нагоняет. Мне становится страшно, что я, возможно, никогда больше от него не отделаюсь.

— Блин, я отправил ему всего одну, и он уже меня заблокировал, — жалуется он. Цокает языком: — Ладно, переключаюсь на Хайдеса.

— Пока, Арес, я пошла, — бросаю из вежливости и сворачиваю в коридор, ведущий к общежитию. Чья-то рука хватает меня за капюшон худи и возвращает обратно, прямо к нему, и он смотрит на меня недовольно.

— Ты куда?

— В комнату. Мне нужно твоё разрешение?

— Не в кафетерий? Сейчас вообще-то обед.

Я скрещиваю руки на груди. Помимо раздражения от того, что мне приходится с ним разговаривать, меня начинает нервировать количество студентов, которые проходят мимо и разглядывают нас.

— Пойду позже. Сейчас людей слишком много.

Он смотрит на меня как-то странно, взвешивает мои слова, будто решает, верить или нет, и я совсем не понимаю почему.

— Пойдём со мной. Я отлично умею пролезать без очереди. Правда, отхватываю кучу оров, но оно того стоит.

Он абсолютно серьёзен, уже тянет меня за рукав худи. Что за навязчивая привычка — вечно хватать меня за одежду?

— Нет, нет, нет, — я вырываюсь. — Боже, я вообще тебя не понимаю. Мы придём в кафетерий, и ты устроишь повтор вчерашнего спектакля? Или отложишь его на завтра? Хватит, Арес, я серьёзно.

— Я пытаюсь всё исправить, Хелл! — вырывается у него, с явным раздражением. — Я жалею о том, как с тобой вчера говорил. Ты этого не заслужила. Ты всегда была со мной мила, хотя толком меня не знаешь. Ну, если не считать угроз «запихнуть мне разные фантазийные предметы в задницу», если я не убавлю музыку…

— Я и правда не заслужила. А ты не заслуживаешь моей помощи. Или того, чтобы я тратила время, разговаривая с тобой.

Арес нервно прикусывает нижнюю губу, и я почти слышу, как в его голове с ржавым скрежетом пытаются провернуться шестерёнки, пока он судорожно подбирает хоть одну умную и вежливую мысль.

— Один шанс. Всего один, чтобы извиниться, — наконец говорит он. — Я не прошу тебя обязательно меня простить и стать моей лучшей подругой, ладно? Просто… один шанс.

Меня тянет согласиться. Одна часть меня вообще не хочет новых разочарований. Другая шепчет, что если я никому не даю шанса, я так и останусь в одиночестве, и в жизни никогда ничего не изменится. Я пожимаю плечами.

Проклятая яма. Проклятое кладбище.

Арес хватает меня за край худи и тянет в сторону, противоположную общежитию. Я несколько раз повторяю, что он может перестать таскать меня, как щенка на поводке, я всё равно пойду, но он не реагирует. Или делает вид, что не реагирует.

Я начинаю подозревать неладное, когда он распахивает двери кафетерия. Как и ожидалось, там битком. Полдень — час пик в Йеле. Два часа дня, наоборот, самое комфортное время, даже если выбор еды уже скудный. Мне так даже лучше: всё самое калорийное разлетается в первую очередь, и остаются только овощи и фрукты. Зато нет ни одной лишней «слабости», которой можно поддаться. И никто не будет отчитывать меня за то, что я «ем неправильно для спортсменки».

Я всё время забываю, какой эффект Лайвли производят на университет. На нас уставляются все, пока Арес тащит меня через весь зал, как на поводке, и останавливается у стола, за которым уже сидят его братья и кузены. Плюс Лиам.

Стоит Хайдесу меня заметить, как он толкает локтем Хейвен, та сразу смотрит в мою сторону. Я не упускаю их немой обмен взглядами.

— Эй, Хелл! — машет мне Посейдон с широченной улыбкой.

Арес встаёт у меня перед носом:

— Да-да, Поси, всем плевать. Помолчи.

После этого он отодвигает тарелку с ростбифом и бутылку воды с подноса Лиама. Берёт сам поднос в руки и несколько раз с грохотом бьёт им по краю стола, пока шум в зале не сходит на нет. Как только внимание притихшей кафетерии переключается на нас, он запрыгивает на стул, использует его как ступеньку и забирается с ногами на стол.

Как только первая подошва появляется на столешнице, все Лайвли синхронно оттаскивают свои подносы, спасая еду. На их лицах почти одинаковые выражения: смесь растерянности и усталой злости. Похоже, с ним это у них не в новинку.

— Можно узнать, что ты… — начинает Зевс, но Арес полностью сосредоточен на мне. Смотрит сверху вниз, растерянный, явно лихорадочно подбирая слова. Он откашливается.

— Вчера вечером здесь я повёл себя мелочно по отношению к этой девушке, — орёт он так, чтобы было слышно всем. — Я вёл себя как идиот.

— Как конченый мудак, — шепчу я.

Он на миг улыбается:

— Я вёл себя как конченый мудак, — исправляет он уже вслух.

— Как эпический придурок, масштаба вселенной, — добавляет Хейвен.

— Как эпический придурок, масштаба вселенной, — послушно повторяет Арес.

— И как настоящий подлый, бессердечный ублюдок, я бы сказала, — вставляет Афина.

Арес показывает на неё пальцем:

— Всё, хватит, дальше без тебя.

Афина одаривает меня заговорщицкой улыбкой. Я настолько поражена тем, что она вообще умеет улыбаться, что даже не успеваю ответить ей тем же.

— Я повёл себя как полный идиот, — продолжает он, вернувшись к своей речи, — без всякой внятной причины. И я хочу, чтобы об этом знали все, кто здесь. Это всё равно не будет так же больно, как тебе было вчера, но хоть что-то. И я могу стоять здесь и повторять это, пока не станет достаточно.

— Арес… — начинаю я, но дальше слов не нахожу. Я просто не знаю, что ему сказать.

Лиам и Гермес, сидящие по правую руку от него, смотрят на происходящее, как на премьеру самого ожидаемого фильма года.

Арес протягивает мне руку:

— Я косячу, даже не замечая, как это делаю. Я такой. Если в руки мне дают хрустальную вазу, рано или поздно я её роняю и разбиваю в дребезги. Мне почти никогда не дают шанс подобрать осколки и попробовать её склеить, хотя я этого ужасно хочу. Так вот… ты, Хелл, дашь мне это сделать? Дашь мне попытаться склеить эту чёртову вазу?

Я не могу сглотнуть.

Та яма на моём кладбище всё ещё пустая. И у меня не получается похоронить там его тело.

Глава 4

НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА

Танатос — сын Ночи, мужское олицетворение смерти. Обитает в подземном мире, откуда застаёт смертных врасплох. Часто изображается в виде крылатого юноши, иногда с перевёрнутым факелом — символом жизни, которая гаснет, но не ужасающе, а выполняя функцию спокойного перехода.

Хелл

Я ещё не решила, что буду делать с Аресом. Сказала ему дать мне время подумать, и он явно не был в восторге. Ну, честно говоря, меня его восторг не особо волнует.

С обеда и до сих пор Арес заваливает меня рилсами в Инстаграме. Сплошь котики и собачки, которые творят всякую дичь. Ещё прислал видео, где Гермес пьёт кофе прямо из кофейника, сидя голым на диване.

Он продолжает настаивать на репетиторстве по математике. И продолжает требовать советов, как завоевать Харрикейн. То, что он хочет помочь мне с экзаменом, — мило, но что-то мне подсказывает: он пытается загладить вину исключительно ради моей соседки. А главное — что он просто хочет трахнуться.

Мне нужно в единственное место, способное прочистить мысли и заставить меня чувствовать себя лучше. В бассейн.

В десять вечера там никогда никого нет, и обычно я застаю только Посейдона, который уже отмокает в воде. Не знаю, как родилась эта маленькая традиция, между нами. Знаю только, что после нашего знакомства я однажды наткнулась на него в бассейне, и с тех пор мы начали плавать вместе.

Когда я вхожу в зал, горит только половина ламп. Запах хлорки щекочет ноздри, и я вдыхаю его полной грудью, наслаждаясь моментом.

Бросаю взгляд на воду в поисках Посейдона, прежде чем пойти в раздевалку. Улыбка начинает расцветать на моём лице, когда я замечаю его, дрейфующего на поверхности.

И тут же гаснет.

Либо он сменил цвет волос, либо это не Посейдон.

Незнакомое тело лениво покачивается на воде, раскинувшись на спине лицом вверх. Это парень, одетый слишком элегантно: пиджак, галстук, рубашка и брюки в тон — всё насквозь мокрое. Волосы чернеют маслянистым пятном. Рука поднимается из воды, в пальцах зажат тлеющий окурок. Он подносит его к губам, делает щедрую затяжку, а затем ловким движением отшвыривает сигарету прочь от себя.

— Эй, ты в порядке? — спрашиваю я. Он уже слышал, как я вошла, глупо притворяться, что никого нет. Так что можно и заговорить. — Ты должен поднять окурок! Нельзя бросать его здесь.

Его тело приходит в движение, он плывёт в мою сторону. Всё ближе к бортику, с которого я его рассматриваю. Голова вытянута вперёд, нацелена на меня. Он распахивает глаза так резко, что моё сердце подпрыгивает в груди. Они цвета листвы, невероятно насыщенного зелёного оттенка. Настолько же красивые, насколько пугающие.

— Восхитительно.

Я жду, что он добавит что-то ещё, но он молчит. Просто пялится, время от времени шевеля руками в воде. Я в замешательстве.

— Тебе стоило бы снять одежду, если хочешь плавать в бассейне.

Он выгибает бровь и принимает вертикальное положение. С этого ракурса его красоту отрицать невозможно, но цвет его глаз пугает меня ещё больше. В его лице есть что-то зловещее, хотя я не совсем понимаю, что именно. Нос не идеально прямой, уходит чуть влево, а челюсть, острая как лезвие, придаёт лицу суровость.

Он подплывает вплотную, кладёт ладони на бортик, затем подтягивается на предплечьях. Он меньше чем в метре от моих кроссовок. Закидывает голову, и луч света падает прямо на него. Миндалевидные глаза сверкают, как два маленьких бриллианта, а лёгкая ухмылка обнажает острые клыки. С небольшим усилием он выбирается из воды.

Я отступаю на несколько шагов, чтобы дать ему место, а главное — потому что понятия не имею, кто он и что ему нужно.

Незнакомец останавливается у скамьи и начинает раздеваться. Я настолько ошарашена этим жестом, что смотрю на него в упор, почти бесстыдно. Он стягивает серые носки, затем сдёргивает галстук, с трудом высвобождается из рукавов пиджака и начинает расстёгивать белую рубашку. Остаётся с голым торсом, сплошь покрытым татуировками. Я пытаюсь разобрать хоть одну, но звук расстёгиваемой молнии на брюках отвлекает меня.

— О боже! — выдыхаю я.

Он снял даже боксеры. А я продолжаю смотреть, без стыда, с открытым ртом.

Парень ухмыляется. Бросает на меня молниеносный взгляд и снова ныряет в бассейн — абсолютно голый. Мускулистые руки работают быстро, позволяя ему проплыть два полных круга за считаные секунды. Он возвращается и снова останавливается у бортика.

— Между «одет» и «голый» вообще-то есть золотая середина, — замечаю я.

Он улыбается. Капли воды усеивают его лицо; некоторые собираются на чёрных бровях, срываются на щёки и скатываются по коже, как слёзы.

— Как тебя зовут?

— Хейзел, — отвечаю на автомате.

— Тан… — он осекается, качает головой. — Атос. Приятно познакомиться.

Не помню, чтобы видела его здесь, в Йеле. Да, я ни с кем не общаюсь и избегаю любых мероприятий как чумы, но у нас, интровертов, есть один большой плюс: мы настолько тревожимся из-за социальных контактов, что в итоге наблюдаем за людьми внимательнее остальных. Я знаю лица этого колледжа. И я уверена: его лицо — новое.

— Я тебя никогда не видела. Кто ты?

— О, я здесь не учусь. Проник сюда сегодня вечером, — объясняет он спокойно.

— И что ты тогда здесь делаешь?

Дружелюбное выражение, которое было на его лице до этого момента, сменяется чем-то мрачным. Холод проносится по спине, и я делаю шаг назад.

— Я пришёл сюда, чтобы убить одного человека. Потом уйду.

Я замираю и смотрю на него. Сейчас наверняка последует: «Я шучу», или смех, или «Ты что, поверила?». Точно. Но ничего не происходит. Атос стоит неподвижно в воде, локти на бортике, брови нахмурены.

— Ты меня пугаешь, — говорю я искренне.

Он словно выходит из транса. Разражается смехом.

— О, нет-нет, успокойся! Убивать мне нужно не тебя.

— Это… не успокаивает.

В этот момент он вылезает из бассейна, но на этот раз я старательно отворачиваю голову, чтобы не смотреть. Мой мозг кричит мне уходить, но ноги дрожат и отказываются двигаться.

Зал погружен в тишину, которую нарушает только шлёпанье его босых ступней по плитке — он идёт ко мне. Его фигура нависает надо мной, и я сглатываю ком в горле, глядя на него.

— Расслабься, это человек, который заслуживает смерти. Мир станет лучше без этого парня. Не нужно испытывать жалость, Хейзел.

Я пячусь. Он следует за моим движением, как магнит.

— Я вызову полицию, — угрожаю я. Телефон зажат у меня в руках, проблема лишь в том, что ладони начинают потеть и трястись.

Атос опускает взгляд. Улыбается. Я не успеваю среагировать; он выхватывает мой телефон и швыряет его себе за спину. Чёрный предмет с плеском ныряет в воду, оставляя меня с разинутым ртом. Его это забавляет.

— Будь осторожна, — предупреждает он. — Потому что, если встанешь у меня на пути, хоронить придётся двоих.

— Ты мне угрожаешь?

— Я тебя предупреждаю, — поправляет он. — А теперь, ты случайно не знаешь Ареса Лайвли? Можешь сказать, где его найти?

Глава 5

ВЗРЫВНОЙ ВТОРНИК

Геракл, греческий полубог, сын Зевса и Алкмены, знаменит двенадцатью опасными подвигами, которые он совершил за свою жизнь. Согласно легенде, герой был приговорён к двенадцати невыполнимым задачам, чтобы искупить свою вину — убийство собственных детей, совершённое в приступе безумия, которое наслала Гера, ревнивая жена Зевса.

Арес

— Арес, — зовёт меня Гермес, глядя на мой телефон, который вибрирует на столике. — Это четвёртый звонок подряд. Почему ты не отвечаешь?

Я запихиваю в рот очередную ложку мороженого и говорю с набитым ртом: — Ненавижу звонки. Не люблю разговаривать по телефону.

Гермес, сидящий на полу в жёлтой атласной пижаме с полностью расстёгнутой рубашкой (единственная нагота, которую мы ему позволили), кривится и снова косится на экран.

Я смотрю на него в ответ и жду, пока тот, кто меня беспокоит, наконец отключится.

— Ребята! — вопит Лиам откуда-то из спальни. Тон у него слишком восторженный, а это ничего хорошего не предвещает.

Когда Лиам Бейкер в восторге, он обычно думает, что сделал что-то гениальное, не осознавая, что это лютая херня.

Вижу, как он входит в нашу маленькую гостиную, сложив ладони лодочкой. Внутри лежит что-то, на что он смотрит с щенячьей нежностью. Потом переводит взгляд с меня на Гермеса и обратно.

— Я нашёл этого геккона возле окна. Кажется, ему нехорошо. Он даже не убегал и позволил взять себя на руки!

Я отшатываюсь. — Боже, убери это, — приказываю я. — Ненавижу гекконов, это одни из самых мерзких тварей на свете.

Гермес тоже не выглядит счастливым от нового соседа. Он отползает назад по полу. — Какая гадость, Лиам. Выкинь его обратно.

Лиам открывает рот в возмущённом крике. Пересаживает отвратительное создание на одну ладонь, а указательным пальцем другой гладит его. — Не слушай их, Майкл Гексон. Ты останешься здесь, со мной, под моей защитой.

Гермес хмурится, но у него вырывается смешок. — Майкл Гексон?

Меня волнует другое. — Он останется здесь с тобой? Хрен тебе, Лиам. Этот монстр с нами жить не будет.

Не знаю, что конкретно я собирался сделать, но инстинктивно подаюсь к нему. У меня бы духу не хватило взять этого геккона в руки — меня бы вывернуло наизнанку, — но делить с ним жилплощадь я тоже не намерен.

Лиам отпрыгивает и врезается в стену, сильно ударяясь затылком. — Нет! Я сделаю ему домик. Он вам не помешает. Он теперь мой друг. Он мне доверяет, и я его одного не брошу.

Я уже собираюсь возразить, когда экран моего телефона загорается новым сообщением. В ту же секунду оживает телефон Гермеса. И я уверен, что то же самое произошло у Лиама, потому что из кармана его белой пижамы раздаётся звон колокольчика. Он достаёт мобильник, всё ещё удерживая Майкла Гексона в левой руке.

— Скажите, что вы тоже получили довольно криповое приглашение с незнакомого номера, — бормочет Герм.

Я читаю сообщение. Приходи в библиотеку через семь минут.

Семь. Снова это число. Оно было вырезано на двери, столько граней было на кубике. Ладно. Сначала они меня заинтриговали, теперь — завладели моим вниманием.

Я не трачу время на то, чтобы слушать обмен мнениями между Лиамом и Гермесом — во-первых, потому что это Лиам и Гермес. А во-вторых, если я что-то вбил себе в голову, я это делаю. Так что я встаю, радуясь, что ещё не переоделся в пижаму, и натягиваю кроссовки.

— Ты куда? — орёт мне в спину Гермес.

— В библиотеку. Вы же читали сообщение? Нас всех там ждут. Шевелитесь.

Слышу их протесты, но я уже в коридоре, с телефоном в руке и челюстью, сжатой так, что скоро зубы раскрошатся. Через пару секунд до меня доносится топот подошв. Гермес и Лиам бегут следом, оба в пижамах. И Лиам всё с тем же чёртовым гекконом в руке. Вопросов не задаю. Отключаюсь от их голосов, несущих всякую чушь, и иду по дороге к библиотеке.

Я там бывал нечасто, поэтому в какой-то момент сомневаюсь в направлении. Гермес показывает, куда идти.

В нескольких метрах от входа замечаю, что все уже в сборе. Коэн, Хайдес, Аполлон, Афина, Гера, Зевс и Посейдон. Не хватает только Диониса, и я не удивлён. Этот парень появляется и исчезает по своему желанию, может, он вообще официально в Йеле не числится.

— Что? Это не моя вина. — Я сразу защищаюсь от их испытующих взглядов.

Афина делает шаг вперёд. На её лице читается желание влепить мне пощёчину. — Может, если бы ты не поджёг гроб Кроноса, мы бы сейчас здесь не стояли. Что скажешь, мудак?

Я улыбаюсь ей. — Я тебе когда-нибудь говорил, что твоя агрессия меня дико заводит?

Она открывает рот, готовая снова меня оскорбить. Потенциальную бесполезную ссору прерывает Хайдес. Он уставился на что-то рядом со мной. На Лиама.

Он тычет пальцем: — Почему у тебя в руке геккон?

— Его зовут Майкл Гексон, я нашёл его только что в комнате. Это мой новый питомец.

Поси разражается смехом и подставляет ладонь, чтобы дать пять. — Гениально. Мне очень нравится, Джуз.

Джуз?

Тут же вспоминаю день в кафетерии, когда Лиам рассказывал нам, что у него итальянские корни и его второе имя — Джузеппе. Встретившись взглядом с Хайдесом, я понимаю, что у меня сейчас, скорее всего, такое же выражение лица, как у него. Безнадёжно-усталое.

Зевс стучит костяшками пальцев по двери библиотеки. Мы все одеты как попало или в пижамах, а он — в своей обычной строгой одежде и неизменном длинном пальто.

— Как насчёт того, чтобы заткнуться и войти?

— Какой вы безапелляционный сегодня, мистер Зевс, — огрызаюсь я.

Он закатывает глаза, хватает меня за ухо и тащит к входу. Никогда не встречал никого с такой железной хваткой. У моего брата, наверное, бицепсы на большом и указательном пальцах, иначе я не могу объяснить, почему от простого щипка так больно.

Я одёргиваю футболку и нажимаю на ручку. Несмотря на то, что уже почти полночь, библиотека не заперта. Тот, кто назначил нам встречу, знает, что делает.

Свет выключен. За исключением одной лампы на столе, стоящем примерно в центре зала. Окно открыто только одно, и ветер врывается внутрь, завывая и трепля страницы книги, лежащей на столе. Листы издают раздражающий шелест, бумага словно вот-вот не выдержит и порвётся под жестоким напором ветра.

Перед столом стоит силуэт. Это парень, полагаю, нашего возраста, может, чуть старше. Он стоит, опершись локтями о столешницу, руки сложены под подбородком. И он насквозь мокрый. Опускаю взгляд под стол: брюки тоже пропитаны водой и липнут к его стройным ногам.

— Я ошибаюсь, или он мокрый с головы до ног? — шепчет Коэн за моей спиной.

— Не ошибаешься. С таким сквозняком он точно заболеет, — отвечает Лиам.

Кто-то фыркает.

Мой мозг мгновенно выстраивает цепочку: на улице дождя нет. Моря поблизости нет. Единственное место, где можно так вымокнуть, — бассейн Йеля. По крайней мере, самое вероятное. Хелл ходит туда каждый вечер, насколько я понял. Неужели они встретились?

— Добрый вечер, — приветствует нас незнакомец.

Он сдвигает лампу так, чтобы свет лучше падал на него. Волосы — чёрное пятно, зелёные миндалевидные глаза обрамлены густыми ресницами. Губы искривлены в полуулыбке, полной наглости.

Мне уже хочется его оскорбить. Решаю сдержаться. — Кто ты, чёрт возьми, такой? — наезжаю я.

Позади меня и Афина, и Коэн пытаются выйти вперёд и встать рядом. Я раскидываю руки, отталкивая их назад, и они начинают протестовать хором. Хайдес и Аполлон приходят мне на помощь, хватают каждый по одной и удерживают на месте.

— Это моя проблема, — напоминаю я Хейвен и Афине. — Стойте сзади.

Парень наконец решает закрыть книгу, прекращая яростный шелест страниц. Это толстый том в чёрной обложке. Он с отсутствующим видом гладит корешок, словно это какая-то драгоценность.

— Арес Кейден Лайвли, — произносит он тихо. — Нарцисс, эгоист, импульсивный, невоспитанный, лицемер, хаос во плоти, саркастичный на грани оскорбления, эгоцентрик и пироман.

Я улыбаюсь ему. — Звучит как корректное описание. Ты только забыл упомянуть, что я ещё и потрясающе красив.

Он резко вскидывает голову и впивается взглядом в мои глаза, парализуя меня ненавистью, которой сквозит в его взоре.

— Меня зовут Танатос. И я здесь, чтобы оказать услугу Урану и Гее Лайвли.

Никто не дышит. Кроме Лиама, который шепчет: — Чёрт, вы что, в этой семье все красивые?

Я игнорирую его, как и все остальные. Танатос же удостаивает его заинтересованным взглядом.

— Ты пришёл передать мне их благодарности? Кто знает, сколько раз дедуля Уран сам хотел насадить Кроноса на вертел и поджарить как порося.

Этого определённо не стоило говорить.

Лицо Танатоса каменеет, я буквально чувствую его желание сомкнуть руки на моем горле и причинить боль. Ну, вообще-то, я чувствую это почти от каждого, кто со мной заговаривает.

— Хочешь узнать кое-что, Арес? — наконец спрашивает он.

Я пожимаю плечами. — Нет, мне и так норм, спасибо.

Кто-то нависает за моей спиной, свежий и чистый аромат щекочет ноздри, и голос шепчет: «Завязывай, идиот». Хайдес.

На этот раз он может быть прав, поэтому я делаю глубокий вдох и стараюсь продемонстрировать большую готовность к диалогу.

— Говори уж, Танатос.

Он обходит стол и прислоняется к краю, ближе ко мне. С него течёт ручьями. Выглядит нелепо. Мне смешно, так что приходится закусить щеку изнутри, чтобы сдержаться.

— Уран и Гея Лайвли беспощадны. Они убивают людей как мух, и им всегда всё сходит с рук. Семью они любят больше всего на свете, и если ты причинишь вред кому-то из их детей, они способны содрать с тебя кожу живьём и сожрать твои органы.

Этой семейке срочно нужен групповой сеанс у психиатра.

— Если бы они хотели, они бы убили тебя в тот же день, когда ты проявил неуважение к своему дяде Кроносу и поджёг его гроб, — продолжает он. — И я был бы рад им помочь. Но потом они пришли к выводу, что пытать тебя психологически будет куда веселее. Заставить тебя играть и изматывать тебя — для них это большее развлечение. Понимаешь, о чём я?

Разумеется. Игры так или иначе должны присутствовать. Я начинаю нервничать. Как у любого Лайвли, у меня есть своя личная игра, по традиции. Я люблю игры; люблю играть, когда я диктую правила и трахаю мозг другим. А не наоборот.

— У Геракла было двенадцать подвигов, согласно мифологии. — Танатос подходит ко мне. Он чуть выше меня ростом. — Но у тебя их будет только семь. Семь игр, Арес, и я буду твоим судьёй. Проиграешь — умрёшь. Откажешься играть — умрёшь на месте.

Молниеносным движением он выхватывает пистолет из заднего кармана джинсов и наставляет его мне прямо в лоб. Кто-то за моей спиной ругается. Лиам вскрикивает, но тут же замолкает.

— Если сбежишь, чтобы избежать игр, и начнёшь прятаться… — он ищет кого-то взглядом за моей спиной, — …как уже сделал один из твоих братьев, этот воришка-пьяница, то все, кто находится в этой библиотеке, умрут. Я найду их, одного за другим, и убью с улыбкой на лице. Ясно?

Возможно, Танатос ещё более отбитый, чем я. И, честно говоря, мне это не нравится. Я немного ревную. Титул главного психа в семье принадлежит мне, и я хочу, чтобы так и оставалось.

— Семь игр. Семь подвигов. Ты до последнего момента не узнаешь, где будет игровое поле, но могу заранее сказать, что для некоторых мы вернёмся на Олимп, — объясняет Танатос. — Каждую игру курирует отдельная мифологическая фигура, которая объяснит правила и немного попортит тебе кровь. Когда настанет день и час игры, ты узнаешь. Они сами тебя найдут.

Я киваю. — Отлично. У меня только один вопрос: после того как я выиграю все, могу я получить в качестве приза возможность надрать тебе задницу?

Он закатывает глаза. — Эти семь подвигов будут лучше, чем просто убить тебя, потому что это будут особые игры: если ты выиграешь, значит, ты причинишь боль кому-то, кого любишь. Если проиграешь — тот, кого ты любишь, спасётся, но умрёшь ты. — Он разражается хохотом. — О боже, я обожаю Урана.

Танатос убирает пистолет от моего лица и делает шаг назад. Улыбается моим кузенам и братьям, а затем изображает притворное удивление.

— Ах да, забыл. Так же, как у вас есть вечер открытия игр, у этих он тоже есть. Назовём это «разминкой».

Каждая мышца в моём теле каменеет. Я с трудом сглатываю и ищу взгляд Коэн, которая, в отличие от меня, не пытается скрыть тревогу. Она первая отводит глаза и снова фокусируется на Танатосе.

Пока я её разглядываю, что-то касается моей руки. Её пальцы переплетаются с моими в крепком хвате, пытаясь передать мне немного уверенности. Будто она говорит: «Я здесь, я помогу». Слава богу, не знаю, вывез бы я это в одиночку.

Танатос тем временем возится с телефоном. Тихонько хихикает и, прежде чем я успеваю наброситься на него с вопросом, какого хрена ему так весело, показывает мне экран.

Там воспроизводится видео.

Первое, что я узнаю, — футбольное поле Йеля. Второе — Хелл. Хейзел Фокс. Моя соседка по комнате в общежитии. Она стоит, неподвижная, в центре поля.

На ней жилет, начинённый взрывчаткой.

Посередине, на уровне сердца, прикреплён электронный экран с клавиатурой.

Жестокая волна паники перехватывает дыхание.

— Что ты сделал? — шиплю я, не веря своим глазам. — Зачем ты впутал человека, который тут вообще ни при чём?

Танатос наклоняет голову влево, в сторону окна. — Я встретил её в бассейне сегодня вечером. Когда я спросил, знает ли она тебя и где тебя найти, потому что я хотел тебя убить, она не захотела мне ничего говорить. Она врала, Арес. Упорно стояла на своей лжи, хотя было ясно, что она говорит неправду. Я разозлился, потому что я лжец, который ненавидит лжецов, так что она стала моей игрой открытия.

Он ещё не закончил свой монолог, но мой мозг уже отключился. Я выпускаю руку Коэн и срываюсь к двери, готовый бежать к Хелл.

Мне плевать на всех, кроме себя самого, но я не настолько псих, чтобы взрывать случайную студентку Йеля. Студентов этого места я предпочитаю унижать. Я не убийца. По крайней мере, пока.

— Эй, притормози, Арес, спокойно! — смеётся надо мной Танатос. — Ты не хочешь узнать правила?

Я замираю. Стою к нему спиной, избегая любого зрительного контакта.

— У бомбы есть таймер обратного отсчёта, установленный на семь минут. Я запущу его, когда ты окажешься перед мисс Фокс. Устройство деактивируется автоматически, если ты введёшь правильный код на клавиатуре у неё на груди. Чтобы его узнать, тебе придётся разгадать загадку, которую я ей загадал.

Зевс и Аполлон мгновенно оказываются рядом со мной, следом подтягиваются Коэн и Хайдес. У всех четверых это дурацкое решительное выражение лица, когда они хотят поиграть в героев и спасти ситуацию.

— Тебе нужна помощь, — шепчет Хейвен, стараясь, чтобы Танатос её не услышал. — Он нигде не сказал, что вмешательство других запрещено. Так что мы воспользуемся этой лазейкой.

Когда она делает шаг вперёд, я поднимаю руку и упираюсь указательным пальцем ей в лоб, толкая назад, пока она не падает в объятия Хайдеса.

— Нет, Коэн. Потому что, если мы ошибёмся, взрыв может задеть и вас.

— Мы не оставим тебя там умирать, — цедит Зевс сквозь стиснутые зубы. Лицо у него багровое.

Я улыбаюсь ему. — О, спасибо, вижу, у вас много веры в мои способности.

Коэн, Хайдес и Зевс начинают перешёптываться и спорить. Танатос, чуть позади, выжимает одежду прямо на пол библиотеки. Лиам наблюдает за ним бесцеремонно, словно он им очарован.

Аполлон прерывает дебаты. — Арес прав. Он должен идти один. Нет смысла рисковать таким образом. Если ему понадобится помощь, он нас позовёт.

Я не жду, пока кто-то возразит.

Вылетаю из библиотеки, и дверь с грохотом захлопывается за моей спиной. Следую указателям, чтобы найти ближайший выход, проносясь по пустым коридорам Йеля. Сердце колотится как бешеное, и есть неприятное чувство, что мне придётся многое объяснить Хелл, если мы выберемся живыми.

Пожалуйста, мозг, не подведи меня.

Разгадай загадку, какой бы она ни была. Не дай нам взлететь на воздух, как новогодним фейерверкам.

Пожалуйста, докажи, что ты умеешь думать о чём-то кроме сисек, задниц и злобных шуток (но, честно говоря, очень смешных).

Пока я бегу сквозь ночную тьму, холодный воздух режет меня, как острый нож.

Когда я добираюсь до поля, я задыхаюсь, будто пробежал марафон, но мои глаза тут же выхватывают фигуру Хелл. Она стоит в центре, и по мере того, как я приближаюсь, меня всё больше сбивает с толку её поведение. Глаза закрыты, губы двигаются невероятно быстро, словно она что-то шепчет сама себе.

— Хелл!

Её веки резко распахиваются. Она едва заметно дрожит.

— Арес… Боже, можно узнать, что, чёрт возьми, происходит?

Я выставляю ладони вперёд и сокращаю расстояние, между нами. — Всё будет хорошо. Мы обезвредим бомбу. Успокойся.

Кажется, она не обращает на меня особого внимания.

— Хелл?

Она едва вздрагивает, и я сам чуть не кричу. — Да.

— Всё будет хорошо. Успокойся, — повторяю я ей.

Она щурит глаза. — Легко говорить, когда это не на тебе висит эта хрень.

— Знаю, я лицемер. Теперь пере…

— Можно узнать, кто этот тип, который обвешал меня динамитом? И почему он точит на тебя зуб? И что это вообще за грёбаная игра?

Так. Она впадает в панику. А этого я ей сейчас позволить никак не могу.

— Хелл, у нас всего семь минут. Ты должна сказать мне загадку.

Она словно просыпается. Но прежде, чем она успевает открыть рот, из одного из динамиков на поле раздаётся другой голос. — Обратный отсчёт начинается сейчас. Семь минут. Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так… — объявляет Танатос.

— Чёрт, загадка, точно, — бормочет Хелл. — Точно. Да. Я помню. Я повторяла её про себя, чтобы не забыть. Вот, вспомнила. Атос сказал, что тебе не составит труда угадать числовой код. Потому что он — часть самой известной математической последовательности в мире. Он не сказал какой, а я, честно говоря, в этом полный отстой, так что…

— Числа Фибоначчи. — Ответ вылетает у меня изо рта раньше, чем я успеваю подумать. Речь может идти только о ней.

В математике она самая знаменитая. Каждое число последовательности — это сумма двух предыдущих. Один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один…

— Тик-так, тик-так, тик-так… Вам нравятся мои звукоподражания? Достаточно реалистично? — снова вещает динамик.

— Эта серия может продолжаться до бесконечности, Хелл, — объясняю я ей. — Он должен был сказать что-то ещё. Я не могу складывать каждое число и пробовать их все на этой клавиатуре!

Она смотрит на меня так, будто вообще не врубается, о чём я её спрашиваю. Я громко ругаюсь и решаю забить.

Танатос помешан на числе семь, самый логичный первый выбор — седьмое число последовательности. Тринадцать.

Неверно.

Тогда, может, семьдесят седьмое. Такое я в уме никогда не посчитаю, особенно в состоянии такого дикого стресса. Начинаю думать, что это пустая трата времени и семёрка слишком очевидна.

— Осталось шесть минут, — визжит Танатос тоненьким голоском. — Тик-так-так, так-так-тик, тик-так, так-тик-так, тик-тик-тик, так-так-так…

— Ты что, кокаина нюхнул, пока я сюда бежал? — ору я в ярости. — Заткни свой грёбаный рот, ты меня отвлекаешь!

Хелл кусает губу так сильно, что я боюсь, сейчас пойдёт кровь.

Я не силён в утешении людей, но попробовать-то ничего не стоит. Поэтому я беру её ладони в свои и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Хелл, — шепчу я. — Всё будет хорошо. А если мы её не обезвредим, думаю, это будет довольно быстрая и безболезненная смерть.

По крайней мере, надеюсь. Не так уж это выглядит безболезненно, если представить тело, разлетающееся на тысячу кусков.

Хелл сдувает прядь волос с лица и вздыхает. — Арес, я не хочу умирать, я…

— Да, я тоже не хочу умирать, как и любой человек в мире, вот это новость ты мне сообщила, Хелл! — рявкаю я. — Может, ты мне поможешь, вместо того чтобы сваливать всё на меня?

Хреновый выбор слов. Я мудак. Конечно, это моя задача. Это я поджёг гроб Тутанхамона. Это на меня охотятся Уран и Гея. Семь подвигов — мои.

Она влипла только потому, что попыталась прикрыть мне задницу. Боже, как я себя ненавижу. Вечно я ляпаю не то.

Но Хелл не обижается. Быстро кивает и делает глубокие вдохи. Её тело трясёт сильнее, чем раньше. Танатос объявляет, что осталось пять минут.

— Он сказал, что только ты сможешь это решить, — повторяет она. — Потому что это ты учишься на математике, и ты в ней хорош, так? Я-то учусь, но с цифрами у меня беда. Так что…

Я останавливаю её, пока она не начала нести чушь. — Повтори, что он сказал.

Она хватает ртом воздух. — Только ты можешь это решить. Ты учишься на математике и…

Это ты учишься на математике, и ты в ней хорош. Я-то учусь, но с цифрами у меня беда.

Что-то не сходится.

— Хелл… Хелл! — зову я её. — Это он сказал, или ты сама сделала такой вывод? Если только он не шпионил тут за нами целую вечность, что вряд ли, раз он тебя не знает, — он не может знать, что ты учишься на математике, но в цифрах полный ноль.

Она замирает. Рот округляется в маленькую букву «О». Очень мило.

Не время, прекрати.

— Нет, он этого не говорил. Это я так решила.

Окей, официально: что-то не так.

И что ещё хуже — я что-то упускаю. Но, блядь, не понимаю что. Мой мозг не догоняет. Или, точнее, перспектива сдохнуть вместе с Хелл, пока какой-то мокрый тип имитирует стрелки часов, не особо помогает мне строить логические цепочки.

— Арес? Арес! — кричит Хелл. — У тебя есть решение или нет? Попробуй случайные числа, тупые банальные комбинации, я не знаю. Сделай что-нибудь!

Я начинаю психовать.

— Думаешь, это просто? Чего ж ты сама не попробуешь, гений? — Я изображаю притворное удивление. — Ой, ты же не можешь. Потому что ты дно в математике, Хелл!

У неё глаза чуть из орбит не вылезают. — Ну, ты-то настоящий гений, но, судя по всему, я всё равно сейчас взлечу на воздух, козёл!

— Знаешь, что мне стоит сделать? — ору я ей. Тычу пальцем в сторону выхода за спиной. — Мне стоит свалить. Я мог бы рвануть отсюда, очень быстро, и убраться из радиуса поражения бомбы. Вот что мне надо сделать.

Хелл вскидывает голову, встречаясь со мной взглядом. — Попробуй только. Клянусь, я побегу за тобой и взорву тебя вместе с собой.

Я с трудом сглатываю. Боже, если честно, вот это последнее меня немного возбудило.

— Странный способ сказать мне, что ты хочешь со мной трахнуться.

Она фыркает. — Это был не способ…

— А вот и да.

— Прошу прощения, — врывается голос Танатоса из динамика. — Если вы вдруг забыли, на ней привязана динамитная шашка, которая вот-вот рванёт. Ваше сексуальное напряжение лучше отложить на потом.

Хелл опускает голову, словно смутившись, и я улыбаюсь её внезапной робости. Не укладывается в голове, как она может быть одновременно такой дерзкой и интровертной.

— Реши загадку, Арес.

Я бы хотел, но не знаю как.

Поэтому начинаю вбивать случайные цифры на клавиатуре. Пробую любую комбинацию, что приходит в голову, без всякой логики, и все они оказываются неверными.

Я не сдаюсь.

Пальцы дрожат, иногда я нажимаю кнопки, которые не хотел. Грудь Хелл вздымается в неровном ритме, и это не облегчает задачу.

Меня прошибает холодный пот. Эти «тик-так» Танатоса сводят меня с ума.

— Арес!

В её голосе нет злости, нет раздражения, нет даже намерения обвинить меня. Только отчаяние. Простое человеческое желание жить.

— Хелл, я не знаю, что делать, я правда не знаю… — бормочу я, запуская руки в волосы и дергая их так сильно, что вырываю несколько прядей.

Продолжаю изучать экран с клавиатурой.

Осталось две минуты.

Кнопки. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, ноль, Стереть, Ввод, Конец.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, ноль, Стереть, Ввод, Конец.

Стереть. Ввод. Конец.

Конец.

Я всегда нажимал «Ввод» после каждой рандомной комбинации. Но кнопку «Конец» я никогда не трогал.

Не может быть. Не может быть всё так просто.

И всё же, чем больше я думаю, тем больше в этом смысла. Очевидно, что какая-то комбинация из последовательности Фибоначчи могла бы деактивировать бомбу. Так же, как очевидно, что найти её за семь минут почти нереально.

Причина, по которой только я могу обезвредить устройство, в том, что только я вижу клавиатуру. Не Хелл.

Дело не в математике. Дело в том, что там есть кнопка «Конец». И Хелл об этом не знает, потому что экран расположен так, что ей его не видно целиком.

— Пятьдесят секунд, — объявляет Танатос.

— Арес?

— Тик-так.

— Арес, ты в порядке? — продолжает Хелл.

— Тик-так, сегодня устраиваем новогодний фейерверк?

Слова Хелл смешиваются со звуками Танатоса. Мне нужно от этого избавиться.

Я ору грязное ругательство и жму кнопку «Конец».

И Хелл, и Танатос замолкают.

Экран загорается. Мигает.

Появляется надпись. КОНЕЦ

И гаснет.

Моё сердце колотится так быстро, что я боюсь, что всё равно сейчас сдохну, но уже от инфаркта.

— О, — нарушает тишину Танатос. — Ты нашёл лазейку. Жаль. Что ж, поздравляю, наверное.

Я не знаю, в какой части поля он находится, и, возможно, это к лучшему, потому что, если найду, я буду бить его, пока не переломаю каждую кость в его теле. Начинаю озираться с раскинутыми руками, уверенный, что уж он-то меня видит.

— Что это была за грёбаная игра? Нельзя впутывать незнакомцев и взрывать бомбу в Йеле!

Ответ приходит не сразу. Тем временем Хелл снимает жилет, начинённый динамитом, и бросает его на землю, испуганная, словно он всё равно может рвануть в любую секунду.

— Как оказалось, не такая уж и незнакомка. И это только начало. Увидимся на твоём первом подвиге, Арес Лайвли. Не терпится увидеть, как ты сдохнешь.

Каким-то образом я понимаю, что связь прервалась и Танатос ушёл, оставив меня наедине с Хелл, у которой на лице написана тысяча вопросов.

Я готов их выслушать и ответить. Я должен ей это, как минимум, после того как втянул её в такое дерьмо. Но она делает шаг назад, потом ещё один, и обходит меня по дуге.

— Я не хочу ничего об этом знать. Не хочу знать, почему я оказалась на футбольном поле с бомбой на груди, и тем более — почему какой-то странный тип хочет тебя убить. Я никогда не хотела ничего знать об играх Лайвли в этой школе, всегда держалась на безопасном расстоянии. Я не люблю играть. Не люблю опасность. Не люблю риск. Не люблю вашу семью. Студенты здесь находят вас очаровательными. Я же считаю, что вы просто кучка поехавших эгоцентричных фанатиков. И это — очередное тому доказательство.

— Хелл… — пытаюсь я.

Не знаю почему, но её слова меня немного задевают. Я не привык, чтобы девушки так со мной обращались. Она отшатывается, прежде чем я успеваю к ней подойти.

— Оставь меня вне всего этого, Арес, пожалуйста. Я не хочу в этом участвовать и не хочу… — Её голос слабеет. Глаза закатываются, и ноги подкашиваются, сгибаясь как травинки.

Ее тело начинает падать на землю, я бросаюсь вперёд, чтобы подхватить её. Не успеваю. От звука удара о землю кровь стынет в жилах. Я зову её по имени, хоть и понимаю, что она меня не слышит.

— Так что, да, — заканчиваю я. — Скажем так, это был взрывной вечерок.

Закончив краткий пересказ игры открытия, я вижу, что Хайдес, Аполлон и Зевс смотрят на меня с тем же выражением безнадёжной усталости.

— Слишком рано для шуток? — добавляю я.

Аполлон поправляет пробор на волосах. — Определённо. Ты не смешной. Даже из жалости не тянет улыбнуться. Ты идиот.

— Согласен, — поддакивает Хайдес.

Смотрю на брата. — А ты меня не защитишь, Зевс?

— Нет. Ты это заслужил.

Я откидываю голову на спинку дивана, на который мы уложили бесчувственное тело Хелл. Я тащил её на плече до самого общежития. Ну, или, по крайней мере, до входа. Аполлон, с его куда более развитой мускулатурой, перехватил её на руки и пронёс последние метры. Не знаю, почему она так внезапно вырубилась. Должно быть, от испуга или сильного стресса. Или, может, сахар упал. Без понятия.

Я никогда в жизни не падал в обморок. Моё тело слишком великолепно, чтобы чувствовать себя плохо.

— В любом случае, поговорим об этом завтра, — говорит Хайдес, уже направляясь к двери. — Пойду сообщу остальной семье, что, к сожалению, ты всё ещё жив и готов ебать всем мозги. Увидимся.

Аполлон следует за ним, даже не удостоив меня кивком на прощание. Зевс задерживается на пару секунд, сверля меня взглядом. Его молчание стоит тысячи упрёков. И впервые с тех пор, как я поджёг тот гроб, я чувствую, что должен произнести пару слов сам.

— Мне жаль, — шепчу я. Поскольку ответа нет, стараюсь говорить чётче. — Мне жаль, что я вечно создаю проблемы. Я не специально.

Зевс издаёт презрительный смешок. — Да неужели? Попробуй ещё раз, Арес.

— Что сделать?

Он уже в дверях, рука на ручке, взгляд устремлён в коридор. — Придумать извинения поубедительнее. Мы прекрасно знаем, что создавать проблемы — это и есть твоя цель, всегда и везде. А мы, всегда и везде, здесь, чтобы тебе помогать.

Я хмурюсь. Хелл рядом со мной с шумом выдыхает через нос.

— На этот раз нет, я справлюсь сам. Подвиги мои, вы вмешиваться не будете. Я вас об этом не прошу.

— В этом-то ты и не врубаешься! — орёт он внезапно, заставляя меня вздрогнуть так сильно, что я вжимаюсь спиной в диван.

— Мы помогаем тебе, потому что любим тебя, и рискнули бы жизнью ради тебя тысячу раз. Ты же, наоборот, ни хрена не думаешь, прежде чем творить дичь! Ты не думаешь, что можешь подвергнуть опасности нас. Ты ломаешь вещи, а мы должны их чинить. Ты нас любишь хоть немного, Арес?

Я сглатываю ком в горле. Сердце грохочет в ушах, я чувствую себя униженным. Открываю рот, но звука нет. Зевс кивает, словно говоря: «Как я и думал», и уходит, буркнув неискреннее «спокойной ночи». Звучало так, будто он скорее пожелал мне приступа диареи на всю ночь.

Он не совсем неправ, вообще-то. Я не думаю о своих действиях. И о том, что говорю, тоже.

Когда я поливал гроб Кроноса бензином и чиркал спичкой, я думал только об одном: отомстить за всё зло, что он причинил семье. Коэн, моим кузенам, даже Рее отчасти. Я хотел, чтобы они рукоплескали моему поступку. Чтобы они почти растрогались. Я делал это для них. Чтобы послать сообщение: он был с вами мудаком — так давайте его сожжём. Ну да, и для себя тоже. Не мог устоять перед идеей изуродовать труп этого ублюдка.

Судя по всему, мне придётся найти способ получше, чтобы доказать свои благие намерения.

Я вздыхаю и провожу ладонью по лицу. Глубокая ночь, и я устал. Гермес и Лиам в спальне, наверное, уже видят десятый сон. А я сижу здесь и жду, когда очнётся Хелл, чтобы проводить её в комнату и убедиться, что она в порядке.

Проходят бесконечные секунды тишины. Пока до меня не доносится урчание её живота. Я очень медленно поворачиваюсь к телу Хелл. Теперь я уже не уверен, что она без сознания. Возможно, она просто спит.

— Блядь, — бормочу я, поднимаясь на ноги и направляясь к мини-кухне. Начинаю открывать ящики и рыться повсюду в поисках хоть какой-нибудь еды. Нахожу только протеиновый батончик с тёмным шоколадом и пакет грушевого сока.

Теперь меня больше не волнует, как быть вежливым и понимающим. Я хватаю Хелл за плечи и трясу её. — Эй. Просыпайся. Хелл? Подъём, давай.

Должно быть, сон у неё крепкий, потому что веки остаются опущенными. Трясу её сильнее.

— Хелл! — ору ей прямо в ухо.

Она вздрагивает и отталкивает меня, залепив кулаком прямо в лицо. Я отшатываюсь назад и чуть не приземляюсь задницей на пол.

— Чёрт, ты совсем чокнутая?

Я растираю ноющую щеку. Для такой мелкой и щуплой девчонки хук у неё что надо. Хелл фокусирует на мне взгляд, всё ещё сжимая руку в кулак, и от меня не ускользает полуулыбка, которая трогает её губы, когда до неё доходит, что она только что сделала.

— Так людей не будят, — отчитывает она меня.

— Тебя бы и бомба не разбудила! — жалуюсь я. И только через пару секунд до меня доходит, что выбор слов был реально паршивым. Хелл кусает губу — не знаю, то ли чтобы сдержать смех, то ли поток оскорблений.

— Почему я здесь? Что случилось? — спрашивает она. Оглядывается, резко поворачивая голову из стороны в сторону. Потом пытается встать, но головокружение застаёт её врасплох, и она снова падает на диван.

— Ты упала в обморок на футбольном поле, — напоминаю я, — как раз когда говорила мне, что я самый красивый парень в Йеле и что ты хочешь заняться со мной диким сексом.

Она закатывает глаза.

— Ты в порядке? — всё-таки рискую спросить.

Если вспомнить, в какой жопе мы оказались, её реакция кажется мне слишком уж спокойной. Может, психологические последствия накрывают её сейчас. Потому что она терзает губу, пытаясь подобрать ответ.

Я пользуюсь её заминкой и швыряю в неё протеиновый батончик. Он прилетает прямо ей в грудь.

— Эй! — вскрикивает она от неожиданности.

Я не даю ей передышки. Кидаю следом пакет сока, но мажу, и он попадает ей в голову.

Хелл смотрит на меня налитыми кровью глазами. — Ты угомонишься? — Она подбирает оба предмета и добавляет: — Что это за хрень? Я это не хочу.

Я указываю на еду. — Ты голодна. Ешь.

— Я не голодна.

— У тебя живот урчал. Я уверен, что ты отрубилась от голода.

У Хелл отвисает челюсть. — Нет! Я упала в обморок, потому что пережила травматический опыт: какой-то незнакомец обвешал меня динамитом, и я чуть не взлетела на воздух из-за того, что ты не мог подобрать правильную комбинацию!

Я фыркаю. — Ах да, конечно, я и забыл, что ты у нас гений и спасла бы ситуацию намного раньше меня. Давай ешь. Он с тёмным шоколадом, вкусный.

По крайней мере, я так думаю. Судя по тому, что я узнал за эти часы совместной жизни, за продуктами у нас следит Гермес.

— Я ужинала несколько часов назад. Я не хочу есть.

— Мне что, силой тебе в рот затолкать, Гений?

— Прекрати меня так называть, — шипит она. Кидает батончик обратно и попадает мне в лоб.

— А как ты предпочитаешь, чтобы тебя называли? «Тупая упрямая стерва»?

Я поднимаю батончик с пола и снова кидаю в неё, но промахиваюсь. Она пользуется моментом, чтобы зашвырнуть его обратно, на этот раз вместе с соком.

— И это забери. Ненавижу грушу! Пей сам.

Я возвращаю ей «подачу», и на этот раз мне удаётся попасть ей прямо на колени. — Я тоже ненавижу груши. Не буду я это пить.

— Боже, ты невыносим.

— Сама такая. — Я показываю ей язык, как ребенок.

Она хватает подушку, полагаю, чтобы запустить в меня.

Кашель прерывает нас. Гермес стоит, прислонившись к стене, в распахнутом атласном халате на голое тело. Светлые кудри растрёпаны, и, хотя видно, что он хочет спать, веселье, которое он испытывает, перевешивает всё остальное.

— Знаете, как вы могли бы решить свои проблемы?

— Избить его? — предлагает Хелл. Заметив, что под халатом у Гермеса ничего нет, она тут же опускает взгляд.

— Трахнуться? — пробую я.

Гермес вздыхает. — Нет. Выйти в коридор и продолжить сраться подальше от двух людей, которые пытаются спать! — Его тон становится резче.

Потом он показывает на своё лицо. — Вы замечали, какой я красивый? Так вот, это заслуга не только правильной комбинации генов. Мне нужен отдых. Минимум восемь часов сна каждую ночь. Поэтому, будьте любезны, или заткнитесь, или идите ругаться в другое место, как два малолетки.

— Да, вы и мне мешаете! — кричит издалека Лиам.

Чёрт. Получить нагоняй от двух клинических случаев вроде Гермеса и Лиама — это уже серьёзно.

Хелл выглядит пристыженной. Герм замечает это и спешит исправить ситуацию, ласково потрепав её по коротким спутанным волосам.

— Ты всегда желанный гость, если хочешь пооскорблять Ареса и подоставать его, Хез, — говорит он ей. — Но не во время моего сна красоты. Договорились? — Он протягивает ей кулак.

Хелл улыбается и ударяет своим кулачком о его.

Гермес бросает на меня предупреждающий взгляд, затем поворачивается спиной и уходит.

Возвращается через несколько секунд. Осматривает комнату, ничего не говоря, и лицо его светлеет, когда он находит то, что, очевидно, искал. Он подбирает пакет грушевого сока и подкидывает его в воздух.

— Лиам хочет. Спокойной ночи, детишки.

Глава 6

ТОЧКИ И ЗАПЯТЫЕ

Посейдон, сын Кроноса и Реи, — бог моря, младший брат Зевса. Гордый и властный, в греческой мифологии он часто ассоциируется с жестокими и импульсивными поступками. Изображается с тёмными волосами и глазами цвета морской волны, живёт в роскошном подводном дворце, откуда выезжает на колеснице, запряжённой конями, которые символизируют морские волны.

Хелл

Дверь кафетерия сразу справа, я толкаю её, выдыхая. Как и ожидалось, внутри почти пусто. В два часа дня здесь бродят только опоздавшие и… я.

Среди опоздавших — Харрикейн и её компания друзей. Не знаю, как эта девушка всё успевает. Харрикейн — самый общительный и экстравертный человек, которого я когда-либо встречала, и я ей за это благодарна, потому что иначе у меня не получилось бы наладить нормальные отношения даже с ней, моей соседкой по комнате.

Несмотря на это, я быстро проскальзываю к прилавку, стараясь не попасться им на глаза. Харрикейн много раз пыталась включить меня в свою группу: обеды или ужины в кафетерии, учебные вечера в библиотеке, небольшие вылазки в город по выходным… Ничего не вышло. Мы разные люди. Когда я что-то говорила, мой голос был слишком тихим, и кто-то из них обязательно перекрывал мои слова. А когда я сдавалась и замолкала, кто-то обязательно выдавал дежурную шутку: «Она что, немая?»

Я ценю, что Харрикейн пыталась познакомить меня с новыми людьми, и её друзья вовсе не злые или неприятные, просто с ними я чувствую себя ужасно неловко.

Я предпочитаю быть одна. В конце концов, это всего лишь обед.

Как я и надеялась, все десерты уже закончились. Редко, когда остаётся пара кусочков торта; иногда устоять бывает сложнее, но почти никогда не случается так, чтобы я сдалась и купила. Поэтому я улыбаюсь девушке на кассе и прошу салат «Цезарь» с цельнозерновой булочкой и бутылку воды без газа.

Я занимаюсь плаванием с детства. Моему тренеру хватило нескольких занятий, чтобы понять: я рождена для воды. То, что должно было быть просто спортом для времяпрепровождения и поддержания формы, стало чем-то большим.

Проблема в том, что, когда плаваешь на профессиональном уровне, ты не можешь позволить себе есть что вздумается. Мне всегда приходилось соблюдать строгий режим питания.

Я ем правильно. Получаю нужное количество белков, углеводов, жиров, порции фруктов и овощей.

Но… сладости — моя самая большая слабость. Я с ума по ним схожу. И мне крайне редко разрешают съесть кусок торта. Моя мать всегда следила за тем, чтобы полностью контролировать, что я ем. У меня не было шансов увильнуть.

В то же время я слишком дорожу плаванием, чтобы не слушаться. Хотя иногда мне просто хочется больше свободы. Иногда я спрашиваю себя, действительно ли один кусок торта может сыграть такую роковую роль, как утверждает мама в своих бесконечных монологах.