Господин следователь. Книга 12

Глава 7 Товарищ председателя

Почти привык к должности «товарищ…», но все равно, господин товарищ звучит странно.

Надворный советник Остолопов кивнул, поручкался со мной, потом повернул стул для посетителей задом наперед — есть у него привычка садиться, словно в ковбоев в детстве не наигрался. Впрочем, не слишком-то уверен, что в этом столетии русские мальчишки играют в ковбоев. Разве что, в генерала Скобелева, покоряющего Хивинское ханство. Но Остолопову в это время было уже лет двадцать, так что, в своем детстве он играл в кого-то другого. Спросить бы — да неудобно. Еще знаю, что он так усаживается лишь в моем кабинете, а в прочих сидит, как положено. Я, поначалу, полагал, что товарищ председателя таким образом выражает неуважение ко мне, чуть позже понял, что напротив — доверие. Знает, что смеяться не стану, и обсуждать с кем-то его необычную манеру тоже не буду. Усевшись, товарищ председателя немедленно закурил. Курят у нас в 19 веке, словно в сериале про актеров времен хрущевской «оттепели». Сериал неплохой, только название забыл.

Я торопливо придвинул Николаю Федоровичу пепельницу. Сам не курю, но пепельницу пришлось завести, иначе коллеги завалят окурками весь кабинет. Поставить бы на стол табличку «НЕ КУРИТЬ!», так не поймут. Не скоро еще табачный дым в учреждениях объявят нон грата. Даже в кабинете Лентовского курят без разрешения начальника, приходится и мне терпеть. По примеру будущего тестя приобрел карманную пепельницу — закрывается, и «квашеными» бычками не воняет, если ее вовремя очищать.

Товарищ председателя суда, вместо того, чтобы «вербовать» или привлекать меня в свою команду, начал разговор издалека.

— Иван Александрович, вы в новой аптеке были?

— У нас новая аптека появилась? — удивился я.

Еще удивился самой теме разговора. Или Остолопов подход ко мне ищет? Странный подход. Я и про старые-то аптеки не знаю, а он про новую.

— Появилась, — кивнул Николай Федорович. — На углу Александровского проспекта и Казначейской. От вашего дома в пяти шагах. Афиша внутри очень интересная, внимание привлекает.

Допустим, не в пяти, там добрых сто шагов наберется.

— Надо будет зайти, — кивнул я, хотя и не знаю, что стану покупать в аптеке? Из нынешних препаратов только карболка чего-то стоит, да горчичный пластырь. Даже зеленку еще не изобрели, не говоря уж об аспирине.

Надворный советник продолжал рассказ.

— В новой аптеке — у господина Малкова, пилюли универсальные продаются.

— Универсальные — это как?

— Универсальные, значит, от всех болезней, — снисходительно пояснил товарищ председателя. — Вам-то еще рано по вашему возрасту, а вот мне как раз. Представьте — у меня люмбаго, а как выпил с десяток пилюль — как рукой сняло!

Люмбаго? Слышал, что есть такая болезнь, но что она из себя представляет, понятия не имею. А универсальные пилюли… Здесь, как говорится, нет слов, одни междометия.

— Пилюли, наверное, дорогие? — на всякий случай поинтересовался я, чтобы поддержать тему и не начать рассказывать анекдот про Петьку с Чапаевым. Тот, что про таблетку номер 6.

Нет, не стоит. Я здесь считаюсь человеком приличным, даже воспитанным. К тому же, если Остолопов верит, что волшебная пилюля помогла ему вылечить заболевание, так и пусть себе верит. Главное, чтобы аптекарь Малков кого-нибудь не отравил. Отравит не насмерть — этим господин Щука пусть занимается, а если с тяжкими последствиями — тогда придется дело открывать. Доказывать замучаюсь!

— Да, довольно-таки дорогие пилюли, — подтвердил Остолопов. — Коробка — аж десять рублей, а в коробке четыре дюжины. Не каждому по карману.

Десять рублей? Солидная сумма по нынешним временам.

— А разве обязательно коробку брать? Почему не десяток? Вы сказали, что вам десяти хватило?

— Аптекарь их десятками не продает, только коробками, — пояснил Николай Федорович. — Говорит — фабричная упаковка, иноземная, поступают к нему из Санкт-Петербурга, а в Петербург из Англии. Очень редкое и дорогое лекарство, не во всяком губернском городе, не говоря уже об уездных, продается. Он сам через знакомых берет. Англичане пилюли из индийских трав изготавливают, а еще мумий туда добавляют.

— Мумий? — вскинулся я. Недоверчиво переспросил: — Мумии фараонов добавляют?

— Нет, не египетские мумии, а мумиё, — уточнил Остолопов. — Его в горах Индии добывают, большая редкость.

А, мумиё. Слышал, про такое, но точно не помню, из чего состоит. Не то из какашек летучих мышей, не то из древних растений, переживших потоп. Или не переживших, если окаменели?

Мумие, еще ладно, его и у нас продают, в моей реальности, как лекарство от всех болезней. Пусть. От какашек еще никто не травился. А я-то испугался, решив, что в пилюли добавляют порошок из древнеегипетских мумий. Читал, что некогда фармацевты его считали чудодейственным. Это же, почти каннибализм. Да и мумии уничтожают, а это плохо.

Пожалуй, зайду в аптеку, посмотрю — что за пилюли. Любопытно же. Еще вывеску глянуть. У нас пока главное искусство — уличное. В смысле — вывески всякие.

А господин Остолопов что-то еще желает сказать. Ну-с, рассказывайте.

— Иван Александрович, надеюсь, вы не забыли, что по осени должны были в Устюжну ехать? Я, как раз об этом и зашел к вам поговорить.

Вот те раз. Я-то думал, что Николай Федорович зашел поболтать, поинтриговать, а он о деле печется.

Склероза пока нет, помню, что по осени меня кооптировали в состав выездного суда, которому надлежало разрешить дело о поджоге, потом наша Судебная палата передумала. В Устюжне, в отличие от иных городов, подсудных Череповецкому Окружному суду, ничего не случалось, а то, что происходило, разрешалось либо исправником, либо мировым судьей. Стало быть, решили председатели Палаты, что оплачивать командировочные и прогонные целой толпе судейских накладно, проще вызвать злоумышленников сюда, в Череповец. Нет, там одна злоумышленница была.

И что, столичное начальство передумало? У нас все может быть. И зачем мне какая-то Устюжна? Уж лучше бы в Белозерск, там старинный мост сохранился, а еще — городской вал. На что в Устюжне смотреть?

— А что, ехать придется? — забеспокоился я.

Само дело я помню смутно, да и то, лишь со слов заведующего канцелярией. Вроде, девчонка, находящаяся в ученицах портнихи, подожгла ее дом. Или мастерскую? Но все вовремя потушили. Если потушили, чего огород городить, в суд девку тащить? Поставить малолетнюю поджигательницу на учет, вот и все.

Правда, учетов никаких у нас нет, но не суть важно. Важно, что собирать суд из-за такой ерунды — нелепо. Но коли закон этого требует, придется. И ехать придется, никуда не денусь.

Николай Федорович, деликатно пускающий дым в угол, меня успокоил:

— Ехать никуда не придется, девчонку и потерпевшую к нам доставили. Хотел отложить, потом подумал — а чего тянуть-то? Сейчас присяжных заседателей соберем, через часок и начнем. Хорошо, что вы на месте оказались — выступите как обвинитель. За присяжного поверенного Преображенский побудет.

Преображенский — бывший вологодский гимназист, кандидат на судебную должность, пока без чина, болтается то у судебных приставов, то в канцелярии, исполняя должность курьера. А на этот раз выступит в качестве адвоката. Наверняка ему уже набросали конспектик выступления, справится. Или не справится?

— Может, лучше меня защитником? — предложил я. В роли обвинителя я уже был, интересно попробовать свои силы в другой ипостаси. Тем более, что светило русской адвокатуры мне предрекал блестящую карьеру.

— Нет, вас нельзя в защитники брать, — покачал головой товарищ председателя. — Вы человек известный, как обвинитель или член суда сойдете, а в качестве присяжного поверенного уже нет. Протокол заседания будет вестись, копию в палату отправим, ваша фамилия сразу в глаза бросится. Тем более, что у нас главные прокуроры в отсутствии — Книсмиц вместе с Лентовским на заседание съезда судей уехал, а Лазаревский приболел. А вы, как-никак, исполняющий некоторые обязанности прокурора, имеете законное право.

— А прямо сейчас обвинение посмотреть нельзя? — поинтересовался я.

— Там все обвинительное заключение в две странички, прямо на месте и глянете, — отмахнулся господин Остолопов. Аккуратно затушив папироску, вздохнул: — Только, Иван Александрович, я вас сердечным образом умоляю — не проводите дополнительного расследования, не задавайте лишних вопросов. Почитаете заключение — Лазаревский его составил, кратко перескажете, вот и все.

— Как вам угодно, — слегка обиженно отозвался я.

— Иван Александрович, да не сердитесь вы так, — примирительно сказал Остолопов. — Просто, зная вас, беспокоюсь, что вы увлечетесь, решите, что девочка ни в чем не виновата, прямо в зале суда потребуете, чтобы дело вернули на доследование, сами отправитесь в Устюжну, поставите там всех с ног на голову. Или напротив — с головы на ноги.

Понятно, почему товарищ председателя не хочет дать мне обвинительное заключение заранее. В зале суда особо думать некогда. Да я бы и не стал ломать голову, выискивать что-то.

— Николай Федорович, вы обо мне слишком высокого мнения, — усмехнулся я. — Где это видано, чтобы следователь на свою голову, и прочие части тела, работу искал?

Остолопов ничего не ответил, только иронично посмотрел на меня — дескать, знаю вас, как облупленного, не сдержитесь.

— Давайте мы так решим, — предложил товарищ председателя.— Если вам что-нибудь не понравится — скажите мне, а лучше записку напишете, мы заседание перенесем. Можно на неделю отложить, а лучше сразу на месяц. В неофициальном, скажем так, порядке, отправим указание следователю, который дело открыл.

— Николай Федорович, что ж вы так беспокоитесь? — удивился я. Потом догадался: — Или вы о следователе переживаете? Ваш знакомый?

Остолопов замешкался, потом признался:

— Дело это Дмитрий Иванович Поддубельский вел, а он мой сокашник по училищу правоведения.

— Судебный следователь в Устюжне закончил училище правоведения? — удивился я.

Услышать такое, все равно, что в моем будущем узнать, что в средней школе какого-нибудь райцентра математику преподает кандидат физико-математических наук. Вероятно, подобное бывает, но крайне редко[6]. Вот и выпускников Императорского училища правоведения сразу же расхватывает либо Министерство юстиции, либо столичные суды. «Чижики-пыжики», по окончанию училища, могут претендовать, в зависимости от диплома, либо на коллежского секретаря, либо на титулярного советника, а не как мы, бедные выпускники университетов — на губернского или коллежского секретаря. Сам господин Остолопов тоже мог бы остаться в Санкт-Петербурге, но у него — это он мне сам говорил, матушка преклонного возраста, живет в собственном имении на реке Ижине, неподалеку от Устюжны, и не желает переезжать. Но Николай Федорович все-таки в хорошем чине — надворный советник, да и пост товарища председателя суда достаточно значим, а вот его однокурсник — следователь Череповецкого окружного суда по Устюжне Поддубельский, насколько я помнил «Памятную книжку Новгородской губернии», был титулярным советником. Странно.

— Не осилил Дмитрий училище, — признался Остолопов. — Учился-то он так себе, в хвосте плелся — не то предпоследний, не то третий с конца. Но дело-то не в учебе, закончил бы он училище, и не такие заканчивали. Попросту денег у него не хватило. Первые два курса отец плату за обучение исправно вносил, потом помер. А как помер, то выяснилось, что был родитель весь в долгах, как в шелках. На казенный кошт Поддубельского не взяли, а платить нечем. Пришлось ему учебу бросать, службу себе искать. Мать на руках оказалась, а еще и сестра младшая. Чиновником устроиться не сумел, трудился учителем в Устюжне. Хотел денег поднакопить, на учебу вернуться. Если не в училище, то в университет перевестись, да где там? Я, как в Окружной суд на службу пришел — он тогда еще в Белозерске был, случайно узнал, с трудом уговорил его в следователи пойти. С коллежского регистратора начинал, но жалованье не 20 рублей, как в школе, а сорок, так что, есть разница. Поддубельский — следователь дотошный, только впечатлительный очень. Опасается, что дело к вам, как к исполняющему обязанности прокурора придет, поэтому сильно переживает. А он очень хочет, чтобы коллежский асессор на петлички прыгнул. Женился в прошлом году, брак поздний, детишек хочет. А дети, как известно, это хлопоты и расходы. Но если дело на доследование вернут, то отметочку сделают, старший председатель палаты может производство в следующий чин задержать.

Нашему Остолопову — не то сорок два, не то сорок три. В этом возрасте надворный советник — это нормально, даже и хорошо, а быть титулярным — не слишком. Если использовать армейские примеры моего времени: подполковник для офицера, когда светит выход на пенсию, совсем неплохо, майор — похуже, но ничего, сойдет, а вот уйти на «дембель» капитаном — так себе.

Коллежский асессор — предел мечтаний не только для литературного Хлестакова или Романа Карандышева, которому я протекцию оказал, но и для большинства чиновников[7]. Это мне повезло «прыгнуть» в 8 класс в двадцать один год, но у меня и старт был неплох, да государь император посодействовал. Все знаю, все понимаю, зачем мне пожилому человеку (тьфу, какой же он пожилой в сорок два?) карьеру портить из-за такой ерунды? Обидно даже.

Я укоризненно покачал головой, выдохнул.

— Николай Федорович, побойтесь бога. С чего следователю из Устюжны меня бояться? Мы с ним даже не виделись ни разу.

— Так ведь земля слухом полниться, — улыбнулся Остолопов. — Вон, Зайцев, наш следователь из Кириллова, при упоминании вашей фамилии, икать начинает.

Я уже давно перестал удивляться, что в отсутствии Интернета и простой телефонной связи все и всё знают. Истинно, и про землю, и про слухи.

— Зайцев сам виноват, — хмыкнул я. — Попытался двойное убийство представить как убийство и самоубийство, да еще так топорно. Если уж фальсифицируешь дело, так хотя бы творчество прояви, фантазию. И бумаг следовало побольше в папку вложить.

— А Поддубельскому-то откуда подробности знать? — хмыкнул Остолопов. — Ему, небось, пересказали, что Чернавский решил на ровном месте свою принципиальность показать. Так что, боится он вас. Это вы у нас высоко в облаках летаете, а тут люди простые. Надлежит уголовное дело по факту умышленного поджога открыть — открывают.

— Николай Федорович, клятвенно вас заверяю — не стану я придираться, тем более, из-за такой ерунды, как неудавшийся поджог, — пообещал я. — Вот, если бы эта девчонка половину Устюжны спалила…

— Типун вам на язык, — пожелал мне надворный советник. — У меня матушка на зиму в Устюжну уезжает.

— Ага, — не стал я отказываться. Типун, так типун.

Остолопов засобирался на выход. И что, он мне так ничего и не скажет? Ни про интриги в провинциальном суде, ни про свое отношение к ним? Может, самому спросить? Нет, удержусь. Будем считать, что я выше всяких сплетен в нашей песочнице, хотя жуть, как интересно.

И я оказался прав. Устанавливая стул на место, Николай Федорович спросил:

— Иван Александрович, вы ведь тоже слышали, что коллежский советник Ягелло под меня копает?

— Подробностей не знаю, так, краем уха слышал, — пожал я плечами.

— И что скажете?

— Скажу, что каждый… — Собирался сказать, что каждый с ума по-своему сходит, но ответил словами Клетчатого из фильма про принца Флоризеля… — в общем, каждый борется со скукой по-своему.

— Золотые слова! — пришел в восхищение товарищ председателя. — Надо запомнить.

— А что вы сами скажете? — поинтересовался я с невинным видом.

— А что я скажу? Мелковат наш поляк, чтобы меня подмять. Но пусть пытается, мне не жалко. Вот, если бы вы начали под меня подкапывать, то стоило бы опасаться. Но вы ведь не станете?

— Да ну, делать мне больше нечего, — фыркнул я. — Быть начальником — собачья работа. Это и за подчиненных должна голова болеть, и присяжных нужно собрать, и заседание суда провести. Нет, не хочу. К тому же, — вспомнил вдруг я, — мне даже должность окружного прокурора не светит, стаж маленький, а в товарищи председателя — пятнадцать лет нужно.

— Десять, — поправил меня Остолопов.

— Тоже срок приличный, — хмыкнул я. — За десять лет наш генерал наверняка на повышение уйдет, а вы председателем станете[8].

— Не стану я председателем. Фамилия у меня неподходящая. Небось, слышали ерничанье — председатель суда Остолопов…

— Не слышал, — соврал я, хотя подобные «хохмы», связанные с фамилией, в своей реальности слышал, и не раз. — Вон, у батюшки в подчинении Дурново есть, и что[9]?

— Вашими бы устами, да мед пить, — вздохнул Николай Федорович. Выходя из моего кабинета, напомнил: — Жду вас в зале для заседаний.