Господин следователь. Книга 12

Глава 11 Где ты, снежный человек?

— Не возражаете? Не отвлекаю вас от дел насущных?

Вместе с вопросами в дверях кабинета появился мой непосредственный начальник, окружной прокурор Книсмиц. Он был хмур, а еще такая странность — у аккуратиста Книсмица (немец, как-никак) одна из пуговиц на мундире болтается на ниточке, вот-вот оторвется. Я бы сам себе пуговку укрепил — не развалился, а тут кто-то недоглядел. Не то жена, не то любовница. И прислугу не озадачили.

— Эмиль Эмильевич, конечно же нет, — сделал я дружелюбный взгляд.

Надеюсь, у меня получилось. А я-то хотел, пока нет никаких важных дел, заняться беллетристикой. Уже и план набросал. Собирался отправить Крепкогорского и Кузякина на поиски снежного человека. Вернее — на поиски леших, коль скоро нет у нас пока термина ни снежный человек, ни реликтовый гоминоид.

Собственно говоря, из-за их поиска весь сыр-бор и разгорелся. К Крепкогорскому приехал помещик — относительно молодой, образованный, очень прогрессивный. Небедный, надо сказать, а иначе не смог бы позволить себе услуги частного сыщика.

На чем он зарабатывает деньги? Поместье, унаследованное от родителей, погрязшее в долгах, в короткий срок стало прибыльным. И как это он умудрился? У нас половина помещиков после Реформы разорились, еще треть едва сводят концы с концами.

Так на чем он зарабатывает? А пусть на овечьей шерсти — ее в Голландию поставляют, еще на валенках, как мой знакомец из Кириллова, у которого убили жену. А этот купил тонкорунных овец, скрестил их с нашей породой. Понадобилось на все десять лет. Мог бы и раньше, но долги родительские платил. Невесту себе присмотрел, решил каменный дом ставить.

И все, вроде бы, шло хорошо, как вдруг…

Всегда и везде вдруг… На хозяйство помещика, на крестьянские усадьбы, начинаются набеги непонятных существ. Прибегают, вытаптывают огороды, картошку выкапывают, а еще воруют овец и девок. Правда, девки потом обратно возвращаются, а вот овцы нет.

Или про девок лучше не писать? Читатель какой-нибудь скрытый смысл увидит.

Не стану.

Страшно народу. Боятся не только темные мужики (что с них взять?), но даже исправник и полиция. Конечно же, власть безмолвствует и бездействует (Василий, прости, это я не про тебя!), а он (помещик) уверен, что никаких леших в природе не существует, поэтому и прибыл к сыщику, чтобы тот подтвердил — дескать, в лесу скрывается не то банда грабителей, не то дезертиры. Грабители и дезертиры — тоже явление неприятное, очень опасное, но решаемое. На них и облаву можно устроить, и пострелять. А что делать с лешими? Батюшку попросить крестный ход устроить или святой водой покропить — так храм далеко, за лесами и реками. И батюшка реалист, в нечисть не верит, считает, что лешие мерещатся после второй бутылки.

Крепкогорский с Кузякиным отправятся, обнаружат, что в лесах скрывается не банда грабителей, а потомки первобытных людей. Или лучше написать — потомки неандертальцев? Они Homo sapiens — нашим прямым предкам, приходятся двоюродными братьями. Раньше считалось, что мы их всех перебили, теперь антропологи полагают, что кое-кого ассимилировали, и в жилах современных людей течет кровь неандертальцев. Кстати, академик Анучин уже опубликовал статью, где пытался обосновать, что лешие и прочая «нечисть», с которой крестьяне сталкиваются в лесах, на болотах, на самом-то деле потомки первобытных людей, умудрившихся дожить до нашего времени[14]?

Нет, тут надо подумать. Осмелится ли издатель такое напечатать? У нас тут опять Дарвина критикуют и, почему-то уверяют, что тот доказывает происхождение человека от обезьяны. Не доказывал этого Дарвин, пусть сами почитают.

Еще нужно придумать — куда действие перенести? Собирался в Санкт-Петербургскую губернию, где Саблинские пещеры, но вспомнил, что пещер там еще нет, они позже появятся. Может, на Урал? А как туда добираться? Куда-нибудь в Архангельскую губернию? Но там сплошные леса, овец разводить негде

Ладно, пусть будет Череповецкий уезд. Ему уже терять нечего. У нас тут и звездолет на Марс стартовал, а уж первобытных людей как-нибудь переживем. А то, что на наших болотах пещер нет, так и ладно, проверять никто не пойдет.

Стало быть, пусть будут болота на границе Череповецкого и Устюжского уездов. И в середке каменные насыпи, с пещерами.

Но что потом с этими древними людьми делать? Лучший вариант — оставить их в покое, пусть живут.

Вот, я о великом, об интересном, а тут начальник. Черновик ни в коем случае в спешке прятать нельзя. Сдвинуть в сторонку, читать вверх ногами мои каракули неудобно.

Книсмиц уселся, смерил меня вопросительным взглядом. Интересно, он ко мне по делу, или опять пришел на судьбу жаловаться? Лучше бы рассказал, как съездил вместе с Председателем на Съезд судей — здешний аналог апелляционного суда. А совсем замечательно — если посидит пару минут, и уйдет.

Нет, не уходит.

— У вас такой вдохновленный вид, словно вы собираетесь составить дополнение к Уложению о наказаниях, а то и новое составить, — заметил Книсмиц.

Так себе и представил, что законы пишут с вдохновленным видом. По мне — тяжкая и очень неблагодарная работа. Поэтому я только улыбнулся.

— Хотел вас поздравить с дебютом в роли прокурора, — сообщил окружной прокурор.

— Так, вроде, не совсем дебют, — пожал я плечами. — Летом в Москве выступал в роли исполняющего обязанности. Батюшку за кражу едва в тюрьму не отправил. Ладно, что суд решил сразу к императору обратиться с ходатайством о прощении, иначе бы совесть замучила.

— Москва — это не в счет, — отмахнулся Книсмиц. — Там вас задействовали как прикомандированное лицо, а если обвиняемый получил срок — это не ваше достижение, а прокурора Геловани. У нас же вы в отчетах станете значиться как исполняющий обязанности обвинителя Череповецкого Окружного суда, соответственно, и в Судебную палату пойдет отчет, что дело вы выиграли.

— А я выиграл дело? — слегка удивился я.

— А разве нет? — хмыкнул Книсмиц. — Вы потребовали от присяжных, чтобы они вынесли обвинительный вердикт, они его вынесли. Налицо очередная победа обвинения над защитой. А то, что обвиняемая не пошла в тюрьму — тут не ваша вина. Чисто формально — процесс пойдет в ваш зачет, в зачеты Судебной палаты и министерства. Конечно, премию за такое дело не выпишут, но все равно, очень неплохо.

М-да, не знаю, что и сказать. Думаю, если бы вместо меня «девочку со спичками» обвинял кто-то другой, все было бы тоже самое. Но формализм — превыше всего. Поставят галочку — и, ладно.

— Да, я чего к вам зашел… — принялся вспоминать прокурор. Потом вспомнил: — Ах, да… Я, по приезду, в Окружную тюрьму заходил. Прошелся по коридору, в камеры заглянул, жалобы посмотрел. Синявский, который брачный мошенник, он же за вами числится?

— За мной, — насторожился я. — А что, жалобы пишет?

В тюрьме делать нечего, все что-то пишут. А кто неграмотный, надзирателю диктуют. Выяснил как-то — такое удовольствие стоит три копейки за лист. Дороговато, но какая-никакая развлекуха.

— Нет, жалобы он пока не пишет, — сказал прокурор. — Напротив, сочиняет прошение о материальной помощи.

— Неужели в наш Благотворительный комитет?

Полностью звучит как «Череповецкое тюремное отделение Новгородского комитета Общества попечительства о тюрьмах», а мы с Книсмицем являемся членами этого комитета. Эмиль Эмильевич, как прокурор, а я, как сын своего отца. Солидно же, если в комитете стоит фамилия сына вице-губернатора, а ныне товарища министра. В последнее время мы с прокурором посещение заседаний чередуем — то он идет, а то я.

— А куда же еще? — хмыкнул Книсмиц. — Я вас хотел попросить, чтобы вы, когда будет заседание, передали прошение Синявского на рассмотрение. У меня кое-какие семейные обстоятельства, в этом месяце присутствовать не смогу.

Ага, знаем, какие у вас обстоятельства. Есть жена, а теперь любовница приехала, везде успевать надо. Собрался разводиться — так разводись, кто неволит?

Но, на самом-то деле, это свинство со стороны прокурора. В прошлый раз я ходил, а нынче как раз его очередь. А заседаем мы не то завтра, не то послезавтра. Что тут поделаешь, схожу. Заодно Ивана Андреевича увижу, узнаю, не выпустил ли он акции Александровской железной дороги? Мне ведь надо Анькино поручение выполнять.

— Еще одна просьба, — нервно проговорил Книсмиц, — Не знаю, насколько это удобно…

— И что за просьба? — протянул я.

— Если вдруг вы встретите госпожу Карандышеву, и она спросит про вечер — то скажите ей, что я был на заседании Благотворительного комитета. Конечно, если маленькая ложь не противоречит вашим моральным принципам.

— Эмиль Эмильевич, я даже не знаю, как она выглядит, — растерялся я, потом сообразил: — Любая женщина, которая станет спрашивать — где вы были, услышит, что вы в это время заседали.

— Нет-нет, — замотал головой прокурор, — если подобный вопрос задаст вам моя супруга, смело скажите — на заседании комитета Эмиля Эмильевича не было. Вы ведь ее знаете?

— Как прикажете, — совершенно растерялся я. Кивнул: — Супруге вашей меня не представляли, но я ее в лицо знаю, в храме встречались.

— Спасибо вам огромное, — поблагодарил меня прокурор. Вытащив из внутреннего кармана сложенный листок бумаги, положил его мне на тол. — Вот, прошение отставного поручика.

Господин Книсмиц ушел, оставив меня в великом недоумении. Мне-то не жалко — я все скажу, о чем просили. Но в чем тут подвох? И что, жена с любовницей примчатся узнавать — был ли их мужчина на заседании? Нет, ничего не понимаю.

Жене сказал — пошел к любовнице, любовнице — пошел в библиотеку? А сам полез на чердак с телескопом? Любопытственно. Это, как в театре. На сцене висит ружье, а зритель гадает — выстрелит ли оно, или его для антуража повесили?

Посмотреть, что ли, чего мошенник просит? Так денег, чего еще? Но прочитаю. Имею право.

'Уважаемые господа члены Благотворительного Тюремного Комитета!

К вам обращается потомственный дворянин, задержанный по нелепой, более того — надуманной причине, которая зашла в голову череповецкому следователю Чернавскому. Что может быть более нелепым, нежели сомнение в моей личности?

Мое имя Игорь Модестович Синявский, отставной поручик. Личность мою могут подтвердить не менее сотни, а то и больше добропорядочных людей — большинство из которых составляют дворяне.

Нисколько не сомневаясь, что Справедливость рано или поздно восторжествует, следователь Чернавский поймет, что он совершил большую ошибку — а то и преступление, посадив в каземат невинного человека. Чернавский нарушил все мыслимые и немыслимые законы Российской империи, определив меня в каменный мешок, в котором я вынужден ежедневно страдать.

Но пока я только покорнейше прошу оказать материальную помощь моей семье — супруге моей, отставной поручице Синявской Аглае Борисовне и малолетним детям ее от первого брака — Федору и Роману, которых я искренне и нежно люблю. Сообщаю также, что моя супруга находится в тягости нашим общим ребенком.

В силу того, что находясь на казенной «квартире» в городе Череповце, не могу обеспечивать пропитание моей семье, состоящей из пяти человек, которые крайне нуждаются, поэтому полагаю, что следует выдать моим близким хотя бы 100 рублей!

Деньги прошу перевести по адресу: Санкт-Петербург, улица Вятская, дом г-на Исаковского, для госпожи Аглаи Синявской.

Еще вас очень прошу — умоляю, использовать всю силу авторитета Общества для воздействия на следователя, который не знает, что творит. Члены Благотворительных организаций, безусловно, прекрасно понимают, что держать взаперти невинного человека негуманно как с точки зрения божественной справедливости, так и с точки зрения закона.

Очень прошу вас послать деньги с уведомлением, чтобы оное послужило дополнительным доказательством того, что я именно тот человек, за которого себя выдаю.

С почтением к членам комитета отставной поручик Игорь Модестов Синявский'.

Обнаглел отставной поручик. У нас на месяц и всего-то сто рублей, а он для своей супруги сто просит. Рубля два комитет выделит. Нет, если двое детей, так и пять. С учетом того, что отставной офицер, так и все десять.

С другой стороны, поручик человек умный. Святое правило — проси больше, тогда дадут столько, сколько нужно. Пять или десять рублей даже для столицы — какие-никакие, а деньги. Неделю прожить можно, а то и две. И за меблированные комнаты заплатить хватит.

А почему он жалобу-то не пишет? Чего ждет? Или считает, что еще рано? Я-то считал, что Синявский сразу же примется строчить жалобы и прокурору, и губернатору, а то и сразу государю. Обидно даже.

Стоп. А это что, разве не жалоба? Точно такая же жалоба, но завуалированная. В принципе, надавить на Благотворительный комитет, привлекая внимание к своей персоне, здравая мысль. Пожалуй, даже более разумная, нежели обращение в высокие инстанции. Понимает, что прокурор знает, что следователь упек безвинного в тюрьму, а писать губернатору или государю можно, только ответ он получит нескоро. Много у начальства таких жалобщиков.

А вот обратиться в «Череповецкое тюремное отделение Новгородского комитета Общества попечительства о тюрьмах» очень верно. В подобные комитеты, как правило, избирают самых влиятельных людей города. Там и предводитель дворянства, и городской голова и прочие. А вдруг, заинтересуются — чего это там следователь дурью мается? Тот же предводитель дворянства имеет право запрос сделать. Будет возможность у влиятельных персон себя показать, следователя на путь истинный наставить. Следователь, конечно, процессуально независимое лицо, но…

Не вина Синявского, что он не знает наших реалий. И странно, что его до сих пор никто не просветил, что Чернавский — папенькин сынок.

Кстати, он мне Аглаю сожительницей представлял, а здесь пишет — жена? Впрочем, Абрютин все запросы отправил, питерские коллеги проверят.

Прошение я Комитету представлю. Вместе и жалобу обсудим. Если поступит предложение выделить семье Синявского десять рублей — спорить не стану. Вдруг и на самом деле нуждаются? Хотя… Сколько он из Зиночки покойной выудил? Вот-вот…

А Синявского все равно придется выпускать. Обидно, коненчо, но что делать?

Сбил меня с мысли и Книсмиц, и прошение Синявского. Как тут работать?

Задумывал такой шикарный рассказ, а что-то расхотелось его писать. Овцы в болоте, лешие в лесу. Кому это интересно? И ничего прогрессорского не придумал, чтобы практическая польза была. Отложу затею до лучших времен.

Будучи в расстроенных чувствах, скомкал черновики и уже собрался бросить все в мусорную корзинку, но передумал. Сложил, и убрал в карман. Не стоит на рабочем месте оставлять следы того, что следователь занимается чем-то иным, нежели служебными делами.

Придется пойти по пути наименьшего сопротивления. Спереть у классика. Напишу-ка я лучше рассказик про пляшущих человечков. Не вспомню — какой человечек что обозначал, но придумаю. Тот, что с флажком, разделитель слов. А в русском языке какая буква чаще всего встречается? Разумеется, если не считать «еръ». Понятно, что это гласная.

Наудачу открыл «Уложение о наказаниях», статью о кражах. Вон, в первом же предложении чаще всего встречается буква О. Вторая по частоте использования либо А, либо Е.

Посмотрел второе предложение, не поленился, посчитал. Е мне встретилась восемь раз, А — шесть.

Завтра допишу. Пойду-ка я домой на обед. Нет, домой не пойду, обеда там нет. Татьяна вряд ли оклемалась, а если и да, так она ключ забыла. Придется в ресторан шлепать. К Десятовым заваливаться, так неудобно. Кузьма и Манька накормлены, до вечера им хватит.