Господин следователь. Книга 12

Глава 16 Творчество, как оно есть

Будь я настоящим судебным следователем, которому полагается сидеть в кабинете, допрашивать подозреваемых, которых доставляет полиция, изредка выезжать на место преступления, ждать, пока городовые отыщут улики, голову бы не ломал. В сущности, я свое дело сделал. Сходил в дом Игнатьевых, гостиную, где стоит шкатулка — хранилище драгоценностей, осмотрел, потерпевших и свидетелей допросил, установил подозреваемого. Сидеть бы теперь и ждать результатов наших с Абрютиным запросов, а еще ответа на письмо, которое я отправил в Вологду.

Так нет же, хожу по коридору Окружного суда, все из рук валится. Непривычно, когда у тебя впереди тупик, а не раскрытие преступления. Вон, даже рассказы о Крепгогорском не пишутся. Еле-еле накарябал кое-что для «Изумрудного города», и то, потому что процесс «выкладки» сказки уже запущен, читатели ждут. А еще Анька ждет очередную главу, а не дождется, так может и в Череповец нагрянуть, она такая. Нет уж, пусть медицину изучает, да и с рассерженной барышней связываться не хочу. Я что, враг своему здоровью? Уж лучше подраться с пьяным кузнецом, целее будешь.

Так бы все бросил, да и отправился в Вологду, чтобы побеседовать с титулярным советником Бойковым. Пошел советоваться со своим непосредственным начальником — окружным прокурором, но господин Книсмиц отправил меня к нашему генералу — дескать, служебные командировки находятся в компетенции Председателя окружного суда, с ним и договаривайтесь. Мысленно выматерился, потому что не я должен ходить к Председателю, а прокурор. Ведь это он, в конечном итоге отвечает за раскрываемость преступлений и за работу следователей. Но что взять с Книсмица, который, по слухам, все-таки решил уволиться и теперь досиживает последние дни, в ожидании резолюции на прошение? Опять-таки (и это тоже по слухам), от законной супруги Эмиль Эмильевич все-таки ушел, а вот с госпожой Карандышевой у него что-то там «не срослось». Поэтому, плюнув на субординацию, отправился к Лентовскому, благо, что он оказался свободен.

Николай Викентьевич, выслушав мою горячую речь, покачал головой и сказал:

— Нет, Иван Александрович. Командировочное предписание я вам не подпишу. Дело здесь даже и не в деньгах, деньги имеются. Не вижу смысла в вашей поездке в Вологду. Сами подумайте, что вы сумеете доказать? Допустим, приедете, допросите вы своего подозреваемого, а что дальше?

— Николай Викентьевич, вопрос стоит так — какой результат я получу от допроса? — принялся я рассуждать. — Одно дело, если подозреваемый от всего откажется, другое, если признание подпишет.

— И какой же результат вы получите? — с иронией поинтересовался Лентовский. Встав, Николай Викентьевич прошелся по своему кабинету — по сравнению с моим достаточно большим, но не чрезмерно. Не такой, как у государя императора.

— Он мне признается, что совершил кражу, — ответил я.

Впрочем, ответил не слишком уверенно. Это только мой домысел. А вот возьмет, да и не признается. Признание без колье не доказательство. А просить у Вологодского окружного прокурора санкцию на обыск в квартире Бойкова нет оснований, потому что его родственники двоюродного племянника подозреваемым не считают.

Его Превосходительство мою неуверенность уловил — судья, он получше любого психолога будет, подошел ко мне, положил руку на плечо и мягко сказал:

— Иван Александрович, вы сделали все, что должны были сделать. Бойкова допросят без вас. Вологда — губернская столица, не нам чета. И люди там имеются, и все прочее. Допросят, пришлют нам протокол допроса, а дальше сами решите, как поступить.

Как поступить… А кто его знает, как поступить?

— Еще хотел бы дать вам совет, — продолжил Лентовский. — Кому бы другому такой совет бы давать не стал, но вам скажу. Разумеется, если вы того пожелаете.

— Да, Николай Викентьевич?

Николай Викентьевич сел со мной рядом, посмотрел мне в глаза и сказал:

— Совет простой. Вам, Иван Александрович, пора научиться не только выигрывать, но и проигрывать. И я буду очень рад, если на этот раз вы не сможете раскрыть преступление и посадить в тюрьму преступника.

— П-почему? — вытаращился я на своего генерала. Кажется, даже заикаться начал, чего за мной никогда не водилось.

— Да, понимаю, что вы человек очень трудолюбивый, талантливый. Еще и везение у вас имеется, оно в вашем деле тоже бывает важно. И с нашей полицией вы не просто сработались, а сдружились, что редкость для следователя. Все уголовные дела, которые попадались, вы раскрыли.

— Так чем это плохо? — удивился я.

— Я не сказал, что это плохо, — хмыкнул Лентовский. — Напротив, как председатель суда, я очень рад, что у меня такой подчиненный, как вы. Ваши успехи отражаются и на мне, как на начальнике. И я не ошибся, назначив вас исправляющим некоторые обязанности прокурора. Все жалобы, которые к вам поступают, рассматриваете быстро, и очень качественно.

— Все равно, ничего не понимаю, — пробормотал я. Ладно, что на сей раз не заикался.

Наш статский генерал встал, пошел к столу, взял портсигар (тот самый, который однажды воровал наш бывший коллега) и принялся раскуривать папиросу. Неспешно, скажем так, раскуривал. Видимо, собирался с мыслями. Хорошо, что начальник не трубку курит.

Лентовский раскурил-таки свою вонючую папиросу и продолжил:

— Иван Александрович, я в юриспруденции столько лет, сколько вам самому исполнилось, если не больше. Нет таких следователей, которые все уголовные преступления сумели раскрыть. И прокуроров таких не бывает, чтобы иные процессы не проигрывали. А здесь тот случай, который не стыдно и проиграть. Ну, посудите сами. Кража колье — вещь очень досадная и неприятная. Игнатьевы понесли убыток, и мы с вами, как служители закона, очень расстроены. Но, согласитесь, оба супруга живы-здоровы, а из-за пропажи колье они по миру не пойдут. Да что там — люди они состоятельные, дом собственный имеют. Теперь подумайте — что бы случилось, если бы произошло убийство, а вы его не сумели раскрыть?

Я покивал. Ну да, по миру Игнатьевы не пойдут, а мне пора относиться к преступлениям с профессионализмом, свойственным следователю. Глухарь, так глухарь.

— Так что, занимайтесь своими текущими делами, — посоветовал Николай Викентьевич. — Работайте, а с колье… Ну, как-нибудь да все образуется.

Я поднялся, собрался откланяться, а Председатель сказал:

— Мария Ивановна про вас спрашивала, просила поклон передать. Если надумаете на обед или на ужин — милости просим. Моя супруга опять от вас в восхищении.

— В восхищении? — захлопал я глазами.

Принялся вспоминать — от чего жена нашего председателя и дочь городского головы могла прийти в восхищение, но так и не вспомнил.

— Ей рассказали, что вы крестьянку спасли.

— Крестьянку спас? А когда я успел?

— Вот это уж я не знаю, — развел руками начальник. — Машеньке соседи сказали, что вы подобрали на улице замерзающую крестьянку, принесли ее домой, отогрели. В сущности, спасли деревенскую бабу от смерти.

— Фух ты, а я уж испугался, — выдохнул я. — Скажите Марии Ивановне, что никакой крестьянки я не спасал. Ко мне женщина из деревни пришла наниматься — я же рассказывал, что у меня кухарка в запой ушла, а без кухарки жить туго. Так вот, сидела она во дворе, ждала. Потом я пришел, в дом ее проводил. Чаем, правда горячим напоил — так ведь замерзла девка. Зато кухарка появилась. Насколько хороша — рано судить, второй день у меня, посмотрим.

— Нет уж, Марии Ивановне подробности сами рассказывайте, — заулыбался Лентовский. — Вы и раньше ее кумиром были, а после раскрытия убийства Зиночки — и подавно. Так что, не стану я кумиров супруги свергать, стойте на своем пьедестале.

Уже сидя в своем кабинете, принялся размышлять над словами Николая Викентьевича. Он мне всерьез сказал о том, что следователь, иной раз, должен проигрывать? Так я про это и сам знаю. Сколько преступлений в моем мире так и осталось нераскрытым по разным причинам, включая нерадивость следователя? Конечно, их гораздо меньше, чем раскрытых. Раскрываемость убийств не то 90%, не то 95%.

А вот для близких погибших, даже одно нераскрытое преступление составит все сто процентов.

Но кража, как бы то ни было, все-таки не убийство. Вот здесь Николай Викентьевич прав. Еще подозреваю, что со стороны Лентовского это педагогический прием. Хороший начальник — а мой генерал очень хороший начальник, должен воспитывать подчиненных. У меня директор школы такая была. Не в той, где учился, а где работал. И человек замечательный, и начальник. Царство ей небесное[24].

Так что, в кабинет к начальнику сходил не зря. Сразу легче стало.

Опять поудивлялся причудливым зигзагам городского фольклора, повествующего очередное сказание о следователе Чернавском. Вишь, крестьянку он спас. А вроде, на улице никого не было, я не хвастал, хвастать здесь нечем, а все уже знают. Знают, да еще и додумывают. Ладно, что Леночке рассказал, что обзавелся кухаркой при необычных обстоятельствах. Но тоже, без подробностей, вроде растирания женских пяток.

Настроение улучшилось, даже поработать захотелось. Бодренько перелистал страницы уголовного дела (я же его официально открыл), закрыл папку и вытащил чистый лист.

Фольклор — дело хорошее, но нужно заняться художественной литературой. Напишем рассказ о сыщике Крепкогорском. Какой сюжет выберем? Из Дойла или Агаты Кристи? Скучно.

А не замахнуться ли на предотвращение крушения царского поезда на станции Борки? Где эта станция, кстати? Кажется, недалеко от Харькова. А Харьков на Украине. И что наш царь там делал?

Тьфу ты, совсем у меня крыша поехала. Бывает, начинает «клинить» и реалии 21 века переносишь в 19-й. Нет-нет, Харьков пока центр губернии, находящейся в составе Российской империи.

И что там было? Был бы под рукой интернет-справочник (даже Вики сойдет) отыскал бы причину. Но нередко причин бывает несколько. Это, как у моего однокурсника, умершего на операционном столе — оперировали почки, отказало сердце.

И чего это я о почках? Да потому, что Александр III скончался из-за болезни почек, а мог бы еще жить да жить. Сложно теперь сказать — насколько повлияла катастрофа царского поезда на течение болезни, раннюю смерть государя. Станем исходить из того, что повлияла. А государю бы еще жить-да жить.

Итак, что удалось вспомнить? Прежде всего, мемуары господина Витте, который писал, что давно предупреждал о том, что нельзя составлять два паровоза и превышать скорость.

Вес поезда был равен грузовому составу, а вот скорость он развивал, как пассажирский. Мемуарам верить не стоит, потому что их пишут значительно позже случившихся событий, а тот, кто пишет, пытается выглядеть лучше всех. Вон, вспоминал же товарищ Троцкий, будучи в Мексике, что был противником мировой революции, и к наступлению на Варшаву отношения не имел. Пытался убедить товарища Ленина, что польский пролетариат не слишком-то любит русского брата, а тот не послушал.

Так. А чего я ерундой маюсь? Зачем мне ломать голову — врет Витте или нет? Мемуары — это не документ, а художественная литература. А не пора ли Сергея Юльевича возвращать на госслужбу? Чем он сейчас занимается?

Отвлекся. Никто от меня не требует, чтобы я разобрал катастрофу в Борках, установил причины. Мне важно попытаться предотвратить крушение, которое произойдет… В каком году? В 1887-м или в 1888? В 1887-м старший брат Владимира Ильича Ленина попытался организовать покушение на государя. Значит, крушение случилось в 1888-м. Случится, то есть.

А мы сделаем так. Пусть в государстве, находящемся где-то в Европе, произойдет железнодорожная катастрофа, в которой погибнет тамошний правитель. Хотя бы герцог. Как мы страну назовем? Богемия или Моравия? Или вообще — Белгравия? Нет, пусть будет герцогство Мозель. Не слишком-то солидно звучит, но сойдет.

Герцог Мозельский погиб вместе со всей семьей при крушении поезда, а власти страны, проведя самое поверхностное расследование, решили сделать крайним машиниста паровоза за то, что тот превысил скорость. Нет, потому что вовремя не затормозил. Неважно, что тормоза бы уже ситуацию не спасли, нужно было назначить виновника, не затрагивая настоящих преступников.

Но родной брат погибшего герцога, ставший новым правителем, не пожелал принять эту версию и приказал пригласить иностранных специалистов — князя Крепкогорского и доктора Кузякина. Придворные станут сопротивляться, но герцог был непоколебим. С придворными все понятно — у них у самих рыльце в пушку, наверное, откаты получали. Какой им резон добиваться правды?

Значит, начало у нас есть. К Крепкогорскому, скучающему у камина (камин важен для антуража), явился посланник Мозеля, попросил его раскрыть причины смерти прежнего герцога, заплатил хороший аванс. И про недовольство придворных скажет.

Конечно же, наши герои тут же рванули в Европу.

По дороге на них нападут неустановленные всадники — читатели любят, если главные герои отстреливаются из мчавшегося во весь опор экипажа…

Экипаж мчался или лошади? Надо подумать. Главное — кто-то мчался, и кто-то отстреливался, а злодеи, мчавшиеся за нашими героями во весь опор, слетали с коней… Опять опор?

Оставлю так. Леночка у меня умница, отредактирует, вставит что-то подходящее. Но злодеи с седел слетали. Их было много, наши герои по два барабана в револьверах разрядили.

— Василий, держи меня! — прокричал Крепкогорский, открывая дверцу кареты и высовываясь из нее до пояса.

— Как держать?

— Нежно!

Вот, как-то так. Шучу. Князь из кареты высовываться не станет, стрельбу станет вести через окно.

Главное, чтобы ни одно животное не пострадало.

Потом сыщиков попытаются отравить. Крепкогорский сразу определит, что в кофе добавлен цианистый калий — унюхает запах миндаля.

Нет, запах кофе аромат миндаля перебьет, поэтому сыщик не унюхает, а просто определит, что их собираются отравить. Тем более, что сам он кофе не любит.

Понятно, что мудрый читатель поймет, что за покушением на сыщика и его друга стоят какие-то силы, не желающие, чтобы правда восторжествовала. Вероятно, те самые, которые железные дороги и строили. Вернее — руководили строительством. Не сами же они насыпи делали, да шпалы укладывали.

Дальше сыщик и доктор прибудут во дворец герцога. Обстановку описывать?

Нафиг. Дворец, значит дворец и есть, чего обстановку описывать? Понятно, что везде позолота, мраморные лестницы, огромные картины и полное дурновкусие.

Прибыли. Встретились с герцогом. А Крепкогорский раскроет преступление, не выезжая на место происшествия. Просто скажет — что не стоит перегружать поезда, ставить два паровоза, да еще и мчаться так, словно ты собираешься взлететь. А если скорость у вашего поезда несусветная, а шпалы гнилые, то неудивительно, что рельсы из-под колес начнут вылетать.

Можно вставить кратенький диалог. Допустим — герцог Мозель (который новый) удивляется, как это русский сыщик сумел так быстро определить причины катастрофы? Наш герой небрежно ответит — дескать, а у вас такой же бардак, как и у нас. Подрядчик деньги ворует, устанавливая некондицию — шпалы гнилые, рельсы косые, а сильные мира сего, разъезжающие в поездах, которые разгоняют двумя паровозами, считают, что раз они владетели и властители, им все нипочем, включая законы физики и здравого смысла.

Вот тут бы не попасть впросак. Крушения происходят согласно законам физики? Или механики? Или того и другого? Жаль, в Мариинской женской гимназии физику барышням не преподают, а искать специалиста лень.

Напишу, что им нипочем законы природы. И против истины не погрешу, и прозвучит почти философски.

А тут из-за угла выскочит убийца с саблей. Но Крепкогорский увернется, обезоружит злодея, а тот наткнется на собственную саблю и умрет, произнеся перед смертью имя своего нанимателя, оказавшегося главным акционером железной дороги. В романах так и бывает. И главный герой умирает с улыбкой на устах, и злодей что-то говорит.

Цензура рассказ пропустит? Уверен, что да. Имен и фамилий я не назвал, а те, кто себя узнал — тут я не виноват. А кто на меня обидится? Подозреваю, что сам государь император и обидится. Кто у нас еще такое может позволить — ставить два паровоза для разгона и игнорировать железнодорожное начальство? Даже великие князья поостерегутся.

Что ж, придется пережить. А если государь обидится, то это и хорошо. Авось, передумает меня в столицу переводить, оставит в Череповце. А еще — я очень на это надеюсь, обида позволит сделать императору «зарубку» в памяти и получить некое предостережение. И не умрет он в 49 лет, а проживет… Ну, хотя бы еще лет двадцать. Пусть и пятнадцать.