Господин следователь. Книга 12

Глава 14 Кандидатка в кухарки

Открыв калитку, привычно ответил на козье блеяние — «Манька, свои» и только тогда увидел, что у крыльца притулилась черная фигура, занесенная снегом.

Опыт подсказывал, что в такое время ко мне во двор с добрыми намерениями не приходят, кинул взгляд на поленницу — успею ли допрыгнуть? Еще мысленно выругал самого себя — револьвер-то, конечно, в столе оставил. Потаскал я свою игрушку с месяц, потом надоело.

Рука полезла в карман за свистком — хоть он-то на месте, но в перчатке неудобно, пришлось стаскивать. Ладно, если кто-то из парней неподалеку, а то — свисти, не свисти, не досвистишься. У нас не Санкт-Петербург, где городовые службу несут в пределах достижения свиста, провинция, в которой один городовой на весь город.

И так вот, держа в левой руке свисток, а правой приготовившись отражать удары, подошел поближе.

Мать честная! Женщина! Это не кухарка ли моя заблудившаяся? Наверное, снова наклюкалась, приперлась, а ключа-то у нее нет. Неужто замерзла по пьяной лавочке?

Нет, не она. И фигура иная, да и осанка. Не то девка, не то молодая баба, хрен его знает. В старом полушубке, в платке, да еще и в лаптях. Явно крестьянка, потому что в городе так не ходят.

— Голубушка, тебе чего? — как можно спокойнее спросил я, хотя меня пробирал колотун. Нервы, что б им пусто было.

— Я… — попыталась ответить женщина, но не смогла.

Скорее всего, явилась какая-нибудь жалобщица из деревни, в суд пойти побоялась, да и поперлась ко мне на квартиру. А мой адрес узнать — плевое дело.

— Нет, голубушка, нечего здесь сидеть, — строго сказал я, положив руку на ее плечо, а потом слегка дернул.

От моего движения женщина плавно упала на бок, в сугроб.

Она что, пьяная? Или больная?

Потом дошло, что женщина просто замерзла! Вот, только баб мне замерзших не хватало.

В критические ситуации в мозгу возникают мысли из того прошлого, которое еще не настало — звонить на «103» или на «112». Мол, женщину замерзшую нашел, заберите. А если, не дай бог, что с ней случится — замучаешься объяснять сотрудникам полиции, что я ее впервые вижу, из дома не выгонял, не морозил.

Но это лишь мысли, потому что, пока я думал, руки работали — отпирали замок, а потом, подхватывали женщину под мышки, втаскивали ее в сени, а потом и в избу.

В доме я уложил ее прямо на пол, быстро зажег одну свечу, потом вторую. Удивительно, но ни разу Кузьме на хвост не наступил. Но кот у меня парень умный, понимает, когда можно под ноги лезть, а когда нет.

И куда мне ее теперь? В земскую больницу сбегать, или к Федышинскому? А что они сделают?

В баню бы ее, так не топили, к тому же, не уверен, что горячая баня хорошее средство для согревания замороженных. Или замерзших. Читал как-то, что один приличный человек подобрал на автобусной остановке замерзшую девушку, привел домой, усадил в горячую ванну, а она взяла, да и умерла, потому что сосуды не выдержали резкого перепада температуры.

Тихонечко матерясь, принялся стаскивать с женщины тулуп, лапти — веревки какие-то, едва размотал, онучи прелые, воняют, хотя и считается, что не должны у женщин ноги вонять, а потом, взяв ее на руки (не худенькая, пуда четыре будет) потащил в дальнюю комнату, где некогда была хозяйская спальня, а потом, до своего бегства к Десятовым, обитала Аня. Там до сих пор и кровать раскладная стоит, и подушка. И даже одеяло. Белья, правда, нет, а стелить чистое я не стану, обойдется. Прямо так и положил, в юбке и кофте, хотя, наверное, стоило бы раздеть. Вот только, допрежь мне раздевать незнакомых женщин не доводилось, лучше не начинать.

Женщина что-то бормотала, пыталась сопротивляться, но я чуть ли не силой уложил ее на кровать, укутал одеялом. Подумав, принес еще и покрывало со своей собственной кровати.

М-да, дела. А что дальше-то делать? Какую помощь оказывать?

О, а ведь где-то (в кухонном шкафу, внизу) у меня имеется «волшебное средство» — русская водка, успевшая загубить не одну душу. Но при разумном употреблении эта жидкость может быть и лекарством. Федышинский, когда приходил меня в шаферы звать, оставил, а я про нее и забыл. Налив с четверть стакана, пошел к женщине.

Вроде, лежит, в сознании, но ее трясет. Трясет — это хорошо. Живая. Плохо, если потом заболеет. Коли заболеет лечить придется. Сам в дом занес, уже выгонять нельзя.

— Ну-ка, голубушка, выпей, — предложил я.

Женщина спорить не стала, но, когда стала брать стакан, рука тряслась и пришлось помогать. Выпила с глоток, а все остальное пролилось.

Что пито, что лито. Надеюсь, хоть что-то да до желудка дошло?

Забирая стакан обратно, спохватился — а руки-то холоднущие! Не отморозила ли?

— Ой, барин, прости…

Ну-ко ты, разговаривать начала. Разговаривает, значит точно, будет жить.

Сходил за бутылкой, приказал:

— Руки давай.

Плеснув водки, принялся растирать женщине ладони, а потом ступни ног и пятки. Федышинский точно убьет, если узнает, куда водку дел. Не знаю, насколько действенен этиловый спирт, но, по крайней мере, кровообращение должен восстановить.

— Ой, хорошо-то как… Тепло.

Ишь, действует водка-то. Теперь, наверное, «находку» стоит напоить чаем.

Вскипятил свой верный «эгоист», заварил.

Пока возился, женщина уже совсем отошла. Зубами не стучит, не бормочет.

— Голубушка, тебе чай сладкий сделать или как? — поинтересовался я, а женщина словно бы испугалась: — Ой, барин, не надо на меня тратиться. Кипяточку дашь, таки ладно.

Знаем мы, таких напуганных. Вон, Татьяна тоже поначалу всего пугалось, чуть что — ревела, а потом фортель выкинула — ушла в запой и к хозяину не вернулась.

Чаю я налил, сахара положил немного, потом отставил слегка остыть. Крутой кипяток в руках не удержит, а в блюдце наливать — так в постели из него не попьешь. А пока надо подтопок затопить. Дрова у меня в него с утра сложены, а топить надо.

А женщина, тем временем, уже села, и ноги с постели свесила.

— Ты чего? — удивился я.

— Так неловко ж, когда ухаживают, словно за больной, — смущенно пояснила женщина.

— Лежи.

Послушалась, легла обратно. А я, решив, что чай уже можно пить, пошел поить «отмороженную» даму. Еще поставил поближе к постели свечу, чтобы рассмотреть — кого хоть я в дом-то притащил?

Пока женщина пила, я безо всякого стеснения ее рассматривал. Не сказать, что красивая — так, обычная. Судя по двум косам, уже не девка, а баба. С возрастом угадать сложнее. Дал бы ей лет тридцать, но, коли сделать поправку на тутошние реалии, то женщине не больше двадцати пяти, а то и меньше.

Дождавшись, пока незваная гостья не выпьет чай, забрал чашку.

— Рассказывай, — предложил я тем тоном, которым иной раз обращаются к малолетним правонарушителям.

— А что рассказывать-то? — растерялась женщина.

— Как что? Во-первых, кто такая. Как зовут, откуда пришла.Во-вторых — зачем пришла?

— Фроська я. Ефросинья то есть. По мужу покойному Федотова. Пришла я с горки.

— С горки? — не понял я.

— Горка — деревня наша, возле Тоншалова, — пояснила женщина.

Пазл начал складываться. Муж покойный — значит, вдова. А коли пришла из деревни, скорее всего, работу ищет. Где деревня Горка не знаю, их у нас в уезде штук пять. Еще Крутцов много. Больше только деревень с названием Двор.

А Тоншалово — село большое, верстах в десяти от Череповца. Далековато.

— Пришла ко мне в кухарки наниматься?

Мог бы и сразу догадаться, следователь хренов. С каких рыжиков к тебе во двор заявится молодая баба, да еще и ждать станет? Точно, профессиональная деформация. Все меряю служебными делами, а тут бытовуха.

— Пришла, барин, — кивнула Ефросинья. — Я ж утром в город пришла, ходила и спрашивала — хоть в няньки согласная, хоть в кухарки. Но никому не надо. Говорят — в няньки уже старая, а кухарками по осени нанимаются. Потом добрые люди нашлись, сказали, что господин следователь кухарку ищет, я и пришла.

— И давно здесь торчишь?

— Так время-то я не мерила, но с полудня, так это точно.

Получается, она меня часов шесть ждала, если не семь? Я нынче обедал у Десятовых, о том, что ко мне кто-то пришел, ни сном, ни духом. Ладно, что на ужин домой явился — жареную картошку доедать.

— Повезло тебе, — покачал я головой. — Я мог бы и позже прийти, тогда бы ты здесь в снеговика превратилась.

— В снеговика?

— В снежную бабу, — хмыкнул я. — Слышала песню — Слепили бабу на морозе, руки-ноги-голова? И доживет ли до весны такая краля? Если бы замерзла, так до весны бы ты точно не дожила.

Ефросинья только глазами заморгала. Правильно, откуда она могла эту песню слышать? И я бы ее не знал, если бы один из друзей отца не был поклонником группы «Воскресение».

— Стряпать умеешь? — поинтересовался я. Глупый вопрос. Женщина (трудновато мне слово баба дается) из деревни и стряпать умеет, и все прочее. Но Фрося стала перечислять:

— Щи умею, кашу, пироги пеку…

— Хватит. Верю, — отмахнулся я. Уточнил: — Помимо стряпанья еще воду носить, полы мыть, дрова носить. Еще тебе придется в лавку ходить, провизию покупать, баню топить.

— Так это само собой, не велика работа, — удивилась Ефросинья. — Коза во дворе блеет — ей там не холодно?

— Не холодно. Сарай для нее специально утеплили. Кормить ее надо, а вот доить нет.

— Мне уже сказали, — совершенно серьезно ответила женщина. — Дескать — следователь человек молодой, умный очень порядочный. Юбку тебе задирать не станет, невесту любит. Но есть у него заскок — козу в сарае держит, от которой молока нет. И кота своего балует — а рыжий зажрался, мышей не ловит.

— На кота моего не наезжай! — строго сказал я. — Кузя — он многих людей получше.

Ефросинья спохватилась.

— Ой, прости барин…

— Это ты про заскок или про что?

— Так как мне сказали, так я и повторяю.

Я отмахнулся. Правильно народ говорит. Держать козу, которая не дает молока? Вон, даже наши гимназистки из Мариинки обзаводятся дойными козочками, доить учатся. И трудотерапия, и свежее молоко, двойная польза

— Я и сам знаю, что Манька — это заскок. А вот про Кузьму — это зря. Мышей он ловит. Но, голубушка, если желаешь у меня работать — придется тебе с моими заскоками смириться. И козу кормить, и кота баловать. Поверь — эти заскоки еще не самое страшное.

— Так на то барская воля, — выдохнула кандидат в прислугу.

Сам знаю, что барская воля. Был бы я мужиком, у которого два медяка в кармане, так давно бы такую козу под нож пустил. Пользы нет, а расходы, пусть и не слишком большие, но лишние. Но у меня и серебро водится, и золото, так что, присутствие козы на своем кошельке не отражается.

— А что еще народ про меня говорит?

— Так много что говорят. Мол — молодой, честный. И добрый еще… А добрый — это я сама поняла.

— Это ты о том, что я тебя в дом занес, чаем горячим напоил? Нет, Ефросинья, это не доброта. Сама посуди — померла бы ты у меня во дворе, а мне потом возись — родственников ищи, о кладбище беспокойся. Проще тебя отогреть, чем на похороны тратиться.

— Шутник ты барин, — покачала головой Фрося. — Еще говорили, что у тебя кухарка была — девчонка сопливая. Она-то тебе козу и привела. А потом она тебе сестрой оказалась, пришлось в гимназию отдавать. Умная она оказалась для нашей гимназии, хоть и вредная. Так ты ее в Питер отправил, к родителям.

Ладно, что не коза сестрой оказалась. А вредная — тут я согласен. Но скучно мне без этой вредины.

Деловые вопросы можно позже решить. А я есть хочу. Наверняка, и моя будущая кухарка тоже.

— Из еды у меня нынче только картошка, — сообщил я, водружая на нагревшуюся плиту сковородку. Вздохнул: — Были соленые огурцы, но я их уже слопал. Завтра в лавку пойдешь — купишь, что нужно. На хозяйство я тебе деньги оставлю.

— У меня котомка во дворе осталась, — спохватилась Ефросинья. — Я с собой сухари ржаные брала, осталась пара.

Женщина порывалась выскочить во двор — как была, босиком, но я заставил ее сунуть ноги в опорки от валенок, оставшиеся не то от Татьяны, не то от Натальи. Еще сообщил:

— Уборная у меня в сенях, слева.

Наверняка в туалет хочет, а спросить стесняется.

Судя по тому, что в сенях заскрипела дверца, угадал. Потом стук дверей, а будущая кухарка появилась с котомкой.

— Руки мыть — там, — кивнул я в строну рукомойника. — С мылом.

— С мылом? — недоуменно спросила женщина, но руки мыть пошла. Ухватив с полочки кусок душистого мыла, принюхалась, покачала головой — не то с осуждением, не то с изумлением. Дескать — и чего это баре жируют?

Пока женщина мыла руки, разложил картошку по тарелкам, вынес в свою столовую, которая еще и гостиная. А она присовокупила свой взнос — два черных сухаря.

— Сегодня ты у меня вроде гостьи, — предупредил я. — Поэтому, едим вместе, но в будущем — ты меня здесь кормишь, сама на кухне.

— А я могу и прямо сейчас на кухню уйти, — заявила Ефросинья.

Ишь ты, гордая. Но мне нравится.

— Я же сказал — сегодня ты гостья. Гость за одним столом с хозяином садится, а прислуге не положено. Если не передумаешь, станешь прислугой, но завтра.

Ефросинья закусила губу и принялась есть. Похоже, изголодалась баба. Она, от своих щедрот, предложила мне один из сухарей, но я не рискнул. Уж очень он страшно выглядел. Размачивать неудобно, а хрупостеть, как моя сотрапезница, зубы жалко.

А ведь нам маловато, на двоих-то. Я ж не рассчитывал, что у меня за ужином гости будут. Ладно, мы с ней еще чаю попьем. Сахар у меня есть, еще какие-то окаменевшие печенюхи завалялись. Выкинуть собирался, а теперь, пожалуй, можно гостье скормить.

— Пошли самовар ставить, — сказал я. — Покажу, что к чему. А то посмотришь — что где лежит, проще так будет.

Поставить самовар не проблема, а Ефросинья предложила «ноу-хау» — засыпать в трубу не холодные угли, а горячие, прямо из печки. Ишь, а чего я сам до такого не додумался?

В ожидании самовара спросил:

— Жалованья какое просить станешь?

Ефросинья растерялась

— А я и не знаю, сколько просят. Может, рубля два? Если два, так я очень довольна буду.

Точно, что баба из деревни. Другая бы твердо сказала — рубля три, а то и четыре. Аньке, в бытность ее кухаркой, платил семь, хотя она и стоила все двадцать. Татьяна обходилась в пять рублей, не считая тех денег, которые я ей выдал на обновки. Деньги, конечно, вылетели в трубу, но винить некого.

— Стану тебе платить три рубля. Харч, как ты понимаешь, мой. Со временем, коли сработаемся с тобой, стану платить побольше.

— Ой, барин, спасибо тебе…

Ишь, обрадовалась. Но, слава богу, руки мне не бросается целовать. А, так Тоншалово и прилегающие к нему деревни из бывших монастырских вотчин, а там крестьяне стали государственными давно.

— Фрося, у меня к тебе просьба, — начал я, а когда женщина вскинула голову, сказал: — Барином ты меня не зови, именуй Иваном Александровичем.

— Нет, так нельзя, — покачала головой Ефросинья. — Я баба простая, в прислугах, значит, ты мой барин.

— Ладно, как знаешь, — хмыкнул я. — Если тебе удобнее барин, значит, барин.

Даже прикольно, если меня станут барином называть.

— Да, — спохватился я, — тебе народ говорил, что я летом или осенью из Череповца уехать могу? Меня в столицу хотят перевести.

— Нет, не говорил.

Тоже верно. Откуда череповецкий обыватель может знать подробности службу судебного следователя? О том, что император планирует перевести меня в Питер, знает Председатель суда, да исправник. А еще Леночка, ее родня. И Мария Ивановна Лентовская, а также прислуга. И Татьяна, экс-кухарка и бытовая алкоголичка, которую я собирался в столицу забрать.

— Если ты мне понравишься… — начал я, потом спохватился, разъяснил: — В том смысле, что работать хорошо будешь, тебя с собой заберу. Разумеется, если ты согласишься. Зачем мне кухарку искать, если своя есть? Поедешь?

— Нет, не поеду, — твердо ответила Фрося. — Поработаю у тебя, а как уедешь, стану новых хозяев искать. Не найду — в деревню вернусь. Бог даст, не пропадем.

Твердо ответила. Даже слишком. А баба-то молодая, должно быть любопытно, как там в Питере. И почему во множественном числе? Ах ты, чего тут сложного?

— Детей у тебя сколько?

Женщина замялась, опустила голову вниз.

— Фрося, я к тебе не мужья набиваюсь, чтобы ты от меня детишек скрывала. Дескать — сразу-то всех не покажу, пусть привыкнет. Так сколько?

— Доченька у меня. Одна. Мы и женаты-то всего два года были. Нюшеньку родила, а потом овдовела.

— Доченька — это хорошо, — хмыкнул я. — А почему говорить не хотела?

— Слышала, что не любят хозяева, если у прислуги дети есть. Мол — такая прислуга станет просить, чтобы хозяева ее с детками повидаться отпустили, а то и вовсе попросит, чтобы ребенка в дом взять.

— Девочка у тебя с кем оставлена?

— С батькой да с мамкой. У них у самих с хлебом плохо — на Рожество стали кору добавлять, но дочку, дай бог прокормят. А мне сказали — иди, работу в городе ищи. Глядишь, хоть сама прокормишься, а что сможешь — Анютке подкинешь.

Знаю-знаю, что плохо в нашем уезде с хлебом. Земля плохая, урожайность такая, что до весны мало у кого зерно остается. Не от хорошей жизни череповецкие мужики промыслами занимаются, да извозом.

— А родители мужа не помогают? — поинтересовался я, но увидев, как у женщины перекосилось лицо, махнул рукой. — Ладно, допытываться не стану, не мое дело. Захочешь девочку навестить — скажи, отпущу.

Кажется, только разоспался, как меня кто-то затеребил за плечо.

— Барин, а что на завтрак-то тебе сготовить?

Я чуть не подскочил. Отвык, что в доме есть еще кто-то, кроме меня. Татьяна, когда с утра приходила, замком гремела, это я слышал. А времени-то сколько? Почему будильник не зазвенел?

Я подтянул к себе часы, щелкнул крышкой.

— Ефросинья, ты что, ошалела? Половина пятого.

— Так я…— забормотала что-то моя кухарка.

Ну да, уж на что я теперь рано встаю, но деревенский люд встает еще раньше. Им же и корову доить, и все прочее.

— Иди досыпай, — пробормотал я, переворачиваясь на другой бок.

— Так я уж и печку стопила. А еще кот орет — жрать просит. А кормить-то его чем?

А кот у меня всегда по утрам орет, а жрать он хочет в любое время.

Эх, беда. Раз уж проснулся, то придется вставать. Знаю за собой такую особенность.

Чуть было не скинул одеяло, но вспомнил, что сплю в исподнем, а там, спереди, имеется прореха.

— Иди, сейчас штаны надену, и приду.

Новая кухарка, оказывается, времени зря не теряла. Успела вынести помои, принесла воды из колодца, а теперь уселась на кухне в уголке и смотрела на меня, ожидая приказов. Первым делом я поставил кипятиться мой маленький самоварчик — горячая вода нужна. И мне на утреннюю чашку кофе, и для Кузьмы с Манькой. Пока кипятится, приступлю к водным процедурам.

— А на завтрак у нас только картошка, — сообщил я, закончив умываться. Вспомнил: — В углу корзина, там что-то есть. Почистишь. Потом в голбец слазаешь, еще наберешь. Есть еще пара луковиц, но они проросли. Хлеба нет — лавка в девять откроется. Но как-нибудь и без хлеба позавтракаем.

Еда без хлеба — вроде, не совсем и еда. Но куда деваться?

Показал Ефросинье — какую миску брать, чтобы складывать туда чищеную картошку.

— Картошечку как сготовить? Жареную или вареную? — поинтересовалась Ефросинья.

— Не торопись, я тебе покажу, как картошку жарить.

— Так нешто я сама не сумею? — удивилась Фрося.

— Так, как я люблю — не сумеешь.

— Барин, а где у тебя капуста квашеная, огурчики? В сенях я не видела.

— Нет у меня ни капусты, ни огурцов. Грибов соленых у меня тоже нет. Я же сказал — в лавке все купишь. И крупы не забудь, тоже все позаканчивалось. Постного масла бутылка, соль еще есть. А все остальное…

Я отворил нижнюю дверцу буфета, где у меня хранились домашние припасы. Увидел мешочек с мукой. Точно, я же недавно блины пек, в мешочке еще половина — фунта два. О, есть чем козу кормить.

В сенях у меня еще кусочек свинины. Отрезаю от него тоненькие ломтики, обливаю кипятком и даю Кузьме. А чем мне еще кота кормить, если кошачий корм не продают?

Ефросинья, успевшая почистить картошку, наблюдала, как я навожу теплое пойло для козы — старательно размешиваю вилкой муку в теплой воде, кормлю кота, не выдержала:

— Барин, я бы тебе из мяса супчик сварила! А из муки лепешки какие, или хлеб бы испекла. Можно и калачей напечь. Чего пшенную муку на скотину переводить? Кожуру картофельную сварить — так и хватит с нее.

Понимаю я Ефросинью. Барин изводит хорошие продукты, которые самим бы есть и есть, на козу.

— Для мяса у нас пост, а из муки, что хочешь пеки. Смотри, и запоминай. Тебе самой придется и кота моего кормить, и козу.

Кухарка огляделась по сторонам, шагнула к печке, на которой полагалось быть противням, спросила:

— А противень где?

Я только пожал плечами. У Натальи противень был, но он уехал в Нелазское вместе с остальными вещами. Новый купить так и не сподобились — пироги не пекли.

— Сковородка имеется, — кивнул я на буфет, где хранилась посуда. У меня их даже две. Одна от Натальи осталась, вторую Анька как-то купила.

— Ну, хоть сковородка, — вздохнула Ефросинья и принялась стряпать — высыпала в кастрюлю муку, посолила, развела водой. Туда бы еще яичко, так тоже нет.

Я тоже принялся священнодействовать. Уж коли встал рано, есть время, чтобы поджарить картошку именно так, как я люблю[23].

Еще нужно накормить козу. Вон, изводится. Я вынес Маньке утреннюю порцию теплого пойла в глубокой миске. Специально для этой заразы покупал, чтобы удобнее было. Козлуха недоверчиво покосилась на болтушку, попробовала и напрочь отказалась есть. Привыкла, видите ли, если в воде размочен хлеб.

— Манюня, если болтушку не жрешь, значит, сытая, — заметил я. — Хлеб у меня закончился, до вечера ничего не будет. Лопай, пока все теплое.

— Ме-ее? — недоверчиво переспросила коза, а потом потянула мордочку к миске. Едва успел на пол поставить — чуть из рук не выбила.

Притащив козе сена, сунул в кормушку и вернулся домой.

Ефросинья, тем временем, уже успела заместить тесто, и теперь лепила что-то похожее на крендельки.

— И что это будет? — поинтересовался я.

— Калачики будут, — сообщила женщина, устанавливая крендельки на сковородке. — Жалко, противня нет, придется в два приема.

Ну, калачики так калачики, попробуем.

А мне еще бриться, и утренняя доза кофе не принята — все воду извел. Пришлось опять ставить «эгоист».

— Барин, так лучше сразу большой самовар поставить, — сказала Ефросинья. — А на козлуху вашу, надо с вечера пойло на муке заваривать, да в печку ставить. К утру сопреет, мороки меньше.

— Вот ты теперь и возись, — хмыкнул я. — Будешь ты Маньку кормить — утром и вечером

— Прости, барин, на резком слове, но ты свою козу перекармливаешь, — покачала головой кухарка.

— С чего это я ее перекармливаю?

— Я же забыла сказать — вчера, пока тебя во дворе ждала, две барышни к тебе заявились.

— Барышни? — удивился я.

— Ага. В господских польтах, с этими, как их там? Сумки, в которых книжки носят.

— Портфели?

— Наверное, но я не знаю.

— И что?

— Одна из сумки хлебушек достала, вторая — листья капустные. И начали твою Маньку кормить. На меня зыркнули — а ты кто? Я отвечаю — мол, к господину следователю в кухарки хочу наняться. А они — а мы, дескать, вадимовцы, над Иваном Александровичем шефствуем, а еще — над его козой. Барин, а кто такие вадимовцы? И что такое шефствовать?