Господин следователь. Книга 12

Глава 22 Неудача следователя

Мы сидели вокруг круглого стола, в центре которого лежало «драгоценное» ожерелье. Мы — это Сергей Петрович Игнатьев, кичащийся тем, что он не граф, его супруга Мария Сергеевна, племянница полковника Заболоцкого (не путь с Зооболоцкими!), а еще двоюродный племянник Василий Иванович. Ну, и я.

— Даже не знаю, кем лучше быть — дураком или преступником, — задумчиво изрек отставной коллежский советник Игнатьев. — Допустим, ежели я за десять лет не понял, что ожерелье фальшивое — то я полный дурак. А коли понял, так получается, вводил следствие в заблуждение.

— Получается, что и я хороша, — поддакнула его супруга. — И меня можно посчитать либо дурой, либо преступницей.

— А это на ваше усмотрение, — доброжелательно заметил я. — Но пусть лучше… не дураками, а простофилями. Не вижу ничего страшного в том, что вы подлинник от подделки не отличили. Я сам бы принял камни за настоящие, и золото — за подлинное. Полицейский эксперт считает, что ожерелье для театра изготавливали, бутафория.

Про эксперта я малость присочинил, но не важно. Коли ювелира из Пассажа для экспертизы задействовали — стало быть, полицейский.

— Бутафория, только не для театра, — уточнила коллежская советница. — Дядюшка говорил, что во Франции, если у дамы нет денег на украшения, а хочется в глаза пыль пустить, то она ювелиру копии заказывала. Вот и его подруга — имя уже и не вспомню, копию ожерелья купила. А на прощание она дядюшке эту копию и подарила.

Что-то я такое припоминаю. Не из личного опыта — откуда в нем быть таким украшениям? Из мировой литературы[29]. Еще где-то читал, что Александра Коллонтай — первая в мире женщина-министр, выдающийся дипломат, на приемах у шведского короля носила поддельные драгоценности, потому что своих у нее не было, а проверять бы никто не стал.

— Короче говоря, про консультанта, который ваше колье в три тысячи оценил — вы солгали?

— Солгал, — вздохнул Игнатьев. Мне понравилось, что высказался в единственном числе. Супругу не приплел.

— Так и какого… врать? — вспылил Бойков. — Я из-за вас едва под суд не пошел! В такой грязи вывалялся по вашей милости, что хрен отмоюсь.

Мария Сергеевна упрек племянника не приняла.

— Прости, Василий, но тебе следовало самому к нам в гости приехать, а не воришку присылать, — твердо сказала женщина. — Какая разница, что у нас украли? Или ты считаешь, что память о моем дяде — и твоем двоюродном дедушке, измеряется только деньгами?

— Да, именно так, — поддержал ее муж. — Приехал молодой человек, который выдал себя за тебя. Откуда мы могли знать? А как уехал — колье пропало. Думаем — спасибо, племянничек.

— Поймите, я никого не посылал, — опять возмутился Василий. — Я только поведал одному своему…

Титулярный советник оглянулся на меня и притих. Не хочет сказать — кому же поведал? А еще — зачем было красть такую ерунду?

— Так, уважаемые родственники, — вмешался я. — Давайте, со своими отношениями и взаимными претензиями, вы позже разберетесь, когда я уйду. Пишете мне расписку, что ожерелья вами получено, претензий ни к кому нет, вот и все. Мне, чисто по-человечески любопытно — на кой… хрен вы мне про золото говорили, про рубины с сапфирами, если золото самоварное, а камни — стекло?

Я бы рассмотрел такой вариант, что Игнатьев, преувеличивая ценность украшения, решил кинуть подлянку моему отцу, действуя через сына. Правда — в чем здесь подлянка, не слишком понятно. Создать «глухарь»? Ну и что? Нераскрытое преступление — нормальное явление у следователей. И, кроме того — первым к Игнатьевым пришел не я, а помощник пристава, которому они жалобу написали и объяснение давали, что украдено ценное ожерелье.

— Я вообще ничего не хотел сообщать, — признался Игнатьев. — Ожерелье, разумеется, жалко, но не выносить же сор из избы? И племянник подозреваемый. Кому это надо? Меж собой пошушукались, да и все. Верно, прислуга услышала, обо всем растрезвонила, а наш следователь сразу стал землю рыть.

Следователь, как же. Делать мне больше нечего, как на свою голову работу искать. Причем, заведомо невыполнимую. Это Абрютин, услышав сплетню, сделал стойку, потому и Савушкина отправил подробности выяснять, а потом и меня задействовал. А Игнатьевым, уж коли решили сор из избы не выносить, стоило помалкивать. Сказали бы полицейскому — все в порядке, ничего не пропало, слуги все врут.

— Тогда я вообще не понимаю — зачем было племянника приплетать? — опять завелся Бойков. — Ну, написали бы мне письмо, я бы приехал, все бы решили. А с этим… племянничком… я бы сам разобрался.

— Вася, прости, так уж получилось, — вздохнула Мария Сергеевна. — Обидно нам стало, вот и все. А про то, что ожерелье ценность великую представляет — досочинили. Неудобно стало, что дядька из Парижа какую-то безделицу вез. Все-таки — гусар, целый полковник, а привез лишь только фальшивку.

А ну вас всех к черту, родственнички! Надоели вы мне.

— Ладно, пишите расписку, — решил я, вытаскивая из папки лист бумаги, и канцелярские принадлежности. — Все, как я сказал — ожерелье вернули, претензий нет.

Супруги Игнатьевы переглянулись.

— А кому писать? — спросил Игнатьев. — Формально — ожерелье принадлежит супруге, потому что досталось от ее дяди.

— Жалобу о краже вы писали, значит, и отказ вам писать.

Лесной ревизор, во все глаза глядевший, как его дядюшка заполняет лист бумаги бисерным почерком, дождался, пока чернила не высохнут и я не уберу расписку и отказ в папку, сказал:

— Теперь могу с чистой совестью сказать, что со стороны моего приятеля это была шутка.

— Шутка? — высказали мы удивление едва ли не в один голос.

— Ему показалось забавным, если побывает в гостях у моей родни, украдет у них какую-нибудь пустяковую вещь, — пояснил Василий Иванович. — Он-то ездил в Петербург навестить родственников, по дороге заехал к вам, в Череповец. Колье он хотел вернуть, но в столице вдруг закончились деньги, поэтому решил продать ожерелье. Был очень удивлен, что ему заплатили пятьдесят рублей. Говорит, что никак не думал, что из-за какого-то пустяка дело зайдет так далеко. Деньги он обещал вернуть.

Оставив родственников выяснять отношения, я ушел.

Шел, и думал, что в моей следственной практике это уже второй провал. Первый — расследование убийства отставного генерала Калиновского. Да, все списали на самоубийство, но истина мне известна.

Теперь вот, эта кража. А ведь этот случай похуже того, первого. Там-то я хотя бы на подозреваемых вышел, оставалось только задержать. И не моя вина, что в дело вмешался случай в лице господина Наволоцкого, выдающего себя за надворного советника из конторы ценных бумаг (или, как там она называется?).

Формально моя совесть чиста — претензий нет, дело закрою — Лазаревский подпишет, но реально-то — это провал. Да лучше бы колье работы французского ювелира вообще не находилось.

Бойков так и не выдал фамилию своего друга-шутника. Конечно, я могу сделать то, что обещал — поискать Алексея Ивановича. Допустим, я его и найду, а что дальше? Вот именно, что ничего. Установлю личность, человека задержат. Но в суд-то я такое дело не передам, нет перспектив! Значит, и огород городить не стану.

Шутники, блин. За такие шуточки надо лицо бить.

Кому бы на жизнь поплакаться? Леночке неудобно, Абрютин меня не поймет — я его сам успокаивал, Лентовский лишь хмыкнет.

О, есть кому. У меня же Кузьма есть. Приду вечером домой, возьму котика на колени, ему и пожалуюсь на злую судьбу. Коты самые лучшие слушатели.

Дома, как только я зашел, ко мне и на самом деле вышел Кузьма. Ефросинья гремит ухватами на кухне. Одно время она пыталась меня встречать — шинель принять, помочь сапоги снять, но я это пресек. Мало ли, что положено, сам справлюсь.

Снял шинель, сапоги, уселся, чтобы надеть домашние тапочки. А Кузька вдруг запрыгнул мне на колени. Странно, допрежь такого за котиком не водилось. Он у меня вообще парень суровый. Встречать-то встречал, но на колени не лез, и гладить себя позволял недолго.

— Кузенька, хороший мой… — принялся я наглаживать кота, а тот, в благодарность, включил «мурминатор».

Как хорошо жить на свете, если есть кот. Все понимает, ни о чем не спрашивает.

— Мяу?

А это что такое?

Из моей гостиной вышел еще один Кузя… Так, не понял? У меня что, глюки?

— Ефросинья, что за дела? — спросил я, стараясь не повышать голос, чтобы не спугнуть кота.

— А? Что? — выскочила кухарка на мой зов.

Посмотрев на одного Кузьму, перевела взгляд на второго.

— Ой, барин, Иван Александрович, прости… — прикрыла кухарка рот рукой. Не то от смущения, не то от смеха.

— Так что за дела? — повторил я, стараясь, чтобы голос прозвучал не растерянно, а строго.

— Ой, Иван Александрович, прости… — опять повинилась Ефросинья, зайдясь от хохота.

Отсмеявшись, сказала:

— Я, Иван Александрович, после обеда — ну, раз ты не пришел, так и мне делать нечего, пошла к тете Нине. Только дверь заперла, смотрю — а во дворе Кузьма твой. Я его взяла, да в дом затащила. Думаю — пропадет, так Иван Александрович ругаться станет, а еще и искать заставит. А тут, вишь…

— Фрося, так который из них Кузьма?

И впрямь, оба рыжие, одинаковые. Не исключено, что у Кузьки имеются особые приметы, но кто их запоминает? Ладно бы родинка на морде, татуировка на лапе…

Ефросинья внимательно посмотрела на одного кота, на второго и уверенно ткнула пальцем в того, что стоял в отдалении и удивлении.

— Вот, это Кузьма и есть.

— А почему этот? — удивился я.

— Да потому что тот, который к вам на коленки забрался, он кошка. Вы на ихние морды гляньте.

И что? У обоих морды рыжие, наглые. А как опознать по мордам?

— Э… — крякнула кухарка.

Бесцеремонно ухватила того Кузьму, что сидел на полу, развернула ко мне и продемонстрировала его «хозяйство».

— Вот, видите?

— Н-ну…

Кинув Кузьку на пол (зараза, почему без почтения?), стащила с моих коленок второго Кузю, развернула.

— А у этой?

Ну да, вижу, мужского «хозяйства» нет.

— Кошечка ласковая, значит, рушная.

— Какая? — не понял я.

— Рушная, значит, у кого-то в доме живет, — пояснила кухарка. — Нерушные, они на колени к чужому не пойдут, побоятся.

— И что с ней теперь делать? — растерялся я.

Мне-то не жалко — пусть живет, прокормлю, а кошечка ласковая, мурлычет славно. Так ведь хозяева, наверное, волнуются! А если в доме ребенок? Какая-нибудь девчушка свою кошечку ищет, плачет?

— А ничего не надо делать. Она сейчас из Кузькиной миски мясо доест, потом и уйдет. Кошки, даже рушные, всегда так делают — пройдутся по домам, глядишь, где-то их и покормят.

Вообще-то, они правильно делают. Жизнь у них трудная, почему бы не перекусить за чужой счет?

— Иван Александрович, суп гороховый с мясом на обед наварен, будете есть? Или что-то другое состряпать?

— Гороховый? Конечно буду.

— Иван Александрович, сказать вам хотела… У нас там такое дело в деревне случилось. Свекор мой бывший к батьке прибежал, спрашивал — мол, не нуждается ли он в чем? И не сердится ли на него Фроська? И дочка, внучка, то есть, сытая ли? Муки привез аж два мешка! И чего это с ним такое? У него же зимой снега не выпросить? Или у него совесть проснулась?

Я только пожал плечами. Пусть думает, что совесть проснулась, а не то, что исправник, добрался-таки до села Тоншалово и навел справки — отчего это бывшую невестку с родной внучкой из дома выгнали? Я-то думал, что может, какая-то нехорошая вещь — типа, возжелал свекор вдову своего сына, та отказала. А все оказалось проще. Простая человеческая жадность. Зачем кормить невестку, да еще и с приплодом, пусть даже от собственного сына? Был бы парень — иное дело, а внучка — ее же тоже кормить, а потом замуж как-то отдавать. Не проще ли выгнать бабу вместе с ребенком?

— Еще вам письмо принесли, я на стол положила. Прежде читать станете или вас покормить?

Посмотреть, от кого письмо. А оно от матушки. Значит, сначала письмо.

'Здравствуй, мой дорогой сын Ваня.

С приветом к тебе твоя маменька — мамуля.

В первых строках своего письма хочу сообщить, что все мы живы и здоровы. Батюшка, правда, возвращаясь из поездки, на обратном пути немного приболел, но нынче, слава Богу, все хорошо. Надеюсь, в самое ближайшее время сам тебе напишет, а пока он занят подготовкой большого доклада для государя о состоянии дел в Новороссии.

К сожалению, сейчас я не могу уделить батюшке столько внимания, сколько он заслуживает, потому что очень много дел в Медицинском училище. Не хочу жаловаться, но наш директор, профессор Бородин часто забывает о некоторых насущных делах, которые полагается делать ему, как директору, а приходится делать мне. Например — он, верно, считает, что печки в нашем училище не чадят, а трубы очищаются сами по себе, а дрова появляются по мановению волшебной палочки.

Но здесь, наверное, не вина г-на директора, а просчет Министерства при составлении штатного расписания и составления сметы, потому что упустили из виду, что директору, который занимается научной и учебной деятельностью, следует иметь хотя бы двух помощников — одного по учебной части, а второго — по хозяйственной.

Батюшка морщит лоб, разводит руками. Дескать — численность персонала, количество преподавателей прописывал сам Бородин, так что, все претензии к нему. А в том, что Александр Порфирьевич человек занятой, рассеянный, он не виноват. Однако, пообещал, что в следующем году он обязательно введет две новые штатные единицы, но на этот год придется потерпеть.

Наши барышни иной раз не желают подчиняться дисциплине, отказываясь носить специальную форму одежды, мотивируя это тем, что форменное платье ужасно надоело в гимназические годы. Некоторых из них даже пришлось на какое-то время отстранить от учебных занятий, теперь они вынуждены отрабатывать пропущенные лекции по вечерам.

Не знаю, что бы я делала, если бы у меня не было моей маленькой помощницы — нашей Анечки. Как она все успевает? Она сумела отыскать и поставщиков дров для училища, договорилась, чтобы печи отремонтировали и почистили трубы.

Иной раз г-н профессор привлекает Аню для оказания ему помощи в составлении расписания занятий.

Еще она придумала, что каждое пропущенное занятие учащиеся барышни должны не просто отрабатывать, занимаясь с преподавателями, а еще и отмывая полы в учебном корпусе. Аня именует это «трудотерапией».

Княжна Нина Мышецкая и ее родственники пытались выразить протест против «трудотерапии», но после беседы, что провела с ними Аня (я была категорически против!), уже не протестуют, а напротив, выражают всяческую поддержку и училищу, и методам воспитания будущих женщин-медиков. Теперь еще и интересуются — где можно приобрести дойную козочку?

Ваня, что за безумие? Вначале мода на коз распространялась среди гимназисток, теперь она перекинулась на учащихся нашего училища, на курсисток! Да что там — козы нынче обитают не только во дворах, но их блеяние доносится из квартир, они гуляют по крышам и по балконам.

Хотела бы поделиться с тобой новой сплетней, которая гуляет и при дворе, и в нашем, так называемом высшем обществе. Помнишь, на именинах твоего дедушки одна из дам выражала мне сочувствие? Она убеждена в том, что Анна — не бывшая крестьянка, а незаконнорожденная дочь твоего батюшки, а бедная министерша Чернавская восприняла это известие с достоинством, граничащим с сумасшествием.

Так вот, сплетня обросла подробностями. Оказывается, твой отец, у которого случился «роман» с какой-то крестьянкой, не интересовался судьбой своей дочери. Зато его законный сын, благородный молодой человек, узнав о существовании младшей сестры, тотчас же отправился в Череповец, отыскал младшую родственницу, помог ей получить образование, а теперь еще и привез ее в Санкт-Петербург, устроил в Медицинское училище, в котором учатся самые умные барышни Российской империи. Более того — убедил родителей признать ее воспитанницей, а Чернавский-старший, устыдившись проявленной в молодые годы слабости, пообещал отписать в приданое дочери имение во Владимирской губернии.

Батюшку эти сплетни очень огорчают, но он решил, что не станет ничего ни опровергать, ни подтверждать. Государь о реальном положении дел знает, но со слов твоего отца — посмеивается. Е. и. В. сказал, что наслышан об этой талантливой барышне, значит, считаться ее отцом — это даже и честь.

Теперь батюшка переживает не из-за того, что кто-то считает, что он изменял жене, а тому, что кто-то поверил, что он не помогал собственной дочери!

Вот и пойми вас, мужчин.

А я сказала, что, если бы Аня и на самом деле была дочерью моего мужа, пусть даже и незаконной, я бы этому только порадовалась. Разумеется, вначале бы обижалась, потом простила.

Ваня — ты представляешь, я бы сама поверила (с радостью!) всем этим слухам и домыслам, если бы не знала правды.

Самое забавное, что к нам в гости уже приезжал молодой человек, назвавшийся твоим однокурсником по Московскому университету, желающий узнать — как дела у его лучшего друга? Еще он хотел познакомиться с Анной, о которой, якобы, был наслышан от тебя. Батюшка его с лестницы спускать не стал, но собирался.

И графиня Левашова, через наших общих знакомых, сообщила, что хотела бы восстановить прерванные отношения со старой подругой, а еще напомнить, что у нее имеются два сына, один из которых ровесник Анны.

Твой дедушка просил передать тебе огромный привет. Он просит прощения, что не смог ответить на твое письмо ввиду чрезвычайной занятости.

Скажу по секрету — господин генерал решил заняться садоводством. Мы с отцом очень рады, что дедушка подыскал себе занятие по душе. Всю зиму он штудировал французские книги, а по весне решил разбить сад вокруг своего дома. Или, для начала, цветник. Правда, много места у будущего сада отнимал старый развалившийся флигель. Дедушка собирался нанять рабочих, чтобы его снести. Работа сложная и очень дорогая, потому что кладка старая, едва ли не петровских времен. Господин генерал не остановился бы перед любыми затратами, но Аня позволила твоему дедушке сэкономить. Она с ним пошушукалась, написала записку — какие компоненты нужны, рассчитала количество, а генерал и кавалер использовал свои старые связи. Флигеля теперь нет, зато наш генерал счастлив — у него освободилось место. Правда, соседям пришлось компенсировать выбитые стекла, менять испорченную мебель. Думаю, если бы мой батюшка — твой дедушка, нанял рабочих, это обошлось бы гораздо дешевле. Но, Ваня, ты знаешь своего дедушку!

Зато теперь генерал требует, чтобы Аня приезжала к нему в гости хотя бы раз в две недели и грозится, что, если Ванька не пойдет-таки служить в армию, не станет хотя бы штабс-капитаном, он лишит тебя наследства и отпишет все Анечке, как своей внучке.

Дедушкина наследства мне не жаль, пусть отписывает кому хочет — на тебя у нас денег хватит, но очень боюсь, что если дед и на самом деле перепишет свое завещание, то Александру Ивановичу придется приставлять к твоей названной сестренке охрану.

На этом все. Твоя мамуля.

Да, Ваня, чуть не забыла. Батюшка просит отложить свадьбу до осени. Сейчас у него совершенно нет времени, а летом его ждет новая ревизия'.