Господин следователь. Книга 12

Глава 20 Колье Марии-Антуанетты

Выходя из дома, едва ли не нос к носу столкнулся со старухой-нищенкой, в рваных тряпках и огромных мужских сапогах.

— Бабушка, тебе что? — нелюбезно спросил я.

Нищие у нас на паперти стоят, я их всех в личность знаю — два горьких пьяницы, а еще три старухи, которые живут одни, без детей, но идти в богадельню не желают. Старух-то жалко, пьяниц не слишком, но все равно, все подают. У меня даже медные денежки для походов в церковь всегда имеются. Что мне копейка или семишник? А нищему это два, а то и четыре фунта хлеба. Обычно, после службы, им накидывают столько, что бабкам хватает и на хлебушек, и на жидкий супчик, а пьянчугам на их собственные надобности. Но по дворам в городе ходить не принято, неприлично.

Но эту нищенку я не помню. Но явно, что не крестьянка. Может, из другого прихода? Верно, придется дать хоть пятачок или двугривенный.

Завидев меня, бабка бухнулась на колени.

— Иван Александрович, прости меня, дуру старую…

Ё-моё! Так это же моя беглая кухарка. Когда же успела состариться? Понимаю, она и была-то немолода — лет пятьдесят, но сейчас выглядит на все семьдесят.

— Виноватая я! Пять лет ни капелюшечки в рот не брала, а тут решила подарки твои обмыть… Сама не помню, что было. Не ведала, что творила.

Прежде, наверняка пожалел бы старую женщину, бухнувшуюся на колени, почувствовал бы, что неудобно, но сейчас, запирая на замок входную дверь (Фросе я запасной ключ дал или нет?) деланно-равнодушно пробурчал:

— Я тебе не отец родной, не сват и не брат. Решила в запой уйти — дело твое. Зла на тебя не держу — ступай себе с богом. Да…

Покопавшись в карманах, наскреб там какой-то мелочи. Высыпав ее в руки женщины, наставительно произнес:

— Не заслуживаешь, но я, человек честный. Это твой расчет.

— Иван Александрович, не губите! — заверещала кухарка так, что ей отозвалась испуганная Манька. — Помру ведь я, ей-богу помру! Кто же меня на службу возьмет? Бей, хоть насмерть убей, не гони только. С голоду сдохну, как собака какая.

— А я здесь при чем? — отозвался я, пытаясь вырвать свою ногу из захвата. — Я к тебе, как к приличному человеку… То есть, как к порядочной женщине. А ты мне чем отплатила? Болталась где-то, пьянствовала.

— Так бес попутал!

— Бес попутал — с него и спрашивай. Пусть тебя бес на службу устраивает. А место у меня занято. И давай-ка, уматывай со двора.

Добром уходить не желала. Пришлось ее поднимать, довести до калитки, а потом уже вытолкать со двора.

Экс-кухарка опять плюхнулась на колени и принялась выть.

Но я уже не прислушивался к ее воплям, а просто ушел. К исправнику нужно зайти, а потом уж к себе.

Шел, а на душе кошки скребли. Вот, если на самом деле с голода старуха помрет? Худо-бедно два, если не три месяца у меня проработала, горя не знал. Стряпала хорошо. Даже получше, чем Фрося. Честно — приди Татьяна на неделю раньше, простил бы. Поорал бы немного, повоспитывал. Ну да, пьянствовать — это плохо, но кто безгрешен? А теперь что? Ефросинью я точно не выгоню, у девки ребенок. Да и нечестно будет, если крестьянку прогоню, чтобы вернуть старую пьянчужку. И что с Татьяной? В богадельню ее не возьмут, не настолько старая. И в кухарки, тем более. Город у нас маленький, о пьянстве ее все уже знают.

Как она вообще умудрилась столько лет у прежних хозяев прослужить? Если только, по старой памяти (она же у них крепостной была), пьянчугу не рассчитывали, ограничиваясь иными методами (типа, отлупили), простили до следующего «захода».

Абрютин, конечно, был на своем месте. Жаворонок, однако.

Завидев меня, Василий Яковлевич воскликнул:

— О, как же ты кстати, господин следователь. И курьера к тебе посылать не надо.

— А что такое? — заинтересовался я, скидывая шинель на руки канцеляристу. В принципе, не полагается канцеляристов для таких дел использовать, но у каждого свой путь ученичества.

Что-то Василий Яковлевич слишком радостный. Но зная Абрютина можно понять, что радость у него какая-то ненастоящая.

— Сам посмотри, — кивнул исправник н на серую упаковочную бумагу, лежавшую перед ним. А на ней…

— Мать честная! — не удержался я от возгласа, сцапывая колье. То самое, украденное (предположительно!) двоюродным племянником Марии Сергеевны Игнатьевой. Мы с Василием мучились, сочиняли его описание, хотя я считал, что Сыскная полиция Санкт-Петербурга его и искать не станет.

Точно, оно. Соответствует описанию. Хоть бери рисунок, составленный госпожой Игнатьевой и сравнивай. Золотая цепь, слева и справа рубины, по центру и на подвеске сапфиры. А там, где застежка, можно увидеть три буквы C. A. B. в овале. Вроде, еще и лилии должны быть, но уж слишком все мелкое, а увеличительного стекла под рукой нет. Но я и так верю, что это Шарль Август Бемер, ювелир той самой Марии-Антуанетты, которой отрубили голову.

Красота! И ценная штука. Вон, как блестит, а как красиво переливаются драгоценные камни. Огранку настоящий мастер делал.

Уж не то ли это ожерелье, которое заказала у ювелиров какая-то мошенница, выдав себя за королеву? Еще скандал разразился, когда выяснилось, что Мария-Антуанетта ничего не заказывала. Подробностей не помню. Но точно, что скандал бросил тень на репутацию королевы, а ее репутация была и так скверная. Еще королева плохо кончила.

Надо бы Дюма почитать про ожерелье королевы. Наверняка в городской библиотеке или у кого-нибудь из знакомых книга имеется. Пусть даже и на французском — заодно и потренируюсь. Дюма-отец, конечно, одну половину реальных событий переврал, а вторую переиначил, но лучше, чем ничего.

— Неужели сыскная полиция отыскала? — пришел я в восторг. Как они оперативно сработали. И двух недель не прошло.

— Отыскала, — кивнул Абрютин. — С утренней почтой принесли. А знаешь, где это колье сыскалось?

— Василий, я-то откуда могу знать? — пожал я плечами.— Я в Санкт-Петербурге пару ювелирных магазинов знаю, оба на Невском. Ты бы лучше меня о книжных лавках спросил — про эти бы больше сказал.

— Отыскалось колье работы французского ювелира Бемера не в ювелирном магазине, а у старьевщика — вернее, в лавке подержанных вещей. И знаешь, во сколько его оценили? — продолжил свои странные вопросы Абрютин.

— Василий, хватит загадки загадывать, — возмутился я. — В лавке старьевщика — так пусть и в лавке. Я тебе что — специалист по драгоценным камням? Вот, как только ты мне эту цацку официально передашь — расписку в получении я тебе напишу, по нашим ювелирам пройдусь — пусть они точную стоимость скажут. Игнатьевы мне назвали сумму в три тысячи рублей, но все равно, требуется уточнить.

Да, следует выполнить формальности. Это мы в первоначальной версии исходим из той суммы, которую указывают потерпевшие, но суду требуется точная оценка. Значит, требуется провести независимую оценку драгоценного ожерелья — оформлю справкой или ювелира допрошу, составлю Акт о приобщении данного украшения к делу в качестве вещественного доказательства, а потом, под расписку, передам колье на ответственное хранение хозяевам. Или же у себя оставить до вынесения приговора суда? Нет, не нужно мне такое счастье. Неизвестно, смогу ли я установить преступника, а коли смогу — сумею ли доказать его вину? И что, побрякушка, продав которую можно купить небольшое поместье, будет лежать в моем кабинете? Сейфа у меня нет, пропадет — долго расплачиваться. Пусть хозяева сами переживают.

— Не нужно по ювелирам ходить, — усмехнулся Абрютин. — Сыскная полиция уже ювелиру показывала — тот оценил колье в сто рублей.

— В смысле — в сто рублей? — не понял я. — Да тут одного золота на сто, если не больше. А камни какие! Плюс работа, да мастер знаменитый.

— На, почитай сопроводительную бумагу, — придвинул мне Василий лист бумаги.

В «сопроводиловке», подписанной помощником начальника Сыскной полиции коллежским асессором Виноградовым, было указано, что в соответствии с запросом Череповецкого уездного исправника надворного советника г-на Абрютина о похищенном драгоценном колье, выполненном из золота, и так далее, сыскные чины полиции распространили копии данного запроса по полицейским частям.

Городовой второго участка Спасской части 1-го отделения Сатрапов (ух ты, хорошая фамилия для полицейского), обратил внимание, что в лавке старьевщика Ласточкина Фиронега Даниловича, мещанина, на улице Вознесенской в частном доме Бабарыкина, находится предмет, подходящий по описанию. Цепь выполнена из металла желтого цвета, справа и слева в оправе из металла желтого цвета вставлены камни красного и темно-красного цветов, по центру и внизу — мелкие камни желтого цвета, в оправе же. Кроме того, городовой потребовал, чтобы лавочник показал ему ожерелье и на его задней части обнаружил клеймо.

Со слов Ласточкина, в сентябре месяце прошлого, 1884 года, данный предмет был продан ему неизвестным лицом за пятьдесят рублей, а он, Ласточкин, решил его перепродать за сто, но согласится и на семьдесят.

О том, что ожерелье краденое, Ласточкин не знал. Продавца не запомнил. Сам он не ювелир, но понял, что драгоценного в ожерелье ничего нет. Сведущий человек сообщил, что цепь сделана из позолоченной меди, камни поддельные и сработаны из цветного стекла. Клеймо французского ювелира ценности не представляет, потому что в России оный ювелир неизвестен.

Пятьдесят рублей незнакомцу он заплатил исключительно из-за того, что работа тонкая, покупатель на такую сыщется. А поставил цену в сто рублей, чтобы заработать.

Ожерелье из лавки Ласточкина изъято, самому лавочнику выдана расписка.

По незнакомцу может вспомнить только то, что это был молодой человек лет двадцати пяти — тридцати, в партикулярном платье.

Городовой Сатрапов передал ожерелье участковому приставу Белозерову, тот показал его ювелиру Келлеру в Пассаже, и оный подтвердил, что колье изготовлено из позолоченной меди, а камни, вставленные в оправу, выполнены из цветного стекла.

По мнению Келлера ожерелье изготовлено для нужд театра и большой ценности не представляет".

— Интересно девки пляшут, — хмыкнул я.

Опять взяв в руки колье, пощупал цепочку, потрогал камни. Кажется, теперь и я понял, что это фальшивка. Или нет? Но все равно — сам стекло от бриллиантов не отличу, а позолоченную медь от золота…

Выполнено-то шикарно.

Нет, я бы сам не понял, что это подделка. Вообще, охренели французы, если для придворного театра такие штуки делали. Нет бы, как все приличные бутафоры — из пластика там, или еще из чего-нибудь дешевого сотворили. А, ну да, пластика тогда не было. Да хоть из дерева бы вырезали, из папье-маше слепили. Лопухнулся полковник Заболоцкий, когда «трофеил» поддельное украшение. И господа Игнатьевы лопухнулись. Или они знали, что украшение — это подделка? Нет, вряд ли. Они говорили, что показывали ожерелье знакомому ювелиру, тот им о его ценности рассказал. Ладно, я болван, но ювелир-то такие вещи должен просекать, да?

Но ювелир мог и пошутить. Нет, к Сергею Петровичу и Марии Сергеевне претензий у меня нет. Они и жалобу-то подали, потому что на них нажали. Сначала помощник пристава пришел, потом судебный следователь явился.

— М-да, — протянул я. — Выходит, здесь дело не для Окружного суда, а для мирового?

Я посмотрел на Абрютина с неким укором. Типа — зараза ты, господин исправник, что шум поднял. Если бы не твоя дурная инициатива, то я бы не бегал, время бы не терял.

Кажется, Василий был смущен не меньше меня.

— Ваня, сам озадачен, — признался исправник, и виновато предложил: — Может, чайку попьем? Понимаю, что я виноват, тебя с панталыки сбил, но кто ж его знал?

Чайку, видите ли. Я бы сейчас даже от водки не отказался. Жаль, что еще и десяти часов нет.

— Ладно, давай чайку, — согласился я. Подумав, сказал: — Вообще, к нам с тобой с точки зрения закона вопросов нет. Ты получил информацию о тайном хищении имущества и как высшее должностное лицо в уезде был просто обязан ее проверить. Ты проверил, получил подтверждение, передал материал следователю. Все правильно. И я, заполучив информацию от тебя, тоже должен был поступить так, как я поступил.

Сказал, и сразу стало полегче. Выходит, не совсем мы с исправником дураки? И вообще — почему это мы дураки? Напротив, мы с Василием Яковлевичем молодцы. Служим закону, служим народу. И государю императору. Но самый большой дурак — это наш потенциальный преступник. Решил, что ворует ценную вещь, а украл подделку. Из-за такой ерунды с родственниками отношения испортил.

Абрютин вышел в приемную распорядиться насчет чая. Вернулся повеселевшим.Видимо понял, что друг на него обижаться не станет. Да и за что обижаться-то?

— Ну что, будешь закрывать дело? — деловито поинтересовался господин исправник, старательно заворачивая колье в упаковочную бумагу и передавая мне. Заодно Василий расчистил стол от лишних бумаг, чтобы было куда поставить поднос со стаканами и всем прочим.

— Не буду, — покачал я головой. — Факт кражи имел место, а то, что колье оказалось поддельным — это другой вопрос. Дождемся ответа из Вологды, узнаем, что говорит племянник. Понадобится — сам к нему съезжу или Бойкова потребую к себе вытащить. Ну, а там посмотрим. Сознается в содеянном, покается, а родственники его простят — колье-то возвращено, тогда и дело можно закрыть. Не простят — передам дело на рассмотрение мировому судье.

Мировой судья за такую кражу влепит штраф или месяц ареста — не так и страшно, но репутация у племянника Игнатьевых будет загублена, да и карьере, скорее всего, придет конец. Либо уволят, либо попросят уволиться, но в формуляре будет позорная метка. Знаю, что у некоторых чиновников есть отметка — содержался две недели, месяц в тюрьме, но за другое. Допустим — пьяный дебош, драка в публичном месте. Недавно городовые доставили в участок пьяного помощника бухгалтера Управления воинского начальника губернского секретаря Козырева. Тот нажрался, как последняя скотина, справил нужду прямо на Торговой площади, на увещевания прохожих не реагировал, да еще и обматерил фельдфебеля Егорушкина, пытавшегося вразумить губернского. Не обматерил бы, может, до дома бы довели, а так городовые шибко обиделись.

И Абрютин за подчиненных обиделся, начертал на рапорте резолюцию «В мировой суд», а судья первого участка господин Соколов — человек принципиальный. Влепил Козыреву неделю ареста за неподобающее поведение и двадцать рублей штрафа за оскорбление полиции.

А по выходе из тюрьмы Козырев еще и от своего непосредственного начальника — подполковника Ильина огреб, и премии был лишен. И коллежский секретарь ему теперь светит не через три года, как полагается, а лет через пять.

Неприятно, конечно, и по деньгам проруха, но со службы Козырева никто не погонит — а кто по пьяни не куролесил? Со временем даже смеяться станут над его злоключениями.

Канцелярист принес чай, расставил стаканы и прочее. Василий, привычно раздавив в могучей руке каленую сушку, глянул — ровные ли части, полюбопытствовал:

— Когда Синявского станем выпускать?

— Он у нас уже сколько сидит? Месяц? — прикинул я, присматриваясь к конфете в незнакомом фантике.

— Месяц, или около того. Хватит, наверное, на него казенную провизию переводить?

Месяц, тогда можно и выпускать. Тем более, что личность отставного поручика подтвердилась, вроде, формально уже и придраться не к чему. Или есть? Хм…

— Давай выпустим, — решил я. — Как в суд приду, составлю бумагу. Только, ты после обеда ко мне своего человека пришли, чтобы тот бумагу в тюрьму отнес. Лучше Савушкина, или Ухтомского, если Антон Евлампиевич на службу вышел.

— Тебе что, курьеров мало? И зачем тебе целый пристав? — не понял Абрютин.

— А пристав мне затем, что как только Синявского освободят — то его можно снова арестовать, — пояснил я. — Мы же установили, что неизвестный субъект, которого нам привезли из столицы, и есть отставной поручик Синявский. Значит, теперь можем его с чистой совестью привлечь к ответственности за то, что он себя майором именовал. Доказательства имеются — и фотография, и его собственные показания. Ах ты, подлинную-то карточку убийца сжег… Но ничего, есть картина Прибылова, да и мы с Лентовской письменно засвидетельствуем, что фотография имелась, вызовут — в суд придем. Я рапорт на твое имя напишу, доказательства приложу — и в мировой суд. Авось, ему еще месячишко добавят. Посмотрю Уложение о наказаниях — уточню, какую статью вменить, и сколько у судьи просить. Если по письмам судить — он Зинаиде несколько раз майором представлялся. Сочтет ли судья это многократным самозванством? Может, только штраф выпишет? Но штраф — тоже не подарок.

— Ну, Ваня, ты и змей! — пришел в восхищение исправник. — Ради такого дела я тебе даже помощника своего пришлю, для солидности. Нечего ему штаны протирать. Сам бы поехал, но слишком жирно для мошенника.

— Нет, Щуку не надо, — испугался я. — Пусть твой помощник лучше живностью занимается — это у него хорошо выходит. Лучше кого попроще пришли, но потолковей. Пусть даже Егорушкина или Смирнова.

— А в мировом суде у нас очередь, — хмыкнул исправник. — Придется поручику в ожидании суда в участке день-другой посидеть, а потом снова в тюрьму. Я Соколова — который судья, на похоронах Зинаиды Дмитриевны видел. Вроде, ее покойный отец ему чем-то помог. Так что, отправит Синявского за решетку.

Будем надеяться, что урок пойдет на пользу брачному аферисту.

— Ты про субботу не забыл? — напомнил исправник.

— Нет, что ты, — замахал я руками. — Мы с Леночкой давно мечтали вдвоем куда-то в гости сходить. Чтобы, как большие, как муж и жена… А здесь и повод хороший — друга орденом наградили. Я тебе даже песню какую-нибудь спою, если хочешь.

— Конечно хочу, — загорелся Василий. — И мне твои песни нравятся, и Верочка постоянно про убитую маркитантку напевает. Очень хочет, чтобы ты ее снова спел. Правда, плакать станет.

— А я вам про капли датского короля пел? — поинтересовался я.

— Да вроде нет. А если и пел, так еще раз споешь, — хмыкнул исправник.

Спеть Василию и его жене те песни, которые я для гостей деда пел? И для государя? Я про свой концерт перед государем не хвастал, поскромничал.

— Мне бы только гитару не забыть.

— Я к тебе курьера пришлю или прислугу, — пообещал Василий. — Да, пока не забыл. Верочка спрашивала — для Елены Георгиевны с чем пироги печь? Для Вани-то она знает, что он с яйцом и луком любит, а еще со смородиновым вареньем. Иван, какие пироги для невесты печь?

Я захлопал глазами. Никогда не задумывался — какие пироги любит моя невеста? Вроде, у Десятовых она и с творогом ела, и с рыбой.

А Абрютин, с покровительственным видом многоопытного семьянина, сказал:

— Иван, ты о многом можешь забыть — даже о своем дне ангела, но о том, какие вкусы у невесты, помнить обязан!

Эх, Василий… Не сыпал бы соль на рану. Я и на самом деле забыл, что именины у меня в феврале. Ладно, что окружающие не забыли. Как вспомню — до сих пор стыдно. Но про вкусы Леночки нужно срочно узнать.