Двуглавый. Книга третья

Глава 36

Глава 35. Вот и всё

Люди, как известно, любят получать деньги, и вовсе не только просто так, а даже за какую-то работу. А если от их работы отказываются и деньги платить им перестают, такой поворот люди почему-то уже не любят. Более того, они нередко пытаются в такой ситуации уговорить клиента продолжить оплачивать их работу и всячески растолковать ему, что без этой их работы он если и не пропадёт совсем, то жить станет уж точно хуже.

Вот и Алинка, когда заявила, что забирает папу домой и будет ухаживать за ним сама или наймёт сиделку, столкнулась с такой попыткой. Отговаривали её в больнице старательно и безуспешно, но хоть заставили собрать кучу бумаг и ещё большую кучу подписать. Тут, должен похвастаться, не обошлось без моей помощи — дал я дочке контакты нескольких персонажей с моей работы. Они, конечно, удивились, но пошли навстречу дочери своего коллеги и оформили несколько фиктивных документов о приобретении соответствующего оборудования. Что и как им говорить, я Алинку тоже научил, и потому особых вопросов у бывших коллег не возникло, а вот желание получить денежку, пусть и не такую большую, почему-то сразу появилось…

Я же, всё ещё пребывая в мозгу дворянина Елисеева, потихоньку начал прикидывать, когда, что и как говорить Денневитцу, но тёзкин шеф меня опередил, после очередного вечернего рапорта подчинённого о его работе в институте вывалив на тёзку вопрос:

— Виктор Михайлович, а куда вы с Эммой Витольдовной телепортируетесь по ночам? Что каждый раз, когда вы ночуете в Михайловском институте, ни вас, ни Эммы Витольдовны не бывает там примерно с двух до восьми часов пополуночи, Александр Андреевич выявил доподлинно, а Дмитрий Антонович ручается, что вы в это время не находились ни по одному вашему или госпожи Кошельной известному адресу.

Вообще, постановку вопроса именно в таком виде я расценил как хороший признак — Денневитц сразу обозначил то, что ему известно. Впрочем, даже если бы Карл Фёдорович не сослался на Чадского и Воронкова, лгать и изворачиваться я бы и сам не стал, и тёзке не дал, да он бы не стал тоже. Ну, мы и рассказали, честно и без утайки. А чтобы рассказ стал более убедительным, говорил я. Говорил, как привык в своём мире, умышленно и специально отбрасывая все речевые обороты, подхваченные за этот год с лишним у дворянина Елисеева. Ну и говорил я от своего собственного имени, пускай и точно такого же, как у моего мозгового товарища и соседа.

Если я скажу, что надворный советник удивился, обалдел, охренел, выпал в осадок или у него глаза полезли на лоб — всё это будет и верно, и в то же время недостаточно, чтобы описать степень этого самого удивления, обалдения и так далее. Но то ли привык уже Карл Фёдорович за последний год с лишним к тому, что «есть многое на свете, друг Горацио», то ли оказался человеком, по природе своей доверчивым, а скорее, просто сопоставил некоторые известные ему факты и сделал соответствующие правильные выводы, но сдавать коллежского регистратора Елисеева в сумасшедший дом не стал, выражать ему недоверие тоже не стал, зато пожелал уточнить некоторые моменты.

— Как я понимаю, секретное отделение в институте — ваша идея, господин Елисеев-старший? — блеснул Денневитц догадливостью.

— Моя, господин надворный советник, — не стал скромничать я. — Но я ничего не придумывал, просто скопировал практику моего мира.

— Без чинов, — отмахнулся Денневитц. — С секретным отделением вы, должен признать, очень нашему делу поспособствовали. Новая система движения и учёта бумаг в секретном отделении тоже от вас? Что ещё предложите полезного из опыта иного мира? — добавил он, получив утвердительный ответ.

— По вашей службе, боюсь, уже ничего принципиально нового, — я решил быть предельно честным, будучи уверенным, что в моём положении это лучший вариант. — Я лекарствами торговал, а не служил в полиции или контрразведке. Кстати, Карл Фёдорович, а как нас раскрыли? Если, конечно, не секрет.

Как выяснилось, никакого секрета и правда не было. Была неистребимая профессиональная подозрительность ротмистра Чадского и его же изобретательность в поисках способа проверки своей догадки. С какого такого перепугу ротмистру пришло в голову, что дворянин Елисеев с Эммой Витольдовной не только предаются плотским утехам, но и куда-то удаляются непостижимым для него способом, Чадский и сам толком объяснить не мог, а вот как догадался это своё наитие подтвердить, поведал. Ничего сверхъестественного — ротмистр сверил показания институтского счётчика воды за разные дни, когда тёзка ночевал в институте, и установил, что в последние ночи вода расходовалась заметно меньше, чем ранее. Ну да, из-за изменения ночной программы мы и душ принимали реже… Чадский доложил обстановку Денневитцу, Карл Фёдорович тоже проявил интерес и отрядил на его удовлетворение Воронкова. А уж когда сыщик не обнаружил тёзку с Эммой ни в доме госпожи Волобуевой, ни на квартире Эммы, ни в Покрове, как и ни в каком ином месте, которое можно было бы связать с господином Елисеевым или госпожой Кошельной, Денневитц и призадумался. Собственно, так часто он отпускал в последнее время тёзку к Эмме, надеясь всё-таки выяснить, куда они тайком телепортируются из института. Но такого тёзкин шеф не мог и предположить, фантазии не хватило.

— А почему, Виктор Михайлович, вы всё же мне признались? — рассказав об уловках Чадского, Денневитц тут же и потребовал равноценную плату за информацию.

— Потому, Карл Фёдорович, что я нуждаюсь в вашей помощи, — не стал юлить я. — Эмма Витольдовна считает принципиально возможным возвращение моего сознания в моё тело, Виктор Михайлович готов ей в этом помочь, моя дочь, полностью отдавая себе отчёт в связанном с этим риске, всё же готова на такой риск пойти, а уж как этого хочу я сам, вы, думаю, сами прекрасно понимаете.

— Понимаю, Виктор Михайлович, конечно же, понимаю, — согласился Денневитц. — Может быть, вы ещё объясните, как я могу вам помочь, и, самое главное, зачем мне вам помогать?

— Объясню, — принял я условия игры. Да, именно такой вот интеллектуальной игрой воспринимал я беседу с тёзкиным шефом, пусть от этой игры зависела сейчас моя дальнейшая жизнь. Не только, разумеется, от неё, но в том числе. — Проще с тем, как помочь. Мне представляется, что лучше всего было бы переместить моё тело в Михайловский институт, чтобы Эмма Витольдовна и Виктор Михайлович работали с ним там. То есть нужны ваши указания Сергею Юрьевичу и Александру Андреевичу не мешать и обеспечить секретность. А зачем это вам…

Я устроил тёзкино тело поудобнее, выдержал паузу на пару секунд, отчасти для солидности, отчасти давая Денневитцу прочувствовать важность момента. Сам-то я эту важность чувствовал уж не знаю чем, учитывая, что тело не моё, но ещё как чувствовал.

— Знаете, Карл Фёдорович, я считаю, что если кто-то что-то сделал, рано или поздно найдётся человек, который сможет это хотя бы повторить, а то и превзойти. Пока ходить между нашими мирами может только Виктор Михайлович и те, кого он возьмёт с собой. Но надолго ли это? Я к тому, что закрыть межмировые переходы, запретив их нам с Виктором Михайловичем или, не приведи Господь, решив этот вопрос радикально, было бы неверным. Напротив, закрепить саму возможность таких переходов за Российской Империей вообще и за вашим ведомством в частности — вот к чему, по моему убеждению, следует стремиться.

— За Российской Империей? Не за Российской Федерацией вашего мира? — спросил Денневитц.

— Именно так, — подтвердил я. — Здешняя Россия — государство куда более самодостаточное и значительно меньше включённое в мировую систему, нежели Россия моего мира. Да и построена Империя на более здоровых началах, нежели Федерация. Но Российская Федерация во многом сильнее Империи просто в силу почти сотни лишних лет развития. И просто по обычной логике конкуренции они попытаются сделать вас младшим партнёром в межроссийских отношениях. Вот вы, Карл Фёдорович, спрашивали, что ещё я могу вам предложить из опыта моего мира, — напомнил я. — Так сам опыт и могу. Я знаю тот мир, знаю, как там делаются дела, знаю, с кем можно иметь дело, а с кем лучше не надо. Мир у нас внешне куда более насыщен самыми разными сведениями, находящимися в открытом доступе, и человеку вашего мира будет очень и очень сложно разобраться, на что действительно стоит обратить внимание, а я могу это подсказать и подсказку свою обосновать.

— А зачем нам, Империи, эти, как вы удачно выразились, межроссийские отношения? — вопрос, конечно, провокационный, но оставлять его без ответа было нельзя.

— Плоды технического прогресса, которые выведут страну в мировые лидеры, — принялся я кратко, скорее даже тезисно перечислять. — Знание логики развития иностранных государств, что позволит получать больше выгод и преимуществ в отношениях с ними, и мира в целом. Возможность ускоренного развития России по заранее продуманным направлениям. Можно и больше сказать, но это главное.

— И всё золото Империи уйдёт на покупку всего в Федерации, — мрачно прокомментировал тёзкин шеф.

— Пусть они открывают здесь производства, — предложил я очевидное, на взгляд человека моего мира решение. — Да, на льготных условиях, да, с вывозом части прибылей, но пусть вкладывают деньги в Империю. Через эти производства пойдёт передача технологий, опыта, обучение работников. У нас так Китай за неполные полвека стал первой экономикой мира.

— Китай? Первой экономикой⁈ — изумился Денневитц. — А технологии — это…?

— Для чего, как, с помощью чего, — ответил я максимально сжатой формулой. Денневитц понимающе кивнул и умолк.

— Пишите, Виктор Михайлович, — выдал он после долгого раздумья. — Всё пишите. В подробности сильно не вдавайтесь, но главное — вот эту вашу мысль о знании своего мира изложите обязательно. Я вас понял, но и вы поймите: мне тоже нужно убеждать начальство… И да, я буду настаивать на помощи вам в, как вы говорите, возвращении сознания в тело. На тёзку вашего у меня, сами знаете, планы большие, а что вы предлагаете, на то отдельный человек нужен. Вы же, как я понимаю, готовы служить именно Российской Империи?

— Я готов служить России, — поправил я Денневитца. — И Империи, и Федерации. Но в Империи мне будет делать это легче, как я полагаю. Готов подать прошение о принятии в подданство, как только смогу написать его собственноручно.

Да, решил я поменять гражданство, или, как здесь говорят, подданство. Почему? Да вот как раз потому, что узнав через тёзку здешнюю Россию, пришёл к выводу, что отсюда заниматься межроссийским диалогом будет и правда удобнее. Опять же, тут Эмма… Ох, только бы у неё получилось!..

Пока же мне пришлось писать заказанную Денневитцем памятную записку. Уже на следующий день я выдержал беседу по её содержанию с генералом Дашевичем, а вернувшись от него, мы с тёзкой встретили в приёмной Денневитца Эмму — Карл Фёдорович пожелал выслушать нашу подругу отдельно. Тёзке тоже пришлось делиться с шефом своими впечатлениями и наблюдениями. Выслушав всех нас по отдельности, а потом и вместе, Денневитц на пару дней пропал, а когда появился, вызвал тёзку и объявил нам, что господина Елисеева из Российской Федерации можно переместить в Михайловский институт в любое удобное для нас время.

Да, переместить… Проще разрешить, чем осуществить. Но справились, разбив операцию на три этапа. Сначала Эмма вернула моему телу самостоятельное дыхание, избавив нас от необходимости телепортировать ещё и аппарат ИВЛ, и уже затем тёзка, вспомнив собственные навыки автомобильной телепортации, перекатил к ней в кабинет кровать-каталку с моей полуживой тушкой, а потом вернулся, передал управление телом мне, и я вывел в Михайловский институт Эмму и Алинку, которой ради такого случая пришлось нарядиться в нечто более-менее приличное по меркам тёзкиного мира, как ни странно, и такие вещи у дочки нашлись. Тут Эмма потребовала, как она выразилась, зарядки, и Алинку пришлось оставить одну в приёмной, снабдив толстой пачкой журналов и получив с неё обещание не выходить в коридор. Впрочем, никто бы её и не выпустил — люди Чадского стояли у двери с той стороны.

Наши с Эммой упражнения после шоппинга в моём мире стали даже интереснее — освоившись с новыми для себя вещами, Эмма набрала с немалым запасом нашего нижнего белья, чулок, колготок и обуви, забрав всё это с собой. Ну да, ни по красоте, ни по сексуальности, да и просто по удобству здешние аналоги против этих дамских радостей из нашего мира не пляшут. А уж как эти волшебные тряпочки смотрелись на нашей подруге!.. Однако же много времени мы на полезные удовольствия не потратили, компенсировав это какой-то совсем уж запредельной страстью, и уже скоро Эмма и тёзка заняли места по обе стороны от кровати с моим телом. На этот раз я уже видел тёзкиным мысленным взглядом какие-то цветные пятна, в виде которых он воспринимал пациента, пятна эти были поначалу блёклыми и тусклыми, но мало-помалу становились ярче и контрастнее, однако когда наконец чуть ли не заискрились, вновь стали тускнеть, да ещё и очень быстро, пока вдруг не пропали совсем. Вот чёрт, неужели ничего не получилось⁈ — успел испугаться я, прежде чем отключился и сам.

— Виктор! Виктор! — откуда-то издали звали меня два голоса — мужской и женский. Кажется, надо было встать и идти на эти голоса, но я и глаза-то открыть не мог, не говоря о каком-то самостоятельном передвижении…

— Виктор! Ты хоть меня слышишь⁈ — да слышу, слышу, только ответить не могу… Или не хочу? Наверное, всё-таки не могу… А голос приятный, женский… И знакомый…

— Виктор! — тоже знакомый голос, но уже мужской. — Да открой же глаза, чтоб тебя! — Нет, не открою… Не могу…

— Папа!!! — девичий голос бьёт даже не по ушам, а куда-то в самую глубину затуманенного сознания. — Папа, проснись! Ну проснись же, пап! — тоже, кстати, знакомый… Блин, они тут что, сговорились, что ли?.. — Пап, это что, всё зря⁈

Зря? Что всё? Что зря? Что вообще за бардак⁈ Похоже, глаза открыть всё-таки придётся… Хоть глянуть, кто тут мешает мне отдыхать…

Блин, ну на фига так светить-то прямо в морду⁈ Не видно же совсем ни хрена! Нет, это я, кажется, отвык от света… Какие-то пятна… Нет, это лица. Ну да, лица, только я их не могу разглядеть…

О, надо же, уже могу! Дочка… Алинка… Вроде бы помладше была, когда последний раз её видел? А это кто? Эмма? Ну да, она… Красивая… А в слезах почему? Кто-то умер? А рядом кто? Этого парня я где-то видел… Так это ж тёзка мой, дворянин Елисеев! Получилось! У них всё получилось! Нет, не у них, у нас, у нас! Ох, дорогие мои, дайте я вас всех обниму!

— Куда? Лежи! Тебе пока вставать рано! — Надо же, какая Эмма заботливая!

— Рано? — ещё один знакомый голос, только звучит как-то не особо привычно… О, так это ж мой собственный! — Тогда хоть попить дайте…

Ну вот, блин, заплясали, прям как дикари какие-то… Сам бы с ними сейчас сплясал, но не могу. Ничего, это ненадолго… Некогда разлёживаться, дела ждут!

Август 2025 — март 2026

Москва