Двуглавый. Книга третья

Глава 13 Горячий след быстро простывает

— Я так понимаю, Витя, с Эммой Витольдовной у тебя роман? — как бы невзначай поинтересовалась Ольга.

Ох уж эти женщины! Нет, я понимаю, конечно, женское чутьё и всё такое прочее, но наверняка же имелась у тёзкиной сестры и какая-то поддающаяся разумному объяснению причина для такого вывода? Сам я навскидку таких причин мог назвать аж целых две, но всё же было интересно, что именно заметила Ольга.

— С чего ты взяла? — ага, тёзке тоже стало интересно.

— Вы с ней часто забываетесь, особенно когда вместе целительствуете, — с этакой покровительственной улыбочкой принялась объяснять Ольга, — и тогда называете друг друга по именам и на ты. Да и переглядываетесь вы иной раз так… — как именно, говорить она не стала, вместо слов изобразив лицом нечто умильно-двусмысленное.

— Есть такое, — признал тёзка. Ну да, как тут не признать-то, с такими доказательствами.

— Я понимаю, — мягко сказала сестра, — дама Эмма Витольдовна очень впечатляющая, да и ты не столь прост, как мне раньше казалось. Но, Витя, она же почти вдвое старше тебя!

— Нам оно не мешает, — пускаться в какие-то разъяснения дворянин Елисеев не пожелал. — И, Лёля, я бы просил тебя не говорить об этом дома. У родителей дома уж точно, да и Антону, пожалуй, не стоит.

— Я не скажу, — проявила Ольга родственную солидарность, но тут же на правах старшей принялась брата воспитывать: — Но ты же должен понимать, что будущего у вашей связи нет, даже и без того, что дома такое не одобрят.

— А я и понимаю, — дежурно-вежливой улыбкой дворянин Елисеев показал, что тема, избранная сестрой, не особо ему приятна, — и Эмма понимает. Но у нас пока что есть настоящее, и оно и её, и меня полностью устраивает.

— Хорошо хоть, что понимаете, — последнее слово, опять-таки как старшая, Ольга пожелала оставить за собой, и слегка изменила тему: — Но, должна сказать, в целительстве ваша пара великолепна! Мне, чего уж там, такое недоступно…

Разговор этот происходил в отведённом Ольге номере институтской гостиницы за чаем с печеньем. Столовую, кухню и буфетную после пожара ещё не отремонтировали, но Кривулин извернулся, наладив в институте систему временного пользования электрическими чайниками и устроив доставку выпечки, хлеба и всего прочего, что на хлеб можно намазать или положить. Бутерброды из доставляемых продуктов делали временно оставшиеся без кухни институтские повара, и продавали их всем желающим пусть и по слегка завышенным, но всё же вполне допустимым ценам.

Как ротмистр Чадский на пожаре показал себя хорошим командиром, так и директор Михайловского института Кривулин после пожара показал себя на удивление толковым администратором. Да, тёзка краем уха слышал, что на устранение последствий разгула огня казна отпустила немалые деньги, но дураку сколько ни дай, всё уйдёт не пойми куда, а вот потратить деньги с умом, тут, прошу прощения за тавтологию, ум нужен, и Сергей Юрьевич наличие у себя ума очень убедительно продемонстрировал — размещение в институтских зданиях всех, кому по распоряжению Денневитца пришлось задержаться, провёл, получив всего-то с десяток жалоб на условия содержания, организовал расчистку и подготовку к ремонту сгоревших столовой и кухни, создал почти что идеальные условия пожарным специалистам, которые разбирались с причинами возгорания, про то, как был решён вопрос с питанием сотрудников и служителей, я уже говорил. Так что, спасибо Кривулину, сейчас тёзка имел возможность от души напиться крепкого ароматного и в меру горячего чаю да подкрепиться незатейливыми, но вполне себе вкусными и сытными бутербродами, потихоньку приходя в себя после череды крайне тяжёлых и напряжённых дней.

…Допросы свидетелей начали по горячим следам, и для нас с дворянином Елисеевым эти полтора дня стали едва ли не самым напряжённым периодом за всё время нашего симбиоза — способность своего подчинённого чувствовать ложь Денневитц эксплуатировал на всю катушку. Если кто думает, что напрягаться тут не с чего, пусть в течение полутора суток с перерывом на недолгий сон и короткие перекусы попробует внимательно вслушиваться в рассказы и ответы на вопросы, почти что ничем друг от друга не отличающиеся.

Да, загорелось на кухне; да, горело очень сильно; да, в столовую пожар перекинулся очень быстро; нет, никакого выстрела или взрыва я не слышал; нет, чтобы с кухни выбегал кто-то кроме поваров, не видел, — никаких других ответов на попытки получить сведения о начале пожара не услышали ни тёзка, ни Денневитц с Воронковым, ни Чадский со своими подчинёнными.

Таким же унылым однообразием были пропитаны и свидетельские показания о перестрелке в вестибюле — урода, открывшего пальбу, толком никто не разглядел и не запомнил, и если бы кто рискнул попробовать свести вместе описания стрелка, данные разными людьми, получил бы солидную порцию головной боли без какого-либо приемлемого результата. Надежды в этом плане на Бежина и Михальцова, увы, тоже не оправдались — пусть и провели они какое-то время рядом с ним, рассмотреть его ни у одного, ни у другого не вышло. Отчасти это было связано с той самой тряпкой, которую он прижимал к лицу ещё когда выбежал из столовой, отчасти с его тихим и спокойным поведением, из-за чего особого внимания на него не обращали. Осматривал этого пострадавшего Николаша Михальцов, диагностировал лёгкие ушибы и ожоги лица и кистей рук, поэтому отправить господина в институтскую лечебницу собирались одним из последних. Сидел он тихо, ни на что не жаловался и ничего не требовал, отчего и на него особого внимания не обращали. Слегка напрягало, правда, что насколько Михальцов сумел описать внешность мнимого пострадавшего, очень это его описание походило на то, как говорили разные люди о внешности Яковлева, когда он не наряжался крикливо и вычурно, но сама по себе такая внешность встречается нередко, так что всё это могло оказаться очередным точным попаданием пальцем в небо.

Жизнь, однако, оказалась щедрой на сюрпризы, приятные или нет, это уж с какой стороны посмотреть. Уже утром второго дня помощник брандмейстера Шумилов подтвердил опасения ротмистра Чадского, со всей уверенностью подписав заключение, из которого следовало, что пожар стал результатом поджога с использованием зажигательного устройства, содержащего термит. [1] Очагом возгорания Шумилов обозначил стол для сбора грязной посуды, что, на первый взгляд, противоречило показаниям практически всех свидетелей, утверждавших, что пожар начался на кухне, в то время как указанный стол располагался между кухней и обеденным залом, но именно что на первый — для всех находившихся в столовой огонь распространялся именно со стороны кухни.

Действия поджигателя в свете слов Шумилова выглядели очень грамотными. Во-первых, не так и сложно было подложить зажигательное устройство на этот стол незаметно для окружающих, разместив его среди грязной посуды. Во-вторых, огонь, разгораясь с этого места, фактически выдавливал людей из столовой в вестибюль, способствуя его наполнению большим количеством испуганной и от того плохо соображающей публики. Если своей целью поджигатель ставил именно создание условий для покушения на дворянина Елисеева, а оно, похоже, так и было, следовало признать, что цели своей он достиг. Да, само покушение удачным не стало, но толкового создания условий для него эта неудача никак не отменяла.

Прояснился, к сожалению, не в лучшую сторону, благодаря помощнику брандмейстера и ещё один вопрос. Двое работников кухни — один из поваров и один ученик повара — по сверке наличествующих людей со списками числились пропавшими без вести, а при тушении кухни пожарные обнаружили два сильно обгоревших тела. Их опознание требовало, конечно, времени, но Кривулин с Чадским уже смирились с мыслью о том, что пропавших можно считать погибшими, и Сергей Юрьевич начал прикидывать, откуда взять деньги на помощь их семьям.

К середине второго дня с допросами свидетелей закончили. Лжи тёзка ни у кого не почувствовал, все говорили правду, или хотя бы то, что сами считали правдой, впрочем, общей картине произошедшего это не особо вредило. Тёзка уже мысленно пребывал в лечебнице, а там и в комнате отдыха у Эммы, но не вышло — Денневитц с Воронковым забрали его в Кремль, хотя Карл Фёдорович и пообещал завтра-послезавтра отпустить зауряд-чиновника в институт.

Вместо того, чтобы мучиться вопросом, чего ради начальство не дало ему остаться в институте, дворянин Елисеев, тщательно отмывшись под душем, завалился спать, отменив даже ужин. Я проявил с товарищем солидарность и тоже быстро отключился, не став углубляться в раздумья и строить всяческие предположения. В конце концов, утро вечера мудренее, а Денневитц сам завтра всё и объяснит, никуда не денется.

Надворный советник никуда, конечно, не делся, но вот дворянин Елисеев на следующий день всерьёз задумался, а не деться ли куда-нибудь ему самому — так, чисто для безопасности. С чего так? Да с того, что отпечатки пальцев, снятые с подобранного тёзкой пистолета, принадлежали, как установили дактилоскописты, Яковлеву Василию Христофоровичу…

Честно сказать, новость нас с тёзкой, в свете моих недавних размышлений о различиях в способностях мошенника и киллера, удивила, но настроение Денневитца и Воронкова удивило даже сильнее. Они эту разницу тоже прекрасно себе представляли и почему-то решили, что раз Яковлеву пришлось, так сказать, сменить специализацию, то успеха ему в этом не видать, а вот им, наоборот, изловить поганца станет проще, тем более, что тёзке удалось его подстрелить. Да, поймать Яковлева через врачей вряд ли получится, наверняка у него есть знакомый доктор, который проведёт лечение тайно, да и ранен Яковлев легко, но на градус охватившей начальников эйфории ничто тут почему-то не влияло. Тёзка этому просто удивлялся, а вот я видел в смене профиля нашего врага нечто совсем другое. Настолько другое, что попросил тёзку уступить мне первенство, чтобы я мог без его посредничества обратить внимание старших товарищей на упущенное ими из вида обстоятельство.

— Карл Фёдорович, Дмитрий Антонович, — начал я, получив управление нашим организмом, — я бы хотел, с вашего позволения, привлечь внимание к возможным причинам такой внезапной смены Яковлевым своего modus operandi, [2] — раз уж я выступал от имени почти что юриста, мне показалось уместным воспользоваться латынью. — Точнее, к той причине, которая представляется наиболее вероятной мне.

Насладившись резкой переменой настроения начальников и получив дозволяюще-поощрительный кивок Денневитца, я продолжил:

— Я, господа, полагаю, что Яковлев не стал искать очередного стороннего исполнителя, а рискнул покушаться на меня сам потому что его сильно поджимает время, — тьфу, чёрт, здесь же так не говорят! Впрочем, меня поняли, но впредь подбирать слова хорошо бы более осмотрительно. — А из этого следует, что несмотря на ранение, следующую попытку, уж не берусь предсказать, снова самостоятельно, или же силами нового наёмника, он предпримет уже очень скоро.

— Знаете, Карл Фёдорович, — первым отреагировал Воронков, — а я, пожалуй, с Виктором Михайловичем соглашусь. Действительно, нехватка времени выглядит здесь наиболее правдоподобным объяснением.

— Хм, — Денневитц ненадолго задумался, — но чем, в свою очередь, такая нехватка может быть обусловлена?

— Если только тем, что готовится некое действие, которому Виктор Михайлович имеет возможность помешать, — опередил меня Воронков, я как раз собирался сказать примерно то же самое, разве что другими словами. Впрочем, у сыщика оно получилось даже лучше.

— Предположение ваше, Дмитрий Антонович, видится мне не лишённым здравомыслия, — сдержанно похвалил Воронкова Денневитц. — Однако же здесь можно пока что только гадать. Впрочем, — надворный советник снова задумался, — впрочем, я постараюсь хотя бы в какой-то мере прояснить это… — некоторую неопределённость своих слов Денневитц решил скрасить вопросом: — Есть ещё какие соображения?

— Есть, Карл Фёдорович, — снова отозвался Воронков. Сыщик, похоже, как говорили в моём мире, поймал волну. — Очевидно, что к поджогу Яковлев готовился заранее, по крайней мере, озаботившись приобретением либо изготовлением зажигательного устройства, — внимательно слушавший Денневитц согласно кивнул, я тоже. — Однако же сам поджог устроен был именно когда Виктор Михайлович находился в институте. Более того, Яковлев был уверен, что Виктор Михайлович непременно примет участие в тушении пожара и помощи пострадавшим. Из этого, к нашему сожалению, следует, что в институте у Яковлева есть осведомитель, причём осведомитель этот неплохо знает Виктора Михайловича, настолько, что может предсказывать его поведение, и в любом случае точно знает, когда Виктор Михайлович в институте бывает. Я полагаю, имеет смысл обратить внимание на совершаемые из института телефонные звонки.

Ай да Воронков, ай да су… пардон, молодец! Вот ведь ухватил, так ухватил! И проблемку обозначил, и путь решения указал, вот что значит профессионал! Почти наверняка я бы и сам до этого додумался, вопрос только когда, а он-то сообразил практически сразу. Но вопросик-то, прямо скажем, животрепещущий… И кто бы это мог быть? Ладно, способ выяснить у нас есть, дело тут только за временем, но вот времени-то, чёрт побери, может и не хватить, раз куда-то заторопился этот урод Яковлев.

Как говорится, своя рубашка ближе к телу, поэтому вопрос о том, что и почему там у Яковлева так резко зачесалось, меня хоть и занимал, но в куда меньшей степени, чем то, когда и чего ждать от этого гада нам с тёзкой. Понятно, что цель у Яковлева одна — извести дворянина Елисеева, но как и когда он снова попытается это сделать? А ведь попытается, паскудник, и наверняка уже скоро попытается…

Тут ход моих размышлений прервал Денневитц. Он, надо полагать, тоже осмыслил ситуацию, сделал для себя некие выводы и теперь принялся переводить эти выводы в ценные указания.

— Дмитрий Антонович, усильте наблюдение за Гренелем и Перхольским. За Перхольским особенно. Будет нужно — привлекайте московскую полицию, но хоть какую-то зацепку найдите. Хватит уже Яковлеву оставаться неуловимым!

То есть пока слежка за этими господами ничего не дала, но прекращать её Денневитц остерегается. Как по мне, вполне разумно, хотя в плане продуктивности особых надежд тут у меня, да и у дворянина Елисеева не наблюдалось.

— Виктор Михайлович, вместе с Дмитрием Антоновичем составьте список тех сотрудников и служителей института, звонки которых следует слушать, не все же они вас знают и могут отслеживать ваши визиты в институт.

Это смотрелось уже намного лучше, куда более многообещающе смотрелось. Да, Яковлев и тут может нас опередить, но лишить его глаз и ушей в Михайловском институте тоже, знаете ли, немало. Кстати… А что это осведомитель раньше не проявлялся? Или Яковлев завёл его не так давно? Хм-хм-хм… Но это мы с Воронковым в рабочем порядке обсудим, сдаётся мне, что есть тут возможность упростить и ускорить поиск осведомителя.

— И, Виктор Михайлович, можете сегодня и завтра помочь Эмме Витольдовне в институтской лечебнице, — бонус для нас с тёзкой Денневитц приберёг под самый конец. А вот это уже очень и очень хорошо!

Уважаемые читатели!

Из-за своей сильной загруженности вне АТ буду вынужден пропустить субботнюю проду 4 октября. Со среды 8 октября выкладка новых глав возобновится в обычном режиме — по средам и субботам. Прошу понять, принять и простить.

Ваш автор

[1] Термит — порошкообразная смесь алюминия (реже магния) с оксидами железа и/или иных металлов. Из-за высокой температуры горения (до 2700 градусов, а при добавлении сильных окислителей и выше) используется, среди прочего, в зажигательных боеприпасах

[2] Образ действий (лат.)