Двуглавый. Книга третья

Глава 14 Служебные дела и хорошие новости

С помощью пострадавшим на пожаре мы в институтской лечебнице управились за четыре дня, считая сам день, когда весь этот бардак случился, и два последних дня дворянин Елисеев принимал в этом самое деятельное участие. Надо же, ещё недавно я бы назвал это участие активным, но вот перенимаю постепенно здешние речевые особенности, поэтому оно всё-таки деятельное…

Всего институтская лечебница приняла в тот день девятнадцать человек, в том числе шестерых, чьё состояние оценивалось как тяжёлое. Женщин среди пострадавших было семь, две из них оказались среди тяжёлых, обе с сильным отравлением продуктами горения. В городские больницы отправили восемь человек — обоих с огнестрельными ранениями почти сразу после перевязки, четверым, получившим сильные ожоги и травмы, предварительно облегчили, насколько смогли, состояние и тоже передали их в больницу. Обе находившиеся в тяжёлом состоянии женщины остались в Михайловском институте, Эмма посчитала, что здесь им будет лучше, Бежин с ней спорить не стал, дворянин Елисеев был в тот день в Кремле, Николашу и других целителей, насколько я понимал, вообще никто не спрашивал.

С Эммой мы работали парой, привыкли уже к такому. Результаты тоже впечатляли, хотя и не стану врать, что давалось нам исцеление прямо уж так легко. Что интересно, сложнее всего было с теми, кто наглотался дыма — если диагностика тут какими-то особенностями не отличалась, то вот само исцеление давалось нам с изрядным трудом, требовало напряжения не только ментальных или, если угодно, душевных сил, но и телесных. Во всяком случае, чувствовали мы с Эммой себя потом так, будто перетаскивали вручную что-то большое и увесистое, причём в немалых количествах. И даже с такими сложностями исцеление шло очень и очень медленно и требовало нескольких в течение дня подходов к одному больному, а между этими подходами Эмма погружала пострадавших в целительный сон. Бежин, отдам ему должное, сильно нас выручил — мы с нашей подругой занимались одной дамой, он работал с другой, привлекая себе в напарники то Николашу Михальцова, то Ольгу, то ещё кого-то из институтских целителей. Научился работать в паре, и вовсю новым для себя навыком пользовался, заодно экспериментируя, как оно проходит с разными напарниками и напарницами. Уж не знаю, периодическая смена пары тому причина или что-то ещё, но ни сам Юрий Иванович, ни его партнёры почему-то так не напрягались и не уставали, как мы с Эммой, ну или хотя бы не выглядели такими. Однако же и дела у нашей пациентки шли хоть ненамного, но всё-таки лучше, чем у той, которой занимался Бежин и привлекаемые им к совместной работе помощники, так что восторгаться достижениями брата и его дамы Ольга имела все основания.

— Так мы не в первый раз вместе целительствуем, научились, — тёзке слова сестры были, конечно, приятны, но и упускать возможность лишний раз напомнить ей об одной из причин своих успехов он не стал: — Ты же понимаешь, у нас с Эммой это получается не в последнюю очередь потому, что друг другу мы не чужие.

Видно было, что оставлять такое без должного, по её мнению, ответа, Ольга не собиралась, но пока она искала нужные слова, тёзка сестру опередил:

— У тебя, кстати, тоже хорошо получается. Уж как ты господина, как там его…

— Калиничева, — напомнила Ольга.

— Да, как ты господина Калиничева в порядок привела, любо-дорого было посмотреть!

С Калиничевым этим Ольга и правда блеснула, тут тёзка душой не кривил и хвалил сестру вполне заслуженно. Этому господину, пришедшему в Михайловский институт избавляться от последствий перенесённого год назад воспаления лёгких, сильно обожгло руку, так тёзкина сестра мало того, что не сильно быстро, зато вполне успешно управилась с его ожогами, так и лёгкие ему в порядок привела, раз уж за этим и обращался. Ну, если честно, почти привела — мы с Эммой потом немножко Ольгину работу подправили, так, самую малость.

Вообще, с ожогами и травмами и мы с Эммой, и все прочие целители управлялись намного быстрее и легче, чем с отравлениями дымом, и Ольгины успехи на общем фоне вовсе не смотрелись чем-то исключительным. Сейчас в институтской лечебнице оставались только четверо пострадавших — те самые дамы, ещё один институтский служитель, тоже наглотавшийся дыма, и счетовод из бухгалтерии института, получивший многочисленные ожоги, ушибы и в довесок к ним потерявший много крови из-за ранения осколками разбитого стекла.

Уединяться с Эммой в её комнате отдыха у нас тоже получалось, да ещё и неоднократно, правда всякий раз не особо надолго, но нам для поднятия хорошего самочувствия и настроения хватало. К тому же эта нехватка времени имела и хорошую сторону — приоритет из-за неё мы отдавали телодвижениям, а не беседам, поэтому от расспросов о моём мире я эти дни отдыхал. Не скажу, что мне эти расспросы были так уж сильно неприятны, но постоянно рассказывать о жизни, к которой я уже никогда не вернусь, как-то тоже не шибко вдохновляло. Впрочем, всё имеет свои начало и конец, вот и дворянину Елисееву пришлось вернуться к режиму, в котором он жил до пожара — усиленной подготовке к сдаче экзаменов экстерном и редким, раз в неделю, поездкам в Михайловский институт. Нас с тёзкой это изменение, конечно, не радовало, но против начальственной воли не пойдёшь. Впрочем, оба мы прекрасно понимали, что чем быстрее получит тёзка университетский диплом, тем скорее будет ездить в институт почти каждый день, в конце-то концов именно ради этого ускорение с учёбой и затевалось. Так что за книги дворянин Елисеев засел со всем усердием.

В дополнение к стремлению начальства поскорее обеспечить зауряд-чиновника Елисеева классным чином имелось в отзыве тёзки из Михайловского института и ещё одно соображение — возвращение к нечастым, но более-менее регулярным тёзкиным визитам в институт должно было, по замыслу Денневитца и Воронкова, оживить тайного осведомителя Яковлева в этом почтенном заведении и привести как к его поимке, так и к выходу, наконец, на самого поганца, изрядно уже поднадоевшего всем нам своей неуловимостью. В особый восторг мы с тёзкой от этого плана не пришли, да и Воронков как-то не испытывал уверенности в том, что это сработает, но никаких иных перспектив у нас пока что всё равно не просматривалось. Наблюдение за Перхольским и Гренелем с каждым днём всё больше и больше превращалось в бесполезную трату казённых средств и времени привлечённых к делу полицейских и жандармов; в уголовном мире какого-то нездорового шевеления, которое можно было бы связать с поиском Яковлевым очередного наёмника, тоже не замечалось; да и негласная проверка врачей, успевших проявить себя в подпольном оказании медицинской помощи разным тёмным личностям, не дала пока что никаких внятных результатов. Но если я прав, и Яковлев пребывает в цейтноте, как тогда будет он из такого положения выворачиваться? Конечно, мог я и ошибиться, но моё предположение поддержал Воронков, а он-то, в отличие от меня, профессиональный сыщик…

Смущало тут и ещё одно обстоятельство. Опыт показывал, что в количестве тайных каналов связи Яковлев себя не сильно ограничивал, и его осведомитель в Михайловском институте тоже будет, скорее всего, звонить какому-то левому персонажу, а тот уже свяжется с Яковлевым опять через какой-то временно используемый телефонный номер. И вовсе, кстати, не факт, что это опять будет Перхольский. В итоге мы потеряем сколько-то времени, которого Яковлеву вполне может хватить, чтобы в очередной раз ускользнуть. Добавим к этому технические особенности здешней телефонной связи, не позволяющие отследить историю звонков отдельного номера, разговоры ко которому ранее не контролировались, и получим крайне невесёлую, почти что беспросветную в своём пессимизме, картину ожидающего нас близкого будущего. И чем бы таким светлым и чистым её разбавить?

Отсутствием сколько-нибудь внятного ответа на этот вопрос мы с тёзкой долго не терзались — дворянин Елисеев, как я уже сказал, погрузился в учёбу, я, за неимением информации для размышлений, вместе с ним постигал тонкости здешнего правоведения. Денневитц несколько дней подряд тёзку к себе не вызывал, Воронкова мы эти дни тоже не видели, так что никто и никак нас от подготовки к экзаменам не отвлекал. Но вот наконец вызов на утреннее совещание к начальству всё-таки поступил.

— Итак, Дмитрий Антонович, Виктор Михайлович, я навёл справки в Министерстве иностранных дел и в Отдельном корпусе жандармов, как и ещё кое-где, — многозначительно начал Денневитц, — и везде мне говорили, что по целому ряду признаков, британская разведка оправилась от неудачи, каковую потерпела с провалом заговора и подавлением мятежа, и уже в самом ближайшем времени следует ожидать заметного её оживления в Российской Империи. Как я понимаю, попытка Яковлева устроить покушение на Виктора Михайловича прямо в Михайловском институте имеет к таковому ожидаемому оживлению самое непосредственное отношение, что косвенным образом подтверждает ваше, Виктор Михайлович, предположение о нехватке у Яковлева времени.

М-да, с какой стороны тут ни посмотри, Денневитц прав. И в том прав, что это объясняет торопливость Яковлева, а следовательно, подтверждает мои соображения, и в том, что подтверждение это пока что можно считать косвенным, поскольку никаких фактов, подтверждающих мои мысли прямо, у нас просто нет. Впрочем, как раз в тайных схватках спецслужб косвенные улики обычно приравниваются к прямым, поэтому в нашем случае можно было считать высказанное от имени зауряд-чиновника Елисеева моё предположение уже доказанным. Но, опять же, к поимке Яковлева это доказательство нас никак пока что не приближало.

Куда больше зависело тут сейчас от ротмистра Чадского — именно силами секретного отделения планировалось выследить институтского осведомителя, сливающего Яковлеву сведения о днях и часах прибытия в Михайловский институт дворянина Елисеева. Задача эта облегчалась тем, что кандидатов на малопочтенную должность такого осведомителя в институте было не так уж и много, а сказать прямо, так просто мало, потому как мало кто за пределами секретного отделения мог каждый раз заранее знать день и час очередного тёзкиного визита, таких людей можно было пересчитать по пальцам. Вот в секретном отделении их и пересчитали, после чего жандармы взяли служебные и домашние телефоны посчитанных на прослушку. Готовили подчинённые Чадского и горячую встречу Яковлеву, если он снова осмелится лично появиться в Михайловском институте. Если сам не осмелится, а кого-то пришлёт, встреча готовилась ничуть не менее тёплая, яковлевского наёмника тоже рады были принять как родного.

Всё это дворянин Елисеев от самого Чадского и узнал, когда очередное посещение института начал не с кабинета директора — Кривулин погряз в организации устранения последствий пожара и восстановления нормальной работы столовой, ни на что другое сил и времени у него не оставалось — а с секретного отделения. Кратко посовещавшись, мы с тёзкой отнеслись к энтузиазму ротмистра несколько скептически.

Нет, сам энтузиазм был нам обоим понятен — в кои-то веки у Александра Андреевича появился исторический шанс сыграть чуть ли не главную роль в деле, постоянное внимание к ходу которого проявляют на самом верху, вот он и старается изо всех сил. Только мы-то с дворянином Елисеевым знали Яковлева пусть и заочно, но всё-таки лучше, и что он сунется в приготовленную ловушку, не ждали совсем. Так и вышло — никаких подозрительных звонков перед тёзкиным прибытием никто из взятых Чадским на заметку институтских сотрудников не совершал, никакие подозрительные личности в институте и даже рядом с ним не нарисовались, усилия ротмистра и всего секретного отделения оказались напрасными.

Узнали мы с тёзкой столь неприятную новость, когда перед возвращением в Кремль дворянин Елисеев снова зашёл к Чадскому. Я тут же посоветовал тёзке морально поддержать ротмистра, чтобы тот не опускал рук и не терял бдительности. Ясное дело, утешать Александра Андреевича и уговаривать его неустанно бдить и дальше мы не собирались, просто тёзка с моей подачи завёл разговор о причинах неявки Яковлева или его наёмника в подготовленную засаду. Ну да, решили мы направить мысли ротмистра в конструктивное, так сказать, русло, чтобы он больше думал о деле, а не зацикливался на неудаче.

Сошлись на том, что или рана этого урода оказалась более серьёзной, чем мы думали, или, скорее, он старательно изображает серьёзное ранение перед своим начальством, чтобы оно его не подстёгивало — всё-таки персонаж не раз уже показывал стойкое нежелание делать грязную и опасную работу самому. Но раз задача ему поставлена, выполнить её он всё равно постарается, а потому Чадскому и всему секретному отделению расслабляться нельзя. И в любом случае обнаружение агента Яковлева в институте оставалось задачей именно людей Чадского.

Всё время между двумя заходами в секретное отделение дворянин Елисеев провёл у Эммы. Сославшись на известные женские трудности, от сеанса дружбы организмами подруга с явным сожалением уклонилась, зато новостями нас с тёзкой буквально засыпала. Нашу с ней пациентку уже вчера отпустили домой за полным и окончательным исцелением, завтра, в крайнем случае, послезавтра то же самое ждало даму, которой занимались Бежин и его напарники. Других пострадавших в институтской лечебнице уже не осталось, и Эмма собиралась навестить в больницах тех, кого отправляли туда.

Нашлось у Эммы и немало добрых слов для тёзкиной сестры. По словам нашей подруги, Ольга уже готова как к самостоятельному целительству, пусть и на не сильно высоком уровне, так и к полноценной работе в паре с целителями уровнем выше неё, и Ольге Михайловне оставалось лишь закрепить навыки уверенного определения своих возможностей применительно к болезням или травмам пациента. Эмма считала, что научит Ольгу этому дней за десять, потом хотела ещё на пару недель оставить Ольгу практиковаться, после чего с сознанием честно выполненного долга выдать тёзкиной сестре свидетельство о прохождении обучения.

Новости, однако, на том не закончились. Эмма настолько воодушевилась успехом в обучении Ольги, что принялась за составление методички для дворянина Елисеева, с учётом специфики того, какому именно целительству должен будет учить он своих будущих подопечных. Это оказалось самой приятной новостью за день, и мы с тёзкой остро пожалели, что не можем прямо сейчас отблагодарить нашу даму самым приятным для всех образом. Ну да ничего, ещё отблагодарим, куда ж мы денемся.

Поскольку все эти новости предназначались по большей части для зауряд-чиновника Елисеева, Эмма высказывала их обычным порядком, вслух, но когда с ними закончила, взяла тёзку за руку и перешла на ментальное общение.

— Виктор, я, кажется, нашла способ, как вам обоим закрываться от любого чужого проникновения в сознание, — да, с обозначением новости о начале работы над методичкой как самой приятной за день, мы с дворянином Елисеевым явно поторопились.

— И как? — спросил я.

— В двух словах не расскажешь, — даже при мысленном разговоре в словах женщины ощущалась озабоченность с лёгкой примесью сомнения. — Там по большей части практиковаться надо, а когда нам с твоими теперешними редкими визитами?

— Скоро, милая, уже скоро, — обнадёжил я Эмму.