Двуглавый. Книга третья

Глава 28 Много интересного

— Прежде всего, Виктор Михайлович, я должен объяснить вам, почему не привлекал вас к розыску в последнее время, — начал Денневитц, когда мы уселись за стол для совещаний в его кабинете.

Это, конечно, не извинения, но всё равно нечто из ряда вон — начальник разъясняет подчинённому смысл своих решений. Записать бы на века золотыми буквами на серебряной доске, да больно дорого получится…

— Мы с Дмитрием Антоновичем признательны вам, Виктор Михайлович, за ваши ценные замечания и наблюдения в ходе розыска, как и за ваши блестящие из них выводы, равно и за вашу феноменальную способность ощущать ложь, — так, а вот начальственные славословия в адрес подчинённого — тут впору испугаться. Как говорится, кому много дано, с того много и спросится, а надавал Карл Фёдорович тёзке столько, что представлять размер будущего спроса было как-то даже боязно. — Выводы ваши, должен сказать, в немалой степени подтвердились, — надворный советник разливался соловьём.

Размеры выдаваемого коллежскому регистратору кредита росли как на дрожжах, и доходить, что платить по нему, да ещё и с конскими процентами, придётся, похоже, очень скоро, начало уже и до тёзки.

— Однако же, в связи с необходимостью вашей работы в Михайловском институте я пришёл к выводу, что каждый должен заниматься своим делом, — хм, это что-то новенькое… — Ваши успехи в институте, Виктор Михайлович, хорошо известны и мне, и, поверьте, Дмитрию Антоновичу тоже. Пришло время и вам узнать об успехах титулярного советника. Дмитрий Антонович, прошу! — провозгласил Денневитц.

У меня ещё промелькнуло недоумение — неужели хитрый план Денневитца, который мы с тёзкой даже не пытались разгадать, только в том и состоял, чтобы, как говорил дедушка Крылов, сапоги тачал сапожник, а пироги пёк пирожник? Неужели всё так просто, я бы даже сказал, примитивно⁈ Банальное разделение труда и никакой хитрости⁈ Но тут Воронков лёгким покашливанием прочистил горло и принялся рассказывать. Как выяснилось, чего рассказать, у Дмитрия Антоновича было, и очень даже немало…

Начал Воронков с полузабытого уже нами с тёзкой списка Хвалынцева. Там, как и раньше, всё оставалось глухо и беспросветно, за исключением того, что удалось выявить причастность Яковлева к ещё одной смерти. Привлечение к работе по списку московской полиции оказалось со стороны Дмитрия Антоновича правильной идеей — в полицейских архивах нашлось дело некой шайки, занимавшейся угонами автомобилей. По делу в числе прочих полицейские допросили братьев Тюниных, владельцев небольшой авторемонтной мастерской, помогавших угонщикам изменять внешний вид краденых машин. Пытаясь запутать сыщиков и увести их внимание от своих подельников, Тюнины утверждали, что перекрасили несколько автомобилей по заказу некоего господина, представившегося им просто Василием, и дали очень подробное его описание, очень похожее на наиболее часто встречавшееся нам описание внешности Яковлева — немолодой и вроде бы приличный человек, одетый не по годам пижонисто. Сильно такая уловка братьям не помогла, и когда Воронков получил соответствующее уведомление, допросить Фёдора и Валентина Тюниных он успел в Бутырской тюрьме, откуда их буквально через пару дней должны были отправить на каторгу в Сибирь. Терять братьям было уже нечего, но сотрудничество со следствием, пусть и по другому делу, сулило им некоторое смягчение каторжного режима, и они за такую возможность ухватились.

Показали они, что некий Василий и правда к ним приходил, и что внешность его они описали верно. Вот только заказал он им перекраску одного лишь автомобиля, на котором сам к ним и приехал — не новой уже «Волги». Перекраску в кофейный цвет, что характерно. И незадолго до того, как именно из кофейной «Волги» стреляли в тёзку на Владимирском тракте. Помимо перекраски, Василий оплатил Тюниным и выправление помятой решётки радиатора, причём братья, ссылаясь на свой профессиональный опыт, на два голоса утверждали, что представить себе не могут никакой иной причины такой помятости, кроме прямого удара в человеческое тело на большой скорости. Воронкову, по его словам, пришлось тогда выслушать целую лекцию о характерных признаках повреждений автомобилей после разного рода происшествий, чему тёзка, заядлый автомобилист, даже позавидовал. И если учесть, что Василий этот приехал к Тюниным через пару дней после того, как был насмерть сбит неустановленным автомобилем упоминавшийся в списке Хвалынцева помощник инженера Юрский, то вывод напрашивался сам собой.

Номер автомобиля братья, кстати, запомнили и назвали, но тут же, опять-таки упирая на немалый свой опыт, заверили Воронкова, что он был поддельным. «Мы, ваше благородие, дело своё знаем, поддельный номерной знак от настоящего не хуже любого полицейского отличим», — процитировал сыщик Валентина Тюнина. И да, последовавшая проверка названного братьями номера показала, что таковой попросту не существует.

В ту же копилку легла ещё одна монетка — раскапывая связи Юрского, полиция установила, что одним из его партнёров по азартным играм был тот самый Перхольский, который принимал для Яковлева звонки Грушина из Покрова, и которого Яковлев отравил, когда в его услугах отпала надобность. Верить в то, что это может быть совпадением, Воронков отказывался, тёзка его в этом всячески поддерживал, как и я поддерживал их обоих, пусть Воронков о моей поддержке и понятия не имел.

Да, всё это на статус прямых улик никак не тянуло, но в истории с Яковлевым и без того почти всё строилось на косвенных доказательствах, зато было их столько, что вполне хватило бы, чтобы прижать поганца на допросе после принудительного прекращения его неуловимости. Скорее бы только это самое прекращение произошло…

Тему списка Хвалынцева Воронков закрыл рассказом о том, что никаких подвижек по расследованию убийств Гартмана, Серова и Судельцевой не произошло, а сомнений в естественных причинах смерти Кузеса уже не осталось. Денневитц распорядился подать чаю, но о завершении совещания объявлять не торопился, так что стоило, кажется, ждать интересного продолжения. Что ж, в ожиданиях своих мы с тёзкой не ошиблись…

Крепкий чай и сдобные баранки, оперативно доставленные в кабинет, сделали перерыв приятным и полезным, хотелось надеяться, что если и не особо приятным, то хотя бы полезным будет и продолжение сольного выступления Воронкова.

Продолжил Дмитрий Антонович, обратившись ещё к одной истории, не такой уже и старой. Как именно нашёл он способ прижать швейцарского коммерсанта Гренеля, сыщик говорить не стал, не знаю уж почему, но улыбнулся как-то нехорошо и с Денневитцем переглянулся понимающе. Похоже, какая-то тёмная страница в жизни заезжего мастера купли-продажи всё-таки обнаружилась, а что не хочет Воронков о ней рассказывать, и ладно, вот уж что нас с дворянином Елисеевым совсем не интересовало, так это чужие грязные тайны. В итоге Гренель признался Воронкову, что года полтора назад к нему обратился некий господин Артур Риплей, англичанин, и предупредил, что если вдруг русская полиция сообщит, что некто себя за него, Гренеля, выдавал, беспокоиться не стоит, а выразить своё возмущение такой наглостью и полное неведение относительно личности самозванца будет вполне допустимо и даже желательно. Риплей, по словам Гренеля, заверил его, что появляться самозванец будет крайне редко и ни в коем случае не в Москве, и даже выдал ему сто фунтов в качестве компенсации морального ущерба от будущего общения с русскими полицейскими.

— В то время помощник секретаря британского посольства, — пояснил Денневитц. — Сейчас в посольстве не служит, если британцы вновь запросят для него визу, получат отказ без объяснения причин.

Вот, стало быть, почему тёзка определил тогда, что Гренель врёт — пусть личность самозванца и оставалась ему неизвестной, сам факт использования его имени посторонним лицом неожиданностью для швейцарца не был. Понятным стало и странное, как нам всем тогда казалось, поведение Гренеля, ни с кем подозрительным после визита к нему Воронкова и тёзки не встречавшегося и никаких подозрительных телефонных звонков не совершавшего.

Но иезуитская хитрость островитян, прямо скажу, впечатляла. Ловко работают, нечего сказать! И агенту своему прикрытие организовали, и Гренеля неплохо так подставили, тем самым хотя бы на какое-то время отведя внимание от себя. Правильно просчитали, что поведение коммерсанта после открытия самозванства покажется русским подозрительным — документы-то у лже-Гренеля будут с теми же реквизитами, что и настоящие, вот и доказывай потом свою непричастность! И что сам Гренель, заранее поставленный в известность об использовании его имени, при встрече с полицией себя так или иначе выдаст, тем самым только усиливая подозрения, опять же просчитали. Надо полагать, знали они о Гренеле то же, что нарыл Воронков, тем и обеспечили согласие швейцарца на такую подмену и его неявку в полицию после встречи с этим Риплеем. Нет, умеют работать, мать их британскую, ещё как умеют!

Денневитц снова объявил чайную паузу. Хорошо придумал, кстати — и задержку на службе компенсировал приятным занятием, и дворянину Елисееву облегчил восприятие и усвоение услышанного. Хм, начальник Карл Фёдорович, конечно, хороший, но эта его забота о том, чтобы подчинённый всё услышал и правильно понял, на определённые мысли наводила. Впрочем, размышлять очень скоро стало некогда — перерыв закончился, и Воронков продолжил вещать.

Сыщик коротко поведал об очередном витке истории с моим сделанным через тёзку предложением запустить в уголовную среду слух о нанимателе, с которым лучше не связываться, потому как все его подрядчики плохо кончают. Пару недель назад один негласный осведомитель полиции из числа тех, кто крутит мелкие делишки рядом с преступным миром, передал своему полицейскому куратору пожелание некоего «ивана» [1] встретиться под взаимные гарантии безопасности на предмет разговора как раз об этом самом искателе исполнителей мокрого дела. Встречу Воронков санкционировал, соответствующие инструкции полицейскому чину дал, но продолжение своё эта история пока не получила. Ну тоже понятно, уголовники — не самая надёжная публика…

К рассказу о самоубийстве генерала Гартенцверга Воронков перешёл без перерыва. По словам сыщика, военные ознакомили его и Денневитца с рапортом дознавателя и патологоанатомическим заключением, подтверждавшими, что генерал застрелился из принадлежавшего ему лично револьвера, что содержание алкоголя в его крови не позволяет считать, что в момент самоубийства он находился в состоянии опьянения, что никаких иных наркотических или снотворных препаратов в крови самоубийцы не обнаружено, как не обнаружено на теле следов борьбы, связывания и так далее. Записку, в которой генерал признавался в убийстве подпоручика Лиходейцева, военные тоже показали, дали Денневитцу и Воронкову возможность с ней ознакомиться, но копию сделать не позволили.

Зато черновик письма, адресованного надворному советнику Денневитцу, военные в присутствии адресата скопировали, причём себе забрали копию, а Карлу Фёдоровичу отдали подлинник. Тут Воронкова ненадолго сменил сам Денневитц, сказав, что состояние документа делает нежелательным частое его прочтение в оригинале, и предложил коллежскому регистратору Елисееву ознакомиться с копией, сделанной уже в дворцовой полиции.

М-да, похоже, Карл Фёдорович в очередной раз проявил по отношению к подчинённому какое-то прямо небывалое человеколюбие. Переписанный от руки и заверенный подписями Денневитца, его секретаря и Воронкова текст изобиловал пометками «неразборчиво», «зачёркнуто», «возможно, следует читать как…» и тому подобными. Даже не хотелось представлять, как мог выглядеть оригинал, и хорошо, что читать его, если такое мучение можно назвать словом «читать», тёзке не пришлось. Со слов военных, генерал, по всей видимости, просто не успел переписать письмо набело, потому что был вызван на очередной допрос, после чего сразу переоделся в мундир и выстрелил себе в голову. Что ж, выглядела такая версия вполне правдоподобно, хотя, конечно, кто их, самоубийц, знает. Я, например, был знаком только с одним, да и то, вышел тот придурок в окно по пьяному делу…

Что до содержания этого, с позволения сказать, документа, то оно более чем впечатляло. Яковлев потребовал-таки с генерала плату за уничтожение компромата, пожелав, чтобы его превосходительство делился с ним сведениями о выпускниках Павловской военной академии, сообщая на каждого своего рода характеристику — особенности личности, семейные обстоятельства, манера общения с другими людьми и прочее в том же духе. Вряд ли, конечно, Яковлев всерьёз собрался составить по этим сведениям справочник вербовщика, даже для него такое оставалось пределом мечтаний, лежащим далеко за гранью реальности, но иметь в случае чего представление о личных качествах неприятельского командира… Военные оценят.

По какой-то причине, которая теперь так и останется неизвестной, генерал Гартенцверг не отметил, когда именно приходил к нему Яковлев со столь непомерными запросами, но что послал визитёра по матери и велел денщику спустить его с лестницы, записать не преминул. Сам денщик, допрошенный Воронковым в присутствии военных, это подтвердил: «Так точно, ваше благородие, вывел на чёрную лестницу и под зад коленом, как его превосходительство приказали!».

Так что единственное, что мы могли установить из этих генеральских почеркушек для нашего дела, так это то, что на момент своего прихода к генералу Яковлев не знал о возобновлении расследования и, следовательно, полном обесценивании оказанной им преподавателю военной академии услуги. А значит, никаких утечек ни у военных, ни, что особенно радовало, у нас нет.

Ужин Денневитц приказал подать прямо в кабинет. Жидковатая кашица из гречневого продела, по случаю постного дня заправленная ароматным подсолнечным маслом и густо посыпанная мелко нарубленной зеленью, к ней толстые ломти свежего ржаного хлеба — пища хоть и из солдатского котла, но не абы какого, а гвардейского. Поели без спешки, но и не тормозя.

— А вот интересно, Виктор Михайлович, — начал Денневитц, когда пустую посуду на столе сменила очередная серия чаю с баранками, — по итогам услышанного вы придёте к тем же выводам, что и мы с Дмитрием Антоновичем, или поразите нас чем оригинальным?

Наше с тёзкой мысленное совещание много времени не заняло. Оригинальностью мы решили пока что пожертвовать, для неё требовалось как следует всё обдумать, а это не ближайших нескольких минут дело. А выводы, которые можно было сделать в имеющихся условиях, и без того напрашивались сами собой.

— Прежде всего, — принялся излагать эти самые выводы дворянин Елисеев, — можно считать установленным, что Яковлев шпион, и шпион английский. Обстоятельства его похода к генералу Гартенцвергу убедительно показывают, что если и есть у Яковлева связи среди военных, то крайне слабые, а потому шпионаж против нашей армии не является для него главным занятием. Провал прошлогоднего заговора также о том свидетельствует, пусть и косвенно. Таким образом, единственным местом приложения усилий Яковлева остаётся создание всяческих, по возможности, серьёзных, помех деятельности Михайловского института, а единственным на сегодня известным нам источником сведений, которые он может получать о Михайловском институте, остаётся госпожа Волосова. Продолжение попыток найти исполнителя своих замыслов в преступном мире также говорит о том, что следует ожидать очередных действий Яковлева против меня лично, либо против Михайловского института.

— Что же, Виктор Михайлович, наши с Дмитрием Антоновичем выводы вы повторили и тем самым подтвердили, — заключил Денневитц. — Отдыхайте, о делах институтских поговорим завтра.

Так… Кто тут у нас подчинённый Денневитца? Правильно, дворянин Елисеев. Вот он пусть приказ своего шефа и выполняет, то есть идёт к себе в Троицкую башню и отдыхает. А мне надо подумать — уж очень много интересного было сейчас сказано. И ещё немало сказано не было…

[1] «Иваны» — в Российской Империи авторитетные профессиональные уголовники, аналог нынешних «воров в законе»