Двуглавый. Книга третья

Глава 34 О переодеваниях, перемещениях и многом другом

— Ты же понимаешь, что рано или поздно придётся поставить в известность Карла Фёдоровича? — а времена-то меняются… Раньше, помнится, такое обычно говорил я, а теперь вот тёзка.

— Понимаю, — согласился я. — Я тебе даже больше скажу: скорее рано, чем поздно.

— Почему? — нет, всё-таки сообразительность у дворянина Елисеева нужно ещё развивать и развивать…

— Потому что меня, скорее всего, надо будет перемещать в Михайловский институт, — а я что, я поясню, мне не жалко. — Если Эмма и ты сможете вернуть меня в моё тело, лучшего места для этого не найти.

— Но почему не в твоём мире? — не понял было тёзка, но тут же и опомнился. — Ах да, прости, не сразу подумал…

Ну вот, так уже лучше — хоть и не сразу, но сообразил, и сообразил правильно, молодец.

…Со дня исторической встречи с дочкой прошла уже неделя с небольшим, мы с тёзкой и Эммой за это время, спасибо Денневитцу, четыре раза перемещались ко мне, несколько сбив себе режим дня — спать в ночи перехода приходилось недостаточно, и часы сна мы добирали урывками, где и когда придётся. Ясное дело, никто не отменял дворянину Елисееву и госпоже Кошельной исполнения ими своих обязанностей в Михайловском институте — мы с тёзкой работали над полноценным учебным пособием по ускоренному внушению, в которое всё больше и больше превращались записи Хвалынцева и личный тёзкин опыт, Эмма возобновила обследование институтского персонала, пару раз задействовали тёзку и Денневитц с Воронковым, когда было кого допрашивать по делу Яковлева. Но главным для нас с Эммой стали походы в мой мир.

…Алинка за слова Эммы уцепилась, что и понятно — не обещав ничего конкретно, Эмма тем не менее дала моей дочке хоть какую-то надежду, а наши с тёзкой рассказы о том, чем мы занимаемся в Михайловском институте, раз за разом эту надежду усиливали. Алинка даже просила нас устроить ей экскурсию по такому замечательному учреждению, но мы быстро растолковали, что вряд ли она многое увидит в комнате отдыха и кабинете Эммы, а выпустить девчонку в институтские коридоры в таком виде… Институтская публика обалдеет, не сказать бы сильнее, люди Чадского обалдеют, конечно, тоже, но вряд ли это сильно помешает им поймать странно одетую красотку. Впрочем, в институт мы вместе с Алинкой разок телепортировались, просто чтобы она убедилась, что никто ей мозги не компостирует. Дочка осмотрелась в нашем любовном гнёздышке, в кабинете, поглядела в окно на ночную Москву тёзкиного мира, почти ничего не увидев, но удостоверившись в сильном отличии ночного освещения улиц рядом с институтом от привычного ей. Тёзка вообще загорелся желанием показать Алине Викторовне свои апартаменты в Кремле с видом из окна вместе, но я эти его хотелки жёстко пресёк, поинтересовавшись, что лично ему представляется более глупой и опасной затеей — временно оставить Эмму одну в чужом мире, взять с собой ещё и нашу подругу, или вообще приводить посторонних лиц в Кремль, что коллежскому регистратору Елисееву, кстати, было прямо и недвусмысленно запрещено. Далеко, конечно, не факт, что мы с первого же раза спалились бы, но, как говорится, незаряженное ружьё раз в год стреляет. Так что почти все межмировые контакты проходили в моей московской квартире.

Почему мы развивали и укрепляли эти самые контакты вместо того, чтобы скорее отправиться в Юсуповскую больницу и обследовать состояние моей тушки? Да всё потому, что дочка у меня девушка умная и практичная. За те два с небольшим года, что она там меня с внушающей уважение регулярностью навещает, только один охранник пропускает её, не спрашивая паспорта, и то, поступать так стал далеко не сразу. Уговаривать остальных пропустить без паспортов аж троих Алинка даже не взялась бы, а тот добрый малый, по её словам, сейчас в отпуске, следующее его дежурство состоится, как она прикинула, ещё через пару недель с чем-то, и за это время нам ещё следовало устранить другую проблему — тёзка с Эммой в своих одеяниях смотрелись бы в моей Москве пусть и не столь шокирующе, как Алинка в их столице, но ненужный интерес у окружающих один хрен вызывали бы.

В общем и целом, кстати, наши встречи поспособствовали устранению первоначальной прохлады между Эммой и Алинкой. Прохлада эта, должен сказать, была вовсе не односторонней — при общении в Михайловском институте Эмма пыталась выговаривать мне за ужасные Алинкины манеры, как и за её шокирующий своим бесстыдством внешний вид, и была поражена моими заверениями в том, что на общем фоне нашего с Алинкой мира дочка моя смотрится заметно лучше среднего уровня. Окончательно же сплотило прекрасную часть нашей команды самое активное участие Алинки в переодевании Эммы по образцам моего мира и некоторая накачка, что я предварительно устроил дочери.

— Алин, ты уж прости, что говорю тебе это при тёзке, — улучив возможность перекинуться с дочкой парой слов, чтобы не слышала Эмма, сказал я тогда, — но Виктор тоже в курсе. В общем, имей в виду, что если у нас получится вернуть моему телу моё же сознание, Эмма почти наверняка станет твоей мачехой. Я не о том, где и как будем жить мы с ней и ты — вместе или порознь, здесь или там, я о самом факте.

— Мачеха? — Алинка призадумалась. — Хм, а что, я не против… Да, не против, пожалуй, это будет даже прикольно.

Вот после этой вводной Алинка и вызвалась помочь Эмме приодеться по-нашему. Эмма, правда, принялась было горько жаловаться,что не может в нынешнем своём виде составить Алине Викторовне компанию при походе в магазин, да и других проблем увидела немало.

— Вы, Алина Викторовна, меня уж простите великодушно, но я ума не приложу, что мне подойдёт, хотя в любом случае, простите ещё раз, это было бы не то, что носите вы, — своё нежелание одеваться подобно моей дочери Эмма обставила всей возможной в данном случае вежливостью, но само это нежелание обозначила твёрдо и однозначно. Услышав в ответ, что никуда идти и не придётся, она сначала ничего не поняла, но тут Алинка села за ноутбук…

Что и как происходило с подбором одежды для Эммы, мы с тёзкой не видели — Алинка выгнала нас на кухню, благо, не так оно было и сложно при нашем состоянии в одном теле, но когда дамы пришли объявить нам свободу, по безумному лицу Эммы и её горящим глазам стало понятно, что интернет-шопинг поверг нашу подругу в состояние, промежуточное между шоком и эйфорией.

— Набрали добра? — поинтересовался я.

— Пока только заказали, — хихикнула Алинка и окинула дворянина Елисеева оценивающим взглядом. И вот что это, спрашивается? Так и этак прикинув, я всё же решил, что уж всяко не ответная симпатия, скорее всего, Эмма поделилась некоторыми особенностями наших с ней отношений. Ну да, проблему шмоток они как раз и решали, а о чём ещё беседовать дамам, как не о шмотках и о мужиках?

Ну да, устроил я потом уже в Михайловском институте Эмме допрос с пристрастием, она и призналась, что рассказала Алинке о романе с её отцом, а заодно и с его тёзкой, раз уж так сложилось, что они оба существуют в одном теле. Спокойная реакция моей дочки Эмму не то чтобы так уж и шокировала, но удивила, не без того. Правда, ещё больше Эмму обрадовало, что Алинкина реакция оказалась доброжелательной, мол, если папе с вами хорошо, то рада за вас обоих, а что его тёзка тоже участвует, ну как же без него, если так получилось.

Но это, как я сказал, было потом. Пока же после подбора одежды для Эммы ноут занял я и мы с тёзкой быстренько, не в пример дамам, нашли во что одеться ему. Он, правда, поначалу захотел было себе костюм, чуть более подходящий для нашего времени, чем тот, что на нём, но я эти его хотелки обломал из экономических соображений, и в итоге мы остановились на усреднённо-повседневном варианте на джинсовой, если можно так выразиться, базе.

Следующий поход в мою квартиру мы устроили в день, когда должны были доставить покупки, и снова нам с тёзкой пришлось сидеть на кухне, пока дамы превращали комнату в примерочную. В этот раз, однако, Алинка, добрая душа, скрасила нам ожидание, выставив пару бутылок пива. Пиво наше дворянину Елисееву понравилось, пусть и оказалось для него непривычно крепким, [1] но с ветчиной и колбасой из кремлёвского буфета тёзкиного мира, а также с чипсами из мира моего пошло вообще на ура. Но не успели мы насладиться послевкусием, как нам объявили амнистию и позвали в комнату…

Помнится, когда Эмма отбросила образ старомодной дамы, у дворянина Елисеева аж дух перехватило. Но куда больший шок испытал он, увидев нашу подругу после преображения, устроенного ей Алинкой. Хех, было от чего… Широкая юбка ниже колен, лёгкая блузка, коротенькая курточка, туфли на низком каблуке, чулки — всё, как я понимал, не шибко дорогое, но вполне себе пристойного вида и качества. К этому Алинка прибавила ещё сумочку и соорудила Эмме более-менее современно выглядевшую и, как по мне, очень даже удачную причёску. Ну, что со вкусом у дочки полный порядок, я всегда знал, но тут Алинка превзошла саму себя. Тот самый случай, когда, что называется, ни убавить, ни прибавить.

— У нас, между прочим, еда кончается, — с хитрой улыбкой выдала дочка. — Нет желания пройтись до магазина?

Желание, разумеется, тут же и появилось, причём у всех, даже я захотел прогуляться, наконец, по своей Москве, пусть не в своём теле и недолго. На улице Эмма с тёзкой вели себя по-разному — если дама поначалу пыталась отслеживать, как реагирует на неё здешняя публика, но быстро убедилась, что никак, и принялась рассматривать, во что одеты другие люди, то тёзка старательно разглядывал автомобили, испытывая настоящий шок от их непривычного дизайна, и едва ли не больший от изрядного их количества.

Сразу несколько поводов для футурошока поджидали наших иномирных гостей в магазине. Ассортимент продуктов, их упаковка, считывание штрих-кодов на кассе — Эмма и тёзка проявили просто чудеса героизма, воздерживаясь от охов-ахов, но оплата с телефона защиту наших гостей пробила насквозь, и стоило выйти за порог, как начались расспросы. Что-то отвечала голосом Алинка, что-то я мысленно растолковывал тёзке, в общем, справились общими усилиями. Дома, правда, пошла вторая серия — теперь Эмму с дворянином Елисеевым интересовало соотношение цен с доходами, но и этот приступ любопытства мы с дочкой кое-как удовлетворили, а потом Алинка перешла в контрнаступление, желая оценить уровень жизни тёзки и Эммы. В итоге пришли к выводу, что вполне неплохо жить можно и там, и здесь, но со своими плюсами и минусами.

…На нескромных желаниях в отношении Алинки я поймал тёзку далеко не сразу — товарищ, отдам ему должное, тщательно их от меня скрывал. Но поймал — всё-таки делать рейды в тёзкино сознание у меня получалось лучше, чем это удавалось дворянину Елисееву с моими мозговыми закоулками. Устраивать по этому поводу скандал я, однако, даже не пытался. Почему? Ну, во-первых, меня бы, говоря откровенно, удивило, если бы таковых желаний у тёзки не появилось — дочка у меня красивая, хоть что-то хорошее от матери унаследовала, и по-мужски я тёзку понимал. Во-вторых, меня это устраивало — тёзка, как бы я его иной раз не критиковал, далеко не дурак, поэтому отдаёт себе отчёт в том, что эти его желания так и останутся несбыточными мечтами, причём мечтами, которые следует старательно прятать, пока мы с ним существуем в одном теле. А из этого следовало, что, в-третьих, дворянин Елисеев остро заинтересован в том, чтобы моё сознание поскорее отправилось, так сказать, по месту официальной регистрации, ведь в таком случае он получит не только возможность приударить за Алиной Викторовной, но и, что он, по идее, должен рассматривать как вполне возможный вариант, моё благосклонное к этому отношение. Ну это, конечно, если он будет помогать Эмме работать с моими и своими мозгами. А он помогать будет, потому что смотри пункт предыдущий.

И да, уж перед самим собой не буду кривить душой — если у него и Алинки всё срастётся, я противиться не стану, меня такое развитие событий более чем устроит. Если получится воссоединить мои тушку и душку, у меня уже появились кое-какие планы на такое светлое будущее, и межмировая любовная связь их осуществлению только поспособствовала бы. Но пока об этом думать рано, так что пусть тёзка ещё помается. Тут вообще главное, чтобы и он стал дочке интересен. Я, конечно, такому развитию событий готов и содействовать, причём содействовать активно, но это только в случае успеха моей реанимации.

Тем временем вернулся из отпуска договороспособный охранник, и настал, наконец, день, когда Алинке удалось уговорить его пропустить вместе с ней неожиданно оказавшихся проездом в Москве родственников, так и не привыкших постоянно носить с собой удостоверяющие личность документы, как это распространено среди москвичей. Алинка заливалась соловьём, я ей всячески подпевал, тёзка безмолвствовал на заднем плане, Эмма вообще ничего не понимала, поэтому изображать пребывание в полном расстройстве ей было не нужно, она именно так и выглядела, и повелитель турникета не устоял. В конце концов, у самой Алинки паспорт на сей раз имелся при себе, а её родственники из Пскова были явно старше четырнадцати лет, то есть под ограничение возраста посетителей не подпадали. У дежурной медсестры вопросов уже не нашлось, наоборот, она сама дополнила стандартные вопросы дочери о состоянии отца столь же стандартными ответами и даже не стала провожать Алинку в палату — девушка тут почти своя, всё уже знает.

— Пап, к тебе дядя Витя и тётя Эмма, — Алинка рассказывала, что всегда говорит с отцом, пусть он и не отвечает. Врачи, мол, считают, что такие разговоры могут быть для коматозных больных полезными и уж точно не наносят им вреда. Ну и на видеозаписи всё должно выглядеть как обычно, даже при необычном количестве посетителей. Где именно расположена камера, Алинка сказала заранее, и вместе с дворянином Елисеевым как бы случайно встала так, чтобы никто из зрителей записи не увидел, как тёзка с Эммой берут больного за руки с двух сторон.

Пытаться мысленно подглядывать за тем, что видят целители, как оно бывало с Воронковым и обследованием пациентов лечебницы в Косино, я не стал, хватило впечатлений от увиденного живьём… Зрелище, прямо скажу, и так-то безрадостное, а уж с аппаратом ИВЛ, [2] трубками капельниц и прочим антуражем вообще тягостное. Тёзке и Эмме тоже стало заметно не по себе, уж это я чувствовал, но столь же ясно чувствовал и то, что ни на решимости дворянина Елисеева, ни на профессиональном интересе целительницы оно никак не отразилось.

Писк какого-то контрольного прибора, название которого я не знал, прозвучал неожиданно громко, все мы аж вздрогнули. Прибежала медсестра, молча глянула на прибор, молча убежала, минуты через полторы вернулась с врачом.

— Могу вас поздравить, — сказал доктор. — У больного впервые проявилась хоть какая-то реакция. Конечно, говорить об улучшениях пока преждевременно, но вы обязательно приходите ещё, на наши процедуры он никак не реагировал, а ваши разговоры отклик у больного вызвали.

Разумеется, Алинка обещала приходить, да и намёк врача, что хорошего понемножку и на сегодня хватит, поняла правильно.

— Не могу ничего сказать относительно возвращения сознания вашего отца из тела Витень… Виктора в его собственное, но что само его тело восстановить получится, обещать готова, — твёрдо сказала Эмма, едва мы вышли на улицу.

Глаза дочки засветились надеждой, но разума Алинка не потеряла.

— А с сознанием тогда как? Неужели папа так и останется… овощем? — спросила она и, видя, что Эмма её не поняла, разъяснила: — Ну, овощ, человек вроде жив и где-то даже здоров, но сознания нет?

Эмма лишь медленно покачала головой.

— Не знаю, Алина Викторовна, не знаю… Но мы постараемся. Очень постараемся. Уж это я вам гарантирую. И, как я понимаю, в любом случае стараться нужно не здесь…

[1] В Российской Империи пиво с содержанием алкоголя более 4% было редкостью, большинство производимых сортов имели крепость от 1,5% (да-да, прямо как у кваса) до 3,8% алкоголя.

[2] Искусственная вентиляция лёгких