Двуглавый. Книга третья

Глава 26 О планах на будущее и текущей работе

Очередной день коллежского регистратора Елисеева начался так же странно, как закончился день вчерашний. Вчера тёзка пропустил доклад Денневитцу, и пропустил не по своей вине — Карла Фёдоровича не было на месте, и его секретарь передал Виктору Михайловичу начальственное распоряжение написать рапорт о событиях дня, после чего сегодня отдыхать, а завтра продолжать работу в Михайловском институте в соответствии с ранее полученными указаниями. Мы с тёзкой рассудили, что если он и понадобится начальству, оно его уж всяко разыщет, и отправились выполнять приказ.

Как раз в ходе этого выполнения наиболее вероятная причина отсутствия шефа и обнаружилась — в вечернем выпуске «Московских ведомостей» дворянину Елисееву попался на глаза довольно странный некролог, где сообщалось о смерти генерал-майора Николая Львовича Гартенцверга. Я как-то ещё при жизни успел от официальных некрологов отвыкнуть, ничего странного в короткой заметке не увидел, вот и пришлось тёзке разъяснять мне, что именно заставило его оценить некролог именно так. Послушав товарища, я вынужден был его правоту полностью признать: ладно ещё, что не упоминалась причина смерти, это объяснить как-то можно, но вот ни слова о времени и месте панихиды и похорон — для здешней прессы такое смотрелось действительно странно.

М-да, к фактическому отстранению коллежского регистратора Елисеева от участия в розыске Яковлева мы успели уже привыкнуть, даже я перестал гадать о причинах такого непонятного положения, как и том, что за место отведено тёзке в планах Денневитца по поимке этого неуловимого деятеля, а тут вот напомнили, понимаешь… Когда тёзка заснул, я попытался над этими вопросами поразмышлять, но ни одна умная мысль меня посетить не изволила.

Утром странности продолжились уже в Михайловском институте — отправившись по прибытии к Кривулину, тёзка с некоторым удивлением выслушал директорского секретаря Вильберта, поведавшего, что Сергей Юрьевич сегодня отбыл по делам и возвращение его ожидается уже после обеда. И снова пригодились мудрые распоряжения надворного советника Денневитца, выстроившего для дворянина Елисеева градацию приоритетов, так что тёзка двинулся прямиком к Эмме.

Подругу нашу мы застали в лёгкой задумчивости, и я немедленно принялся выяснять причину такого её состояния. Всё оказалось просто — потратив вчерашний день на предварительное обдумывание предстоящей работы, Эмма наткнулась на весьма, как она считала, вероятную проблему, её в ходе этой самой будущей работы ожидавшую.

Сам по себе план, что наметила себе Эмма, какой-то особой сложностью не отличался. По её мнению, если у кого-то, кто в настоящее время пребывает в ясном уме и твёрдой памяти, обнаружатся проявления в лобных долях мозга, подобные тем, что у пациентов лечебницы в Косино, именно этих людей можно будет с большой долей уверенности считать кандидатами в те самые пациенты, и, соответственно, брать их под особое наблюдение, а так же провести им превентивное, или, как его назвали бы в моём мире, профилактическое лечение.

Вот тогда она и считала необходимым участие дворянина Елисеева. И дело, как утверждала Эмма, тут было вовсе не в том, что ей требовалась тёзкина помощь в самих процедурах, наша подруга с известной долей самонадеянности полагала, что теперь уже в большинстве случаев справится и сама, так что помощь ей нужна была несколько иного рода. Эмма полагала, что участие, не так даже важно, деятельное или не особо, в обследовании и лечении чиновника дворцовой полиции окажет на институтских сотрудников должное впечатление, они, стало быть, проникнутся серьёзностью происходящего и уклоняться от осмотра не попытаются.

— Да? Думаешь, кто-то попробует отвертеться? — удивился я.

— Почти уверена, — усмехнулась она. — Я нашу институтскую публику знаю, обязательно несколько таких найдётся. Так что, Витя, поможешь? — обратилась Эмма напрямую к тёзке.

— Да помогу, конечно, — согласился он. — Только, если кто особо упорствовать будет, лучше, наверное, господина ротмистра позвать…

Шутка, прямо скажем, не самая остроумная, но посмеялись мы от души.

— Есть, кстати, способ и получше, — отсмеявшись, добавил я.

— Сразу Карла Фёдоровича пригласить? — Эмма не сразу сообразила, что я уже всерьёз.

— Вот ещё, — отмахнулся я. — Всё равно, что из пушки по воробьям стрелять. Мы сейчас записи Хвалынцева разбираем, вот я и думаю: а если на таких упорствующих внушением воздействовать?

— Хм, а может, и понадобится… — Эмма ненадолго задумалась. — Спасибо, что напомнил. Ты, кстати, про ментальную защиту не забыл ещё?

— Да нет… вроде бы, — вопрос оказался неожиданным, для меня даже больше, чем для тёзки, поэтому дворянин Елисеев с ответом успел первым.

— Вроде бы⁈ — Эмма натуральным образом возмутилась. — Вспоминай!

— Думаешь, найдутся такие, кто попытается применить? — сообразил я.

— Боюсь, что найдутся, — подтвердила она. — И нам тогда придётся как-то её обходить или даже преодолевать.

М-да, хорошо, что Эмма подумала об этом заранее. Что ж, кто предупреждён, тот и вооружён, будем готовиться и к такому варианту. Тёзке и правда надо освежить свои знания и навыки в этом, заодно, если что, будет у нас исторический шанс попрактиковаться во взломе ментальной защиты, глядишь, когда и пригодится.

Оставить столь ценное замечание Эммы без должной благодарности я посчитал неприличным, перехватил у тёзки управление телом и принялся проявлять вежливость. Дама, надо полагать, тоже считала такое проявление признательности честно заслуженным, и с охотой на мои приставания отозвалась. Всё произошло быстро, но сильно и ярко, в себя мы пришли тоже уже через недолгое время, такая вот короткая вспышка, украсившая радостью и счастьем самый обычный день… Мы ещё сходили в столовую дополнить полученное удовольствие чаем со сладостями, и в секретное отделение дворянин Елисеев отправился почти что счастливым…

— Как ваши успехи, Виктор Михайлович? — с тетрадью Хвалынцева мы закончили как раз к обеду, и надо же было случиться такому совпадению, встретили Кривулина в столовой, куда и отправились подкрепиться после трудов праведных.

— Работаю, Сергей Юрьевич, работаю, — что и как сообщать директору, мы с тёзкой пока не определились, и потому дворянин Елисеев решил отделаться нейтрально-расплывчатым ответом. — Не так оно просто, должен признаться…

Директор миролюбиво согласился. Кривулин вообще выглядел довольным жизнью и собой, нам даже интересно стало, с чего бы вдруг. Впрочем, не так оно сейчас было и важно, скорее всего он сам потом расскажет, а нет, так всё равно как-нибудь выясним. Для нас больший интерес представляло другое — разобравшись с дыхательными упражнениями, описанными Хвалынцевым, дворянин Елисеев загорелся желанием в них попрактиковаться, и мысленно прикидывал, на ком именно испытать потом силу внушения. Сам Кривулин отпадал, он всё же силён как раз в ментальной защите, поступить так с Эммой для нас даже вопрос не стоял, так что вариантов оставалось всего два — Чадский или кто-то из институтских работников, как оно было в своё время с учёбой у Хвалынцева. А нет, не два, вместо самого Чадского можно ставить опыты на ком-то ещё из секретного отделения. Этическая сторона тут, конечно, заметно хромала, но если внушать этим людям что-то не затрагивающее их честь с достоинством и не требующее каких-то серьёзных физических нагрузок, то…

Пока дворянин Елисеев упражнялся в подведении солидной теоретической базы под практическое применение известного постулата о том, что цель оправдывает средства, Кривулин закончил с обедом, пожелал Виктору Михайловичу приятного аппетита и откланялся, мягко напомнив тёзке о встрече в конце дня. Тёзка же продолжил насыщать свой молодой организм питательными веществами и уже за десертом — кофе с пирожными — выбрал-таки подопытного, воздействие на которого уж точно не вызвало бы мук совести ни у него, ни у меня. Оставался, правда, вопрос, насколько оно получится, всё же именно таким воздействием внушением он не занимался даже с Хвалынцевым, но пока что дворянин Елисеев был настроен оптимистично, мне же ничего не оставалось, как этому его настрою поверить.

В общем, за бумаги Хвалынцева тёзка засел в самом прекрасном расположении духа, каковое, однако, по мере погружение в изучение тех бумаг постепенно улетучивалось и уже довольно быстро пропало совсем. Причина столь сильной перемены настроения лежала на поверхности, причём в прямом смысле — на поверхности письменного стола. С записями в тетради мы с тёзкой закончили, и теперь нам предстояло разбираться с теми самыми записками, обрывками и клочками, которые при начале работы мы оставили на потом. И вот это самое «потом» наступило, а с ним наступил кошмар…

Разбор этих разрозненных записей вгонял дворянина Елисеева в тоску и уныние, у меня же всё больше и больше росло желание воскресить Хвалынцева и убить его ещё пару-тройку раз, причём убить так, чтобы тот самый удар стулом по черепу выглядел проявлением небывалого милосердия. Откуда вдруг такая кровожадность? А вам не приходилось собирать паззл из коробки, где часть фрагментов куда-то потерялась и их заменили кусочками из неизвестного числа совершенно других наборов? Мне, к счастью, тоже пока не приходилось, но вот сейчас мы с дворянином Елисеевым занимались примерно тем же. Даже просто разложить эти писульки по темам оказалось делом весьма заковыристым — некоторые листки, те, что покрупнее, содержали записи на две-три разные темы. В общем, единственное, что мы успели понять к тому времени, когда тёзка начал ощущать свою голову тяжёлой, квадратной и наполненной чем угодно, но не мыслями, а я придумал Хвалынцеву то ли тринадцатую, то ли четырнадцатую казнь, так это то, что примерно треть этих записок представляла собой черновики ко многим записям в знакомой нам тетради. Если кто будет возмущаться тем, что даже такой невыразительный результат мы с дворянином Елисеевым искренне считали своим успехом и достижением, пусть попробует сам, а мы тихонечко позлорадствуем.

Сдав в секретное отделение папку с бумагами Хвалынцева, тёзка попросил у Чадского дать ему поговорить по телефону без других слушателей. Изображать оскорблённую невинность и задавать вопросы ротмистр не стал, видимо, уже был предупреждён на такой случай, и оставил коллежского регистратора Елисеева в своём кабинете одного, выйдя в приёмную. Дождавшись соединения с Денневитцем, тёзка коротко доложил о находке в записях Хвалынцева описания ранее лично ему неизвестной практики, связанной с подготовкой к внушению, и спросил, сообщать ли о том Кривулину. Карл Фёдорович сообщить дозволил, но от подробного доклада и написания рапорта сегодня вечером коллежского регистратора Елисеева это не избавляло.

Директора Михайловского института тёзкино открытие ожидаемо порадовало, Кривулин рассыпался в благодарностях и даже пообещал дворянину Елисееву некое поощрение его трудов, не уточнив, однако, в чём именно будет оно выражаться. Осталось только заскочить к Эмме, просто попрощаться, потому как задерживаться сегодня Денневитц не велел, и отбыть в Кремль.

— Не вижу необходимости, — нашу с тёзкой идею применить внушение к помощнице Эммы, чтобы заставить Волосову выдать свои связи с Яковлевым и Кривулиным, надворный советник с ходу отверг. — Про её связь с Яковлевым мы и так знаем, как знаем и то, что связь эта не предусматривает знания Волосовой места пребывания своего нанимателя. А то, что она присматривает за Эммой Витольдовной по просьбе Сергея Юрьевича, мне Александр Андреевич уже подтвердил.

Хм, ничего себе Чадский работает! За день всё разнюхать — это ж уметь надо! Хотя нет, скорее всего, ротмистр знал и раньше, просто не сообщал Денневитцу. Интересно, кстати, а самому жандарму Юлия Дмитриевна на свою начальницу тоже стучит? Он-то ведь участвует в её разработке… Что-то не вхдохновляет меня такая вероятность, никак не вдохновляет. Нет, я понимаю, двойные агенты — один из стандартов работы спецслужб, но в данном конктретном случае это как-то уж очень нехорошо попахивает, пованивает, я бы даже сказал…

— Эмме Витольдовне пока не говорите, — напомнил Денневитц своё прежнее на сей счёт распоряжение.— Завтра, кстати, можете у неё в институте остаться, — подсластил он пилюлю, — нам с Дмитрием Антоновичем всё равно не до институтских дел будет. Генерал Гартенцверг застрелился, — да уж, прав был тёзка насчёт странного некролога, ещё как прав!

Забавно, но вариант с самоубийством генерала, в отношении которого военные просто обязаны были начать повторное расследование, ни тёзке, ни мне в голову почему-то не приходил, и сейчас на тёзкином лице, должно быть, отражалось искреннее удивление. Но с тем, что смерть генерала Гартенцверга стала причиной отсутствия шефа на месте вчера вечером и сегодня с утра, мы, значит, не ошиблись. Что ж, и то хорошо…

— Генерал оставил письменное признание в убийстве подпоручика Лиходейцева, — продолжил Денневитц, — и в его бумагах найдены такие, что представляют интерес по нашим делам. Его превосходительство договорился с военными относительно нашего участия в разборе этих бумаг и передачи нам тех из них, что касаются розыска Яковлева.

Так, «его превосходительство» — это, стало быть, о генерале Дашевиче, кремлёвском коменданте и начальнике дворцовой полиции.

— К сожалению, иметь дело с военными всегда нелегко, — посетовал Денневитц, — но делать нечего, придётся. Ладно, Виктор Михайлович, пишите рапорт и идите отдыхать. Как продвигаются дела у Эммы Витольдовны, напишите тоже, на Сергея Юрьевича и Александра Андреевича, как я понимаю, тут лучше не полагаться. А вашу затею с внушением мы ещё испробуем, только позже и не на Волосовой, — добавил он напоследок немного бальзама на тёзкину душу, как и на мою тоже.

Да уж, не зря у Эммы зуб на свою помощницу вырос, не зря. Женское чутьё, конечно, никакой разумной оценке не поддаётся, но работает, по крайней мере, в нашем случае, исправно. И, кстати, то, что подруга наша больше эту тему пока не поднимала, вовсе не значит, что она забыла, а потому вопрос, продолжать ли исполнять приказ Денневитца ничего ей не говорить или всё же нарушить, встал сам собой, вызвав у нас с тёзкой короткую, но оживлённую дискуссию. Коллежский регистратор Елисеев считал, что надо исполнять — то ли привычка к дисциплине работала, то ли не забыл, как в своё время на доверии Анечке Фокиной обжёгся, а скорее, то и другое вместе переплелось и взаимно умножилось. Я, привыкший к куда большей свободе в своих действиях, больше склонялся к тому, что приказом этим в наших условиях можно и пренебречь, но прекрасно понимал — последствия такого пренебрежения зависели не только от нас с тёзкой, но и от того, как поведёт себя Эмма, получив подтверждение своих подозрений. Женская мстительность, она, знаете ли, такая же объективная реальность, как женское чутьё, только вот непредсказуемости в ней на порядок, а то и на два побольше будет, и я не исключал, что наша дама может отчебучить что-нибудь такое, что скрыть от начальства неприглядный факт разглашения служебной тайны у нас с тёзкой после этого уже не выйдет. Вот только реакция Карла Фёдоровича на такое нарушение может обернуться для тёзки неприятностями по службе, а тогда поплохеет нам обоим. Правила мозгового общежития мы с дворянином Елисеевым соблюдать привыкли, поэтому до скандала не дошло — пусть и поспорили, местами на повышенных, но в итоге сошлись на том, что действовать будем по обстановке.